Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

В детинце Чернигова воняло гарью, и причина совсем не в отсутствии новых печек. Будь моя воля, я бы остановился на ночлег в поле, но Иван Васильевич из упрямства и политико-символической целесообразности решил ночевать здесь.

Атмосфера удручающая: центр города выдержал пламя, но это дорого ему стоило. Потемневшая от жара и копоти известка полопалась, но не осыпалась. Деревянные надстройки, галереи, кровли – все превратилось в валяющиеся под ногами обугленные балки и уголь. Ступать нужно было осторожно – под углем и золой прятались железные скобы и гвозди. Как и по всему Чернигову, каменный храм спас кусочек своей паствы.

Но не только он – когда в детинец мощной рекой хлынули Государевы инженерные войска, принявшись разбирать завалы, из подвалов и погребов вытащили десятки черных от копоти и пережитого людей. То же самое происходило по всему городу – здесь уже помогала вся армия, потому что сердце людское – не камень, и сотворенный Сигизмундом ад больно ударил даже по много пережившим людей. Одно дело – когда в Астрахани, для устрашения и назидания…

Твою мать, да не моя это вина!

Зажмурившись, я потер щеки ладонями, встряхнулся и вошел в княжескую горницу, сгоревшую крышу которой успели заменить натянутой изнутри тканью шатров. Преобразили Государевы слуги и остальное, нашлепав на закопченные стены и очищенный от углей пол ковров и заменив мебель на «походную».

На лавке у левой стены сидел укутанный в одеяло мужик лет сорока с мокрой русой бородой и волосами. Их отмыли, но лицо не получилось – на щеках и лбу следы копоти. Пустой взгляд направлен в ковер на противоположной стене – тяжело пришлось боярину Федору Михайловичу, которого спасла подклеть. Спасла, но не без цены – очень много страха пережил, и даже с молитвой это не проходит бесследно.

Там же, слева, на другой лавке расселись понурые – а как в сожженном дотла городе радоваться? – Захарьины-Юрьевы и Курбский. Напротив – тихо шепчущий молитву Сильвестр и Иван Михайлович Висковатый. Полный набор «полевого политико-дипломатического штаба» за минусом оставшегося в Москве «на делах» Адашева. Получается, я пришел предпоследним.

– Садись к нам, Гелий Далматович, – заметил меня Висковатый.

Любит меня глава Посольского приказа, ценит за глобальное видение исторического процесса и знания обо многих народах Земли. Поверхностные, но у него и таких раньше не было. Ну а мне Иван Михайлович просто симпатичен.

Местничество в такой ситуации и таком составе теряет силу, поэтому я подошел к правой лавке и остановился около Сильвестра, с поклоном попросив:

– Благослови, батюшка.

Дополнение к благословению Силуанову не помешает – очень на душе сейчас тяжко.

Новость о том, что Сигизмунд после своего ублюдочного поступка не уплыл в Киев по Днепру, а встал лагерем под Любечем, прибыла к нам четыре часа назад. Сейчас уже вечер, солнышко вот-вот начнет опускаться за горизонт, и час назад прибыл гонец от Сигизмунда, послушать которого мы сейчас и собрались.

– Государь далее идти хочет, – шепнул мне Висковатый.

Не про битву грядущую и не про Киев слова сии, и больше всего мне сейчас хочется иронично всплеснуть руками «Ну еще бы он не хотел!».

– Государь наш хорошо знает, куда повернуть силу, – вздохнул я вместо этого. – Крепко укреплением Руси и выгрызанием достойного для нее места в большом мире озабочен.

Висковатому хватило этого завуалированного «попробую с ним поговорить». Хорошо понимает Иван Михайлович, с какими врагами придется столкнуться, если «настоящая» Европа поймет, что удобная польско-литовская прослойка более не ограждает их от подозрительно быстро набравшей силу Руси – непреодолимую регионально, никчемную абсолютно.

Царь вошел почти сразу после моего ответа Висковатому. На лице его лежала глубокая тень, и я знаю, что он даже сейчас, про себя, молится о милости к душам сгоревших людей. Людей, которых уже считал своими. Вот для него точно Астрахань «совсем другое». Здесь – не «сжег врагов и их семьи в назидание». Здесь – «враг сжег тех, кого мне самим Господом доверено защищать».

Не заметив наших поклонов, Царь в покрытых копотью сапогах широким шагом добрался до трона и коротко велел слугам:

– Ведите поляка.

Гонца в самом деле по плану должны «вести». Вести через выжженный город мимо разгребаемых завалов и спасенных из-под них мертвых и едва живых людей. Через превращенный в пункт сбора и оказания первой помощи двор детинца. Через его воняющие гарью коридоры. Государь хотел показать «поляку» и через него Сигизмунду, что сжечь Чернигов можно, но невозможно помешать Руси установить здесь порядок.

Красиво, в вишнево-золотые цвета одетый гонец в плаще и шапке с пером не удостоился формального представления: дружина из сопровождения просто открыла дверь и буркнула «туды иди». На высоту гордо задранного подбородка и отказывающиеся смотреть на окружающую его реальность глаза это, разумеется, совсем не повлияло. Сократив свою часть дипломатического регламента, гонец отвесил Государю земной поклон, получил в ответ сухое…

– Говори, добрый молодец.

…И взялся за работу:

– От имени короля Речи Посполитой, короля польского и великого князя литовского Сигизмунда передаю слово его королевской милости, – сообщил он профессионально-пафосным тоном и заявил. – Король не желает более жечь города!

Ковры и ткань на потолке впитали голос гонца без остатка, но последняя его фраза болезненным эхом царапнула по самой душе. Гуманист у нас Сигизмунд, «более жечь» не желает. Уверен – не ложь сие, просто дело тут не в желании-не желании, а в политической целесообразности. Один Чернигов в качестве акции устрашения экзистенциального врага шляхта поймет, а на втором сожженном городе невольно задумается – «а не мои ли владения Его Величество сжечь изволят в следующий раз?».

– Король скорбит о пролившейся христианской крови, – продолжал гонец. – Но война есть война, и всякое промедление лишь множит страдания невинных. Посему король желает положить конец разорению земель и предлагает решить дело честно, в поле, оружием против оружия.

Красивые слова из уст красивого гонца своей неуместностью здесь и сейчас словно рвали ткань самой реальности, силясь смешать несмешиваемое.

– Король ждет Великого князя Московского на Днепре, у Любеча. Там, на поле великой битвы прошлого, решится, кому владеть этой землей по Воле Господа! – закончил «передачу» гонец.

Как обычно, право Ивана Васильевича зваться «Государем всея Руси» Сигизмунд ставит под сомнение.

– Приду, – буркнул Государь, и гонец от греха подальше поспешил свалить, не забывая об уважительных поклонах. – Ступай, князь, – обратился Царь к Курбскому. – Готовь людей. По плану выступаем, недаром о Любече и битве в полях мыслили.

– Да, Государь! – подскочил со скамьи Курбский.

* * *

План Сигизмунда был очевиден и напрямую продиктован выбранным им полем битвы. Физически, ландшафтом – не встать на высоком правом берегу Днепра, развернувшись фронтом от реки и имея её слева (если смотреть от нас) и в тылу, смог бы только полный кретин. Ну или уверенный в плане, своем войске и пригляде Господа Иван Васильевич.

Поляки встали великолепно: левый фланг прикрыт Днепром, который частично защищает и тыл. Справа их «подпирает» труднопроходимая местность: овраги, болотца и леса. Перед польскими позициями – пологая нисходящая ровная местность, идеальная как для собственной атаки, так и для отражения атакующего врага. В числе прочего – огнем пушек, ручного «огнестрела» и катапульт. Пристрелянных пушек и катапульт – фора по времени у врага была значительная.

Наш левый фланг тоже прикрывает Днепр – не рекою, но поймами и болотистыми протоками. Пролезть можно, но очень не хочется. Правый наш фланг подпирают леса и овраги. Там пролезть тоже можно, и увереннее, чем слева, поэтому там, под прикрытием лесов и оврагов, расположился классический «засадный полк».

Ночью, к началу которой мы сюда прибыли, поле боя выглядело не так: скрытое туманом, тихое, с далекими, едва различимыми пятнами самых больших костров в польском стане. Нормального полевого лагеря разбивать не было смысла. Пока способная к этому часть воинов отсыпалась после марша, инженерные войска и мои обозники впахивали как проклятые.

Прежде всего – геометрия. Специально обученные люди Курбского споро объехали поле, разметив контуры будущих работ. Дальше – лопаты. У меня был огромный искус еще тогда, в Крыму, когда армия и «инженеры» по древнему принципу «чем бы солдат не занимался…» всю зимовку в Крыму подвергались бесчеловечной муштре, посоветовать Курбскому нормальные окопы с посаженными в них стрельцами, но благоразумие вовремя взяло верх: какие, к черту, окопы? Разве что конница вражья копыта переломает.

Но лопаты и без окопов неотъемлемая часть армии: землекопы усердно пахали, образуя неглубокие «рвы» для установки в оные «стационарных» щитов-павез, колес телег «гуляй-города», сотен предусмотрительно заготовленных рогатин и древесных «ежей».

Параллельно, на правом фланге, подбирался поближе к врагам «засадный полк», а в арьергарде поднимались в небо пара первых, наблюдательных шаров. Все еще нет у меня оптики, как и миллиона других важных штук, требующих дать мне спокойно посидеть в Мытищах годик-другой! Спасибо Ивану свет Васильевичу за геополитические амбиции! Ишь ты, дальше он идти хочет!

Кобылка подо мной всхрапнула, и я привычно успокоил ее, погладив по шее. Мне тоже не нравится вдвоем с Иваном Васильевичем в сопровождении одной только малой дружины ехать на середину поля битвы и общаться с выехавшим нам навстречу Сигизмундом. У меня здесь с самого начала так – понятно же, что битвы не избежать, зачем вообще время на переговоры тратить? Ох уж этот феодализм.

Утреннее солнышко успело прогнать туман, но не справилось с противной, зябкой сыростью, пропитавшей шмотки под моими люксовыми латами. Доспех Государя – вообще шик: подогнанный под него Цареградский трофей из арсенала василевсов. В сравнении с ним французской работы (я уже неплохо набил глаз) латы Сигизмунда смотрелись откровенно чмошно, что Иван Васильевич выразил на своем ехидно ухмыльнувшемся лице, когда «делегации» встретились в центре поля и получили возможность рассмотреть друг дружку.

Сигизмунд держался прямо и уверенно, и ну совсем не выглядел злодеем – обычный бородатый дядька, который всю жизнь хорошо кушал и много махал сабелькой. Польский король окинул взглядом сначала Царя, затем – меня и начал тратить мое время впустую:

– Не ожидал, что князь Московский лично в поле выйдет.

Латынь, конечно же.

– Отчего бы новенькой броней не покрасоваться? – вернул Иван Васильевич подколку.

Сигизмунд скользнул по орлу на панцире Царя взглядом:

– Ромейская работа, – посмотрел Ивану в глаза. – Ромеи плохо заканчивали.

– Зато долго начинали, – парировал Царь и посмотрел на меня. – И кое-что оставили мне в наследство.

Правильно, цени меня.

Пауза вышла недолгой, но многозначительной. Я с легкостью выдержал тяжелый, испытующий взгляд Сигизмунда, и он заметил:

– Последний из Палеологов.

По маменьке Иван Васильевич Палеолог, а я-то по папеньке.

– В наши дружные ряды, худокровный мой друг Сиги, смуты не посеешь! – нагло улыбнулся я с высоты своей родословной.

Хладнокровие Сигизмунда на мгновение дало сбой. Уголок рта дернулся, глаза сузились, но к моменту, когда менее сдержанный поляк по правую руку от своего короля смог объяснить мне неуместность моих слов, Сигизмунд уже взял себя в руки. Царь заржал, и гнев «праворукого» на этом фоне вышел каким-то жалким:

– Как смеешь ты осквернять величие этого момента своим грязным ртом, проклятый Грек⁈

Я ему даже отвечать не стал, продолжая смотреть на Сигизмунда. Не вижу никого мельче королей, ничего личного.

– Ты слишком много себе позволяешь, – вынудил Сигизмунда ответить мой взгляд. – Для человека без короны.

– Ты под ней родился, маленький Сиги, – улыбнулся я еще шире. – Поэтому и не понимаешь, что в ней-то меньше всего себе позволить и можно. Государь, – демонстративно повернулся к Ивану Васильевичу. – Окажи мне милость великую, дозволь более с варварами не говорить, – глубоко поклонился.

Демонстрация лояльности и сокрушительная оплеуха, показывающая кто тут Рим.

Сигизмунд раздраженным жестом остановил попытавшегося было шагнуть вперед «праворукого» и попытался взять разговор под контроль, сообщив Ивану:

– Ты стоишь низко и далеко. Бояться наших пушек странно для того, кто называет себя Государем.

– Я стою на своем, – безмятежно ответил Иван Васильевич. – А вот тебе, вижу, за высоту цепляться приходится.

– Высота – признак дальновидности.

– Или страха понять, что под ногами кроме гордыни ничего нет.

Поняв, что словесную дуэль супротив Ивана Васильевича он не тянет, Сигизмунд предложил:

– Пусть рассудит поле. И Бог.

– Поле, – согласился Иван. – А Бог… Бог уже видел Чернигов.

Правящие персоны развернулись лошадиными задницами друг к дружке почти одновременно. Скользнув взглядом не по продолжающему полыхать от злости «праворукому», а мимо него – не вижу! – я поехал за Иваном Васильевичем. Туда, где выстроился стрелецко-пикинерский центр армии, над которым, на канатах, висели восемь обыкновенных воздушных шаров и три «дирижабля».

– Не больно-то он шаров твоих испужался, – заметил Государь.

– Глупый просто, – пожал я плечами. – Думает огонь даст ему победу сам по себе. Мы год им пользоваться учились, руку набивали, катапульты отлаживали. А у этих… – кивнул за спину. – Катапульты из учебников инженерных. По городу большому палить годится, по нам… – вздохнув, честно признал. – А как по нам – не понятно покуда.

– Ничего, скоро проверим, – пообещал Государь.

Глава 19

Корзина под ногами с привычным, мягким качком оторвалась от земли и медленно понесла нас с Уразом и экипажем в небо. Заметив, что впервые взлетающий над земной твердью пасынок цепляется за вплетенные в корзину кожаные ремешки до белых пятен на костяшках, а смотрит совсем не туда, куда надо, я аккуратно положил ему руку на плечо:

– Вниз потом насмотришься. Сначала – в стороны.

Сделав над собой видимое усилие, Ураз глухо ответил:

– Да, отец!

И принялся смотреть куда надо – по сторонам. Да еще и руку одну с ремешка убрал, показать, насколько ему не страшно. Молодец.

«Стороны» опускались гораздо медленнее куска земли прямо под нами, принимая в пути этакую «трехмерность» и позволяя увидеть больше. Леса, речушки, синяя лента Днепра, вражеская армия на холме…

– Ничего себе! – восхищенно выдохнул Ураз, жадно скользя глазами по панораме.

Дав пацану спокойно полюбоваться в пути, я махнул экипажу рукой – «достаточно», и набор высоты плавно прекратился. Крепящая нас к телеге веревка принялась натягиваться – «второй номер» флажком передал мою команду и на землю. Мягкий, привычный мне и непривычный Уразу толчок в момент, когда веревка выбрала слабину, заставил пасынка схватиться за ремешки с новой силой и – правильно! – посмотреть прямо вниз.

Потешный такой – устыдившись своего страха, он полыхнул ушами, отпустил ремешки, опустил руки и продолжил смотреть на такую далекую землю. Молодец.

– Насмотрелся на телегу? – хмыкнул я. – Давай теперь на интересное поглядим.

– Да, отец, – обрадовался Ураз тому, как ловко «скрыл» страх.

– Сперва давай на наших посмотрим, – я подыграл, указав рукой вниз и немного вперед. – Мы сейчас в арьергарде. Сие – центр нашего войска. По плану сюда придется основной конный удар Сигизмунда. Расскажи, что ты видишь.

Ураз пару минут смотрел на центр – не столько разглядывая его целиком, сколько пытаясь понять, что я от него хочу. Я не торопил – моим словам он поддакнет, но примет на веру, а я хочу проверить и развить уровень понимания. Лучшего места, чем здесь, для этого не найти: мы над схваткой, мы готовимся наблюдать процесс целиком, а не конкретную рубку в конкретном месте, и способность к такому очень легко применяется к другим сферам человеческой деятельности.

– Крепок, – решился начать ответ Ураз. – Щиты, рогатины, телеги спереди – это полякам привычно, но непривычно, что это повторяется. Часть первой волны авангарда наши стрельцы постреляют, часть разобьется о преграды, часть – поднимут на копья. Потом, быть может, пробьют передок, да только каждый раз повторять придется.

Кивнув – твердое «хорошо» – я велел:

– Запоминай термин – «эшелонированная оборона».

– Запомню, отец.

И он запомнит – «новоязы» ему нравятся.

– Теперь давай далее, – указал я левее.

– Наш левый фланг выглядит рыхлым скоплением легкой конницы, – заметил Ураз. – Я бы на месте Сигизмунда ударил именно туда, а не в центр. В чем секрет? – посмотрел он на меня.

– Давай подумаем вместе, – предложил я. – Главное ты уже озвучил: левый фланг выглядит самым слабым. Другое главное мы знаем – ни Государь, ни воеводы дураками не являются.

Ураз вновь посмотрел, подумал пару минут и поделился:

– Это – наживка. Легкой коннице не нужно стоять стеной – достаточно с боями отойти по знакомым тропам между пойм и болот. А левый край центра укреплен не хуже переда.

– Молодец, – потрепал я пасынка по волосам. С земли кажется, что пройти там можно, но мы, сверху, видим, что пройти и впрямь можно, но только один раз. Теперь погляди туда, – указал направо.

– Засадный полк даже не видно! – заметил Ураз то, что скрыто от глаз.

– Крадутся наши, и полякам их и подавно не видно, – кивнул я. – Теперь – это, – подвел пасынка к противоположному краю корзины и указал вниз.

– Огневые войска, – кивнул пасынок. – Добьют?

– Должны, – кивнул я и повел Ураза обратно. – Теперь давай обратим взор на врагов.

– Их баллисты стоят в авангарде, – озвучил увиденное пасынок. – А наши дирижабли потихоньку плывут прямо к ним!

– Шансы сжечь их есть, но только с Божьей помощью, – кивнул я. – Дирижабли – наш… – блин, а в карты-то на Руси не играют. – Наше преимущество, – исправился. – Но преимущество не гарантированное и капризное. Получится – отлично, нет… – пожал плечами. – Их в генеральном плане сражения воеводы и не учитывали. Воздух – большое, важное, но капризное пространство. Владеть им – лучше, чем не владеть, но по-настоящему все решится на земле. Смотри дальше.

– Тяжелая конница, легкая конница, спешенная шляхта… – перечислил рода войск Ураз. – Красиво стоят. Ровно. И высота за ними, но высота земная, – отказался изымать дирижабли из общего уравнения.

Понимаю – обидно пацану, что такая классная штука, вышедшая из-под рук его отчима, даже не учтена в генеральном плане.

С земли раздался звук рожка. Громко – нашего. Следом – едва слышно – звук рожка вражеского. Наше войско осталось неподвижным за исключением арьергарда, где маленькие с такой высоты люди принялись суетиться у маленьких баллист. Параллельно часть нашего «легкого» левого фланга выпустила в поле пару протуберанцев – немногочисленных отрядов «застрельщиков».

– Начинается! – оживился Ураз.

Сигизмунд начал правильно – с пушек и баллист, думая, что высота обеспечивает ему преимущество. Огненные горшки и ядра полетели в нашу сторону, но первые разбились на безопасном расстоянии, а вторые успели растерять силу пока перепахивали поле и катились по нему тяжеленными мячиками.

– О, попали! – хохотнул я, увидев бессильно упершееся в павезу ядро.

Остальные даже до сюда не добрались.

Пока Сигизмунд перезаряжался, в небо взмыли наши горшки, а легкая конница продолжила свой путь по полю.

– Долетают! – обрадовался Ураз, увидев как полыхнуло среди «спешенной шляхты», а та бросилась врассыпную, не желая стоять рядом с превращенными в факелы сослуживцами.

Я не стал обламывать пацана тем, что попадание – единичное, а остальные горшки большей частью таки не долетели, а парочка – перелетела, угодив в полюшко позади Сигизмундова арьергарда. Да и прав в своей радости Ураз – наши баллисты сильнее польско-литовских, и теперь с каждым залпом горшки будут наращивать меткость и наносимый урон.

А дирижабли-то плывут. Медленно, но неотвратимо, и я полагаю, что многие шляхтичи нервничают, глядя на большие темные пятна в небе, от которых непонятно чего ждать.

Второй залп поляков был лучше – горшки пролетели дальше и кучнее, но лишь задымили большой кусок пустого поля в доброй сотне метров перед нашим центром. Ядра – без изменений. Правильно мы предельную дальность «высокотехнологичного» оружия Сигизмунда рассчитали. Ну а наши горшки…

– Если они так и будут стоять, ты их просто сожжешь! – заметил критически важный момент Ураз.

– Верно, – ответил я. – Но не я, а люди наши. Я дал Руси инструмент, но пользоваться им она научилась сама. Сейчас – самый интересный момент, Ураз. Момент, когда у нас есть редкая возможность влезть в головы наших врагов.

– Я не понимаю, – виновато признался пасынок.

– Объясню, – улыбнулся я. – Гляди: третий залп наших баллист частью пришелся в ряды тяжелой конницы. Там – самые богатые и важные шляхтичи. Они привыкли сметать врагов мощным таранным ударом. Привыкли, что арматура на них и лошадях их защищает. А теперь они вынуждены стоять и смотреть, как сгорают заживо их друзья. Их охватывает гнев и жажда мести.

– И страх?

– И очень большой страх, – с улыбкой кивнул я. – Причем страх не самой смерти, а смерти вот такой: когда ты даже в бой не успел вступить. Это – важнейшая для Сигизмунда часть войска. Король и его воеводы понимают всю пагубность пустого стояния не хуже нас. А теперь еще и наши «застрельщики» добрались до врага – смотри, дразнят.

Ураз немного посмотрел как пара неплотных, мелких «пачек» конных лучников бегает перед польским авангардом, постреливая из луков. Урона физически почти не наносят, сами гибнут от выстрелов польских пищалей, луков и пушек, но, прости-Господи, «разводят» врага на трату картечи и ядер без особой пользы: наши намеренно держатся как можно дальше друг от дружки. «Разводят» на боеприпасы и очень сильно треплют шляхетские нервы.

– Сверху летит, спереди летит, – продемонстрировал понимание Ураз. – Легкая конница для тяжелой не враг, а добыча, и скоро даже без приказа кто-нибудь выйдет в поле

– Армия, которая действует сама, не дожидаясь приказов – плохая армия, – кивнул я. – А командир, который не отдает приказов вовремя – плохой командир.

Еще один «обмен» горшками – почти все наши угодили в скопления людей, пристрелялись мужики – вызвал в польском стане обильные звуки рожков и выдвижение вперед тяжелой конницы. Сначала – медленное, разрозненное, но неизбежно набирающее скорость и плотность.

– Они метят в центр! – взволнованно заметил Ураз. – Они догадались, что слева – ловушка!

– Шляхта воюет много веков, – кивнул я. – И их воеводы настолько хороши, что наша примитивная ловушка сработала даже лучше, чем если бы конница попробовала атаковать левый фланг.

Наши мужики у баллист не стали пытаться обстрелять блестящую металлом польско-литовскую волну, несущуюся через поле и правильно не отвлекающуюся на наших «застрельщиков». Приказ такой – пытаться наносить максимальный урон врагу, а не играть в меткость.

– «Ба-бах!!!» – расцвел в правой части польского «баллистического» авангарда исполинский огненный цветок, поглотивший половину баллист и несколько сотен людей.

– Что это⁈ – аж подпрыгнул от возбуждения Ураз, немного тряхнув наш шар. – Туда же не попадали!

Иронично улыбнувшись, я объяснил:

– Это – последствие чьей-то мелкой ошибки, обернувшейся большой бедой. Мы огонек давно варим, храним да пользуем, и поэтому знаем, где может случиться ошибка. Знаем, и оттого не допускаем. Польский огонь – молодой да ранний, и обращаться с ним Сигизмундовы люди покуда не научились. Запоминай термин – «техника безопасности».

Ожили наши пушки, с ладной, растянутой на пару секунд канонадой отправивших во вражескую волну россыпь ядер. Как и всегда, большая часть мимо, но, тоже как всегда, попавшие ядра проделали огромные кровавые просеки. Ну а пушкари после первого залпа сразу же бросились заряжать картечь. Благодаря картузам и выучке, артиллерия успела дать еще три залпа, а четвертый зазвучал одновременно с треском стрелецких пищалей. Как ни странно, главный враг тяжелой конницы – она сама: первые ряды мрут, падают, а копыта несущихся следом лошадей спотыкаются, увеличивая «кучу-малу».

– Совсем не как в «Песне о Роланде», – тихо заметил Ураз, со сложным выражением на лице наблюдая мясорубку перед первым эшелоном обороны. – Там конница идет стеной и заканчивает битву одним ударом.

Первая волна конницы к этому моменту успела полечь полностью, вторая – «разрядить» собой рогатины и поспотыкаться о сослуживцев. Третья смогла «вгрызться» в наш центр, уперевшись во второй эшелон обороны и завязнув там. Мы далеко и высоко, но даже отсюда видно, как красивый таранный удар в точке соприкосновения с грамотно выстроенной обороной превращается в классику войны: кроваво-грязный хаос, в котором что-то красивое способен разглядеть только больной.

Повернувшись ко мне, впервые увидевший битву во всей ее неприглядности Ураз заметил:

– Это – не рыцарский бой.

– Это – не рыцарский бой, – кивнул я. – Это – уже почти война Нового времени. Война, в которой доблесть, храбрость и честь впервые со времен Рима проигрывают дисциплине и инженерии. Это – зона ответственности воевод и наша. А там, внизу, решает упорство обычных воинов. Сейчас там, в центре, среди десятка русичей стоит один наемник с Запада, и от этого все русичи как один думают «уж если немец стоит, мне и подавно стоять нужно». Храбрость, доблесть, честь, таранный удар – это красиво в рассказах и книгах, и это работало многие века. Но сейчас война – это тяжелый, кровавый, изнуряющий труд, и таковой она останется очень надолго. Гляди! – указал Уразу на польский стан.

Там, среди дымов и пламени, началось движение: «спешенная шляхта» и конница полегче со звуками рожков двинулись в атаку, причем разделившись так, чтобы не пройти под успешно преодолевшими половину расстояния до цели дирижаблями. Армия разошлась, баллисты отодвинули, но шатер свой Сигизмунд перенести с траектории не захотел – демонстрирует, насколько ему не страшны какие-то там грековы летучие поделки.

Правый и левый дирижабли в соответствии с инструкциями принялись смещаться, оказывая на врага моральное давление и надеясь сбросить на скопления людей свой огромный боезапас, а центральный продолжил «целить» в Сигизмундову ставку.

Вот теперь наши баллисты сменили угол – пехота гораздо медленнее конницы, поэтому немного ее «обработать» сам Бог велел.

– Это – агония! – заявил я. – Поляки идут в атаку не потому что хотят, а потому что нельзя стоять. Таранный удар провален, центр наш стоит и перемалывает врагов, а к моменту, когда до нас дойдут спешенные и легкие поляки, тяжелой конницы уже не останется, а центр – все так же крепок. Сейчас они идут и подбадривают себя, мол, лишь бы до врага добраться, но это – конец. Не только потому, что враги кончаются физически, а потому что контроль битвы целиком за нами. Послушай рожки.

В трескотне пищалей, пушечных выстрелов, криков и звоне металла рожки были хорошо различимы. И наши, редкие, управляющие ротацией в центре, и польские – по всему полю, частые, разрозненные, вызывающие лишние перестроения и движения бредущей через поле пехоты.

– Командуют не воеводы, а сотники! – догадался Ураз. – Кто во что горазд!

– Запоминай термин – «потеря управляемости», – обогатил я его словарь. – Все поле в дыму, огне и трупах, над ухом жужжит смерть, врагов еще даже не видать. Стратегически, как единое целое, армия Сигизмунда уже не существует, а разрозненная тактическая возня отдельными частями редко приводит к успеху.

Ураз слушал, но глаза его смотрели не на меня, а на самый левый дирижабль, который успешно пересекся траекторией с «пачкой» сотни в три пехотинцев. Последние, само собой, на угрозу отреагировали направленным в небо треском огнестрела, стрелами и арбалетными болтами. Гондола крепкая, перед битвой мы дополнительно укрепили ее дно, и с такого расстояния, даже если кто-то попадет, урона экипажу не будет. Мелкие дырки в баллоне – это проблема, но вылезет она не сразу: даже сотня мелких дырочек не заставит дирижабль рухнуть на землю, а их поляки наделали сильно меньше.

Огрызнулся летучий корабль знатно. Руками горшки нынче экипаж не сбрасывает, а тупо дергает рычаги бомболюков – один на носу, другой на корме. Горшки «малого объема» аки горох посыпались на головы пехоты, причем не в одно место, а в движении, узкой, но длинной полосой.

Увидев, как пара сотен людей в мгновение ока превращается в мечущееся от боли, объятое пламенем существо, Ураз побледнел и зажмурился. Пока горели поляки вдалеке – это было как в «морской бой» играть, на счет и попадания. Возня в центре пасынка проняла, но рукопашная стенка на стенку – штука при всем отличии от рыцарских романов понятная. А вот здесь, в зоне хорошей, не дающей отдельным людям сливаться в «реки», видимости…

– Запомни это, сын, – тихо попросил я. – Запомни не как страх, не как чужую боль, а как истинное лицо войны. Мы, хозяева Мытищей, служим русскому Государю. Войну мы терпим как неизбежное зло, и делаем так, чтобы Русь несла меньше потерь. А это возможно только вот так, сжигая и разрывая в клочья сотни и тысячи наших врагов. Если бы ты сейчас не ужаснулся, я бы считал тебя дурным человеком. То, что ты видишь – жестоко и страшно, но важно помнить, что это – тяжелая, грязная, неприятная, горькая, но необходимая работа.

– Я знаю, отец, – поморщившись, соврал Ураз.

Но это полезное вранье, ибо направлено внутрь себя. Дирижабль правый тем временем понял, что его траектории не суждено пересечься с пехотой, и вернулся на старый курс – к остаткам баллист, медленно и неуклюже пытающейся расползтись по местности артиллерии и Сигизмундовой ставке. Одновременно первые пехотные и легко-конные «пачки» врагов достигли наших укреплений, и, сильно поредев от картечи, пуль и стрел, вступили в заведомо проигранную рукопашную. Наш левый «легкий» фланг по звуку рожка двинулся вперед, чтобы обстреливать врагов с боку, помогая центру стачивать врага и вносить хаос в их ряды. Ну а вдалеке, из лесочка, появились первые всадники «засадного крыла». Поляки это заметили, начали перестраиваться, их рожки орали без умолку, но критически опаздывали – накопившийся перед лесом «засадный полк» успел выстроиться и ладной волной ударил в не успевший приготовиться фланг польских резервов, стараясь достигнуть ставки Сигизмунда.

Совсем вдалеке появились стремительно удаляющиеся ручейки и пятна: Король Речи Посполитой покинул свое войско. Почти сразу после бегства короля поляки по всему полю затрубили отход, и часть войска, надо отдать должное, принялась отступать вполне организованно. Центр наш тем временем закончил перемалывать польское «ядро» и организовал проходы, по которым на поле хлынули наши конные резервы, чтобы помочь «левофланговым» добить и повязать проигравших битву врагов.