Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Резкий, сухой удар был ему ответом, а следом раздался свист, и в небо над закутком взмыло облако пара.

– Клапан, – вздохнул Владимир.

– Клапан, – согласился Юсуф.

– Первый блин комом, – ловко сделал вид, что не радуется победе Сергей Петрович.

– Сглазил, – повернулся к Юсуфу Владимир.

– Не существует в мире сглазов, Владимир Андреевич, – пресек я суеверие. – Поговори о сем с батюшками, – выдал «домашнее задание». – Ступай, братец, залей огонь, – отправил слугу «заглушить» прототип.

Геннадий с опаской направился к закутку, который к этому моменту пускал в небо тоненькую, бессильную струйку пара. Не рванет более, ушел «норов».

– Клапан рванул, какие будут предварительные выводы и предложения? – повернулся я к Юсуфу.

Всегда нужно начинать «выводы и предложения» с младших по рангу.

– Клапан должен быть дать пару путь в цилиндр, но выбрал свободу, – развел он руками.

Для «предварительного» достаточно. Переводим взгляд на Владимира.

– Поршня не слыхали, – поделился он.

Радостный от того, что выжил Геннадий вышел из закутка, протирая руки тряпочкой. Почти сразу после этого струйка пара начала быстро слабеть.

– Давление было, движение – нет, – подытожил Сергей Петрович.

Пар над закутком иссяк, и я повел туда своих мудрецов. Жаль, что прототип не сработал, но чудес не бывает: я совсем не разбираюсь в металлургии и тем более паровых двигателях, поэтому мы движемся вперед методом долгих проб и ошибок. Сам этот прототип – уже прорывная для Средних веков технология, и я горжусь своими инженерами и помогающим им мастеровыми. Очень большая премия мужиков ждет по завершении проекта, но стараются они не ради нее, а реально ради науки.

Прототип попыхивал остатками жара, в воздухе висела влага, в левой стене красовалась выбоина – туда влетел «выбравший свободу» клапан. Прежде всего мы слили кипяток, а после начали осматривать изделие. Котел – полный порядок. Клапан – понятно. Цилиндр…

– Перекосило поршень, – признал Владимир. – Прав ты был, Гелий Далматович.

– Не радует сия правота, – ответил я. – Но да, ежели бы клапан выдержал, рвануло бы здесь, – пнул торец цилиндра. – Выводы и предложения?

– Поршень облегчить, укоротить, постараться улучшить направляющую, – отрапортовал Юсуф.

– Клапан другой нужен, – озвучил Владимир. – Коий защитит основной.

– Лишний пар стравливать, – кивнул Сергей Петрович. – Пущай пар свистит, чем норов копит.

В этот момент задний ум меня догнал и отвесил подзатыльник. Словосочетание «предохранительный клапан» есть в голове каждого человека, но вот знания о том, как оный применить…

– Работа, несмотря на инцидент, впечатляющая, – похвалил я сотрудников. – Ошибки зафиксированы, выводы озвучены. Работаем дальше.

– Работаем, Гелий Далматович, – поклонился Сергей за всех на правах куратора проекта.

Негативный опыт – тоже опыт.

Глава 24

Ноги в укрепленных железом поршнях крепко стояли на натопанной до бетонной крепости земле ристалища. Пот пропитал «учебные» доспехи насквозь, но мое дыхание было ровным. Мышцы отлично справлялись с нагрузкой – многолетние тренировки не прошли даром. Деревянный меч уже давно стал пресловутым продолжением руки, но чисто механически я был слабее Ураза, который мечом работать учился чуть ли не с рождения.

Крепок мой семнадцатилетний пасынок, уже совсем взрослый мужчина. Борода у нас почти одинаковая – жиденьким клинышком. Семьянин – два года назад мы отгуляли эпичнейшую свадьбу с четырнадцатилетней (уже почти старая дева по этим трудным временам) княжной Воротынской. Живут в Мытищах, в отдельном тереме, который с нашим связывает галерейка. Софии удобно ходить к ним в гости, и это отлично – под ее присмотром молодая ячейка общества сумела освоить гармонию без избыточного патриархального угнетения. Ураз не затыкает жену кулаком, он с ней разговаривает и учитывает ее мнение – прямо как я! Не зря много времени с пасынком проводил, вымывая хтоничное степное воспитание и прививая вызывающий в эти времена оторопь тезис «женщина – тоже человек».

Род Воротынских «пограничный», влияние его распространено на все верховья Оки. Впрочем, ныне их «пограничность» условная: отодвинулись границы, мертвая тишина нависла над ранее беспокойной степью. Княжна из их рода – компромисс, потому что отпрысков «избранников» Государевых на своих детях женить как-то чревато обидами.

Хорошая жена, хороший род – природные Рюриковичи, а я получил через это немалое снижение «трений» на тамошних торговых путях и рычаг влияния на верховья Оки. Невелик по моим масштабам актив, но бесспорно полезен. Ребенок недавно родился. Девочка, Ольга Уразовна. Моя приемная внучка воспринимается вполне родной, и я получаю большое удовольствие от ее «тетешканья». Растет семья, и не я один над этим стараюсь.

Ураз работал из высокой стойки, опираясь на выставленную вперед левую ногу. Работал великолепно, демонстрируя впитанную чуть ли не с молоком школу. Я на его фоне крепкий дилетант.

Выпад – резкий, с переносом центра тяжести, прямо-таки образцовый. Я парировал, ответил контрвыпадом, но Ураз легко ушел и сразу же вернулся с двойным финтом и уходом в сторону, направленным на атаку моей левой стороны. Наращивает темп, и делает это технически безупречно. И в этом – залог моих над ним регулярных побед.

Отступив на полшага, я изобразил растерянность, и уверившийся в правильном ритме и своей атаке Ураз попытался воспользоваться моей «ошибкой». Дождавшись, когда он начнет движение, я резко шагнул вперед, ломая его ритм, сорвав готовящийся удар и ткнув своим деревянным мечом в его корпус.

– Касание! – озвучил «судья»-Тимофей.

Мы разошлись, Ураз раздраженно взмахнул деревяшкой и попросил:

– Еще.

– Давай еще, – согласился я, встав в стойку.

В этот раунд пасынок был осторожнее, работал на дистанции и «целился» в укол. Академически пофехтовав пару минут, я снова сделал не технически правильное, а нужное прямо сейчас действие, вновь поразив корпус.

– Касание!

Ураз отступил на шаг, и, прежде чем упрямство на его лице вылилось в очередное «еще», я заявил:

– Подустал. На сегодня все.

Поморщившись, пасынок с поклоном поблагодарил «за науку воинскую», и мы пошли переодеваться при помощи слуг.

– Я недоволен тобой, сын, – начал я воспитание. – Ты работаешь мечом очень хорошо, но твой отличный для дел и жизни характер мешает тебе в бою. Бой – это не кто лучше овладел навыками. Бой – это умение применить их в нужный момент. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Я бьюсь слишком правильно, – буркнул Ураз.

Обида есть, но обида конструктивная, провоцирующая работу над собой.

– Верно. Понимание – это главное в любом деле. Оно у тебя есть, осталось лишь передать его телу, которое выбирает лучшее из того, что оно наработало за долгие годы.

– Я побеждаю всех, кто не был в настоящем бою, – заметил он важное.

– Потому что в настоящем бою тех, кто сражается правильно, быстро поднимают на копья, – улыбнулся я. – Там нужно уворачиваться, смотреть во все стороны сразу и сражаться не по науке, а так, как нужно. Это уже не тело с мечом, это – принятие сотен решений за долю секунды.

– Я хочу на войну, – тем же тоном, которым дети из будущего просили купить игрушку, заявил он.

– Так были же, – развел я руками, и, заметив, что пасынок надувается от «непонимания», вздохнул. – Понимаю твои чувства, Ураз. Мы – аристократия, а аристократия в эти времена, по общему мнению, должна махать железками на врагов. Прямо скажу: ежели захочешь в первые ряды войска в какой-нибудь битве угодить, я противиться не стану. Ты – взрослый, и своей судьбой распоряжаешься сам.

Ураз приободрился.

– Но прошу тебя услышать и подумать об ином, – продолжил я. – Ты знаешь латынь, русский, свое природное наречие и греческий. Ты обучен арифметике и много лет помогал мне и Климу с нашими делами. Твоя голова стоит очень дорого. Тех, кто умеет махать мечом или стрелять из пищали, всегда очень много, а тех, кто знает науки и понимает, как работает большое производство – крохи.

Я замолчал, и Ураз со смешанными эмоциями на лице склонил голову:

– Я запомню твои слова, отец. И подумаю над ними.

Мы переоделись и направились к дому. Ристалище – перед казармой дружины, и поэтому наши поединки смотрят многие. Это накладывает на меня ответственность, а Уразу – нервов и моральной дилеммы «стоит ли побеждать вожака стаи на глазах у ее членов». Это превращает наши тренировки почти в ритуал.

Каменная дорожка стелилась под ногами, крыши теремов приближались, а если посмотреть направо, можно увидеть золотые купола храма. Все дорожки, по которым я хожу, вылизаны до метафорического блеска: ни соринки, ни лишней травинки, все красиво и опрятно. Давненько приметив такую особенность, я начал регулярно менять маршруты, расширяя «Потемкинскую деревню» и не стесняясь с удрученным цоканьем языка наклониться за брошенной кем-то деревяшкой или другим мусором. Народ впечатляется и от этого старается. Это – наш общий дом, а в доме должно быть чисто. Сегодня сворачивать в стороны не стали, благополучно миновав терем Ураза и свернув в мой. Сегодня – семейный день.

Удивительно, но даже после пары спокойных, проведенных дома лет я переступаю свой порог с внутренним трепетом. Долго в этой жизни пришлось метафорически бомжевать да мыкаться, и пусть разум крепкий и опытный, тело со своими гормонами все равно реагирует на долгий стресс предельно оседлого человека, который даже туризм не шибко любил, и по миру катался по большей части из-за жены. Полезно кругозор расширил, но я мог это и на любимом диване через Интернет сделать.

Стол в горенке был уже накрыт. София и княжна Мария встретили нас с символическими поклонами и взяли на себя обязанность подать нам полотенца после мытья рук в умывальнике. Спасибо за заботу.

Маленький Андрюшка тоже был здесь – помыв руки, я поднял трехлетнего малыша к самому потолку, и он радостно рассмеялся, изобразив полет.

– Руки-то устали поди, – забеспокоилась София.

– Устали, – признал я и покружился, дав сыну полетать, а после поставил на ножки.

«Не уроню».

Ураз тем временем о чем-то тихонько говорил с Марией и закончил как раз когда я закончил веселить Андрюшку.

– А у Плошки щенки скоро будут! – заявил сын.

Сначала, как положено, «дудонил», потом начал говорить короткими словами, а теперь – во, предложениями шпарит, пусть и запинаясь, неправильно артикулируя часть звуков и порой неправильно подбирая слова. Хорошо и правильно развивается малыш, без гениальности и отставания – прости-Господи, но мне привычнее работать со стабильным, «крепко-средним», материалом – живым и не живым.

Я Плошки не помнил, у нас тут собак много.

– Это которая под сараем живет? – спросил, заодно ведя свою семью к столу.

– Да нет же! – всплеснул ручками Андрюшка. – Та – Ватрушка, а Плошка у произв… прозв… про-из-во-сенного крастела, где будка дружинная!

Со словом малыш не справился, но попытка хорошая и умилительная, а потому засчитывается.

– А, эта Плошка! – притворился я, усевшись за стол. – Как думаешь, сколько щенков будет?

Малыш потешно надулся от накала мыслей и принялся перебирать свои пальчики. Застольная молитва и еда никуда не денутся, поэтому торопить Андрюшку никто не стал, а, как и положено в такой ситуации, с улыбками смотрели на маленького математика.

– Столько! – решив схалтурить, он показал мне все пальчики.

– Отсель не видать, – заметил я.

Подумав, малыш неуверенно предположил:

– Восемь?

– А показал-то десять, – со смехом в голосе поправила София.

– Восемь или десять! – сориентировался Андрюшка.

Дети плохо удерживают концентрацию в этом возрасте, поэтому пока хватит.

– Молодец. Помолимся.

Помолились – Андрюшка путался, отставал, но старался – и я первый взялся за ложку. Зачерпнув щедро сдобренной маслом гречки, я подул – долго остывает, собака такая – и положил кашку в рот. Вкуснятина!

Следом за ложку взялся Ураз, потом – дамы и Андрюшка. Каша шла хорошо, а прилагающиеся к ней котлеты из «мясокрутки греческой» – еще лучше.

Обладающая ничем непримечательной внешностью, зеленоглазая Мария тихонько проявляла заботу о муже – подлила Уразу кваса и положила в его тарелку дополнительную котлетку, шепнув:

– Ты бился, и ты – мужчина, тебе нужно побольше мяса.

Когда первый голод был утолен, София пресекла попытку Андрюшки схватиться за пряник, когда котлета еще не съедена, и начала «разговор-приправу»:

– Дорогу у третьего ткацкого двора опять размыло. Гуляла там сегодня, мужики телегу выталкивали.

Хозяюшка моя.

– На Руси две беды – дураки и дороги, – ответил я классикой. – Василий знает?

Клим нынче «вручную» махину Мытищей контролировать не может физически, поэтому за дороги, как и за другие важные для нашей общей жизни частности, отвечает специальный человек.

– Отправила человека, – кивнула София. – Что за люди? Телегу толкают, в грязи возюкаются, а кому надо о сем не говорят.

Ключевой вопрос бытия!

– Долго люд переучивается по-новому жить – так, чтоб все просто работало как надо, норовят терпеть и замалчивать проблему, – объяснил я как смог. – Дай им время. И спасибо, что пригляд держишь.

– За своим смотрю, не чужим, – отвергла благодарность София.

– Я съел одну котлету и восемь ложек каши! – похвастался Андрюшка. – А теперь хочу три пряника!

– Ложек каши было семь, – поправила Мария, когда мы просмеялись. – Значит и пряников тебе будет меньше.

Малыш запыхтел, нагоняя силу воли, и принялся доедать кашку. Посмеявшись снова, мы вернулись к остаткам еды и разговору.

– Как у вас дома дела? – повернулся я к Уразу.

Без приглашения в их терем не ходим, а когда ходим, по углам не лазим – их это дом, не наш.

– Тишь да благодать, и слава Богу, – ответил он ожидаемым. – Вчера до кузни шестой ходил, там Петрович о чем-то трепался с чужаком. Меня увидели – кланялись не как всегда, а будто с испугом.

Петрович – главный кузнец шестой кузни. Секретов там нет, пластины для тегиляев штампуют, но все равно нехорошо. Да, Ураз мог ошибиться, и мужики просто испугались неожиданно вынырнувшего из-за угла «барчука», но проявлять недоверие к пасынку и тем более забивать на потенциальные «мутки» в обход моей казны я не хочу. Подняв взгляд на стоящего у двери Николая, я велел:

– Сбегай до Дмитрия, скажи, пусть за кузней номер шесть приглядят незаметно.

Продолжающий мне служить верой и правдой, успешно выросший в крепко сложенного подростка и успешно сосватанный за купеческую дочку (приданное даже без моих надбавок солидное!) сын Силуана поклонился и пошел передавать приказ.

Дружина мне и войско, и ЧОП, и служба безопасности, и «особисты». Плохо, когда нет конкурирующих между собой силовых структур, но личной лояльности ко мне и отличного снабжения с зарплатами пока хватает для доверия. Я бы попытался какую-нибудь «охранку» себе слепить, но феодализм в две стороны работает: сильно обидятся старослужащие на недоверие к ним, поэтому я решил дождаться большого их косяка. Дай Бог, чтобы и не случалось его – не хочу лишней возни.

– Всё! – привлек Андрюшка внимание к опустевшей тарелке.

Здесь счет ложек уже уходит за «десятку», и требовать от малыша невозможного мы не станем.

– Молодец! – похвалил я.

София выдала сыну три пряничка, но прежде, чем он накинулся на лакомство, она спросила:

– А у Рыжухи, что при кузнеце первой живет, сколько щенков было, помнишь?

Андрюшка опять потешно задумался, перебирая пальчики и воюя не только с арифметикой, но и с памятью.

– Шесть! – уверенно заявил он.

– Шесть, – подтвердила София. – А у Чернавки мельничной?

– Семь? – предположил малыш.

– Подумай еще, – предложила София.

– Восемь, – этот ответ был гораздо увереннее.

– Ежели у Чернявки восемь, у Рыжухи – шесть, а Плошка промеж них размером, сколько у нее может быть щенков? – попытался выдать задачку и Ураз.

Очень сложную для малыша, но мы не лезем – без сложностей нет роста. Андрюшка перебирал пальчики долго, не забывая тоскливо коситься и вздыхать на пряники, а потом брякнул наугад:

– Четыре!

И нам ничего не оставалось, кроме как принять его ответ и наградить пряниками.

Глава 25

К концу лета, когда часть урожая собрали, а иную просто оценили, выяснилось страшно – если даже у меня тут, на свежей еще земле, да с унавоживанием и поливом урожай сильно меньше ожидаемого, то что творится по всей Руси? Зима нынче была долгая, холодная, но весна с летом как будто обычные. А учитывая, что мы прогноз составляли по собственному прошлогоднему урожаю, ситуация совсем аховая – и тот-то скромнее позапрошлогоднего был.

Медленно, почти незаметно, но мы оказались там, где и «планировали» – в «худых временах». Инфраструктура, слава Богу, готова – склады полны, и это верно как минимум для крупных городов. Где-то вдалеке, куда Государевы ревизоры (взяток да подарков не берут, ибо знают, что за этим сразу последует казнь) не добрались, местные хмыри могли припасы и «попилить», но тут уж ничего не поделаешь – когда мужики их на вилы поднимут, это не спасет от голода, но мир вообще несовершенен.

Помогает и Цареградское наследие. Годами со всего мира потихоньку стягивались корабли с зерном. Не будь освобождения от пошлин, пришлось бы грустно от чрезвычайно низкой «внутренней» цены на оное, а так – ничего, только склады пухли. Мельничное дело нынче на Руси в небывалом почете – смалывать нужно много, поэтому создаются нужные прямо сейчас, но избыточные буквально через пятилетку мощности. Нету в сем злого умысла, один лишь рынок, одна из сфер которого начала выглядеть очень перспективно. Потом кто-то разорится, кто-то окрепнет, и баланс выровняется, а пока я позволю себе порадоваться, что хоть свеколка уродилась как надо, а она у нас и в окрестностях в этом году доминирующая культура – сахарное производство пожирает сырье так, что все запасы на тысячи верст вокруг уже выгребли, а заводику все одно весь август пришлось простаивать.

В Мытищах я просидел почти все лето – в Москве дела кончились, на Двор и пиры никто не приглашал, а значит впервые за долгие годы мне нужно самому ехать в столицу. Выпал из больших процессов, а плохой урожай вызывает беспокойство за Русь. Аппарат государственный у Ивана Васильевича построен крепкий, недавно масштабно и кроваво (а значит назидательно) чистился, поэтому я уверен в том, что проблемы решаются в штатном режиме. Или замалчиваются начальниками на местах, что является неизбежным злом. Не переоцениваю себя, но вдруг пригожусь чем?

И повод есть великолепный – Новый год на носу, и пусть отмечать его я собираюсь с семьей в окружении гуляний по всем Мытищам, съездить поздравить друзей и Ивана Васильевича не только можно, но и нужно.

– В Москву поеду, – сообщил я супруге ранним утром двадцать восьмого августа.

– Езжай, милый, – не открывая глаз ответила она и перевернулась на другой бок, закутавшись в одеяло.

Она у меня скорее сова, чем жаворонок.

Выбравшись из теплой постели, я вышел из опочивальни, умылся и оделся при помощи слуг, зашел в детскую, чмокнул спящего Андрюшку в щеку, немного постоял у качающейся при помощи няньки Матрены колыбели с Настенькой, не решаясь чмокнуть и ее, и направился командовать сборами.

В первую очередь, конечно, подарки.

Средневековые люди уже давненько научились красить стекло в рубиновый цвет, но делали это кустарно, с очень плавающим качеством, а потому большого развития эта сфера не получила. Нам с моими учеными ничего не пришлось изобретать – «трофейные» византийские стеклодувы знали технологию, а я умею налаживать производственные процессы. Месячишко попыток, и вуаля – «конвейер» заработал как надо.

Государь станет первым, у кого появится «камень огневой», и я месяца три не буду продавать уже накопленные изделия, чтобы он успел прочувствовать свою исключительность.

В первую очередь – большая чаша «потир». Тело ее выплавлено из золоченого серебра. По поясу – вставки с красным хрусталем. Гладкие, без претензий на фальшивый камень. Это – не поддельные рубины, а отдельное, красивое и гордое изделие! Внутри чаши гравировка: «Во здравие державы и Государя ее».

Второе – складень с корпусом из темного серебра и фоном из красного хрусталя. Третье – четки из той же новинки. Шикарно получились – не блестят, но светятся, приятно холодят руку и гладенькие настолько, что хочется их сунуть в рот и немножко погрызть.

Четвертое – конечно же набор посуды, которым, если ему понравится, Государь украсит новогодний пир. В дополнение – набор «керосинок» с красными плафонами. Свет дают яркий, красивый, но в силу окраса зловещий. Это тоже может украсить новогоднее застолье – Иван Васильевич любит нагнетать.

Погрузка подарков заняла примерно час, солнышко успело выбраться из-под горизонта, а я велел позвать Силуана – духовника нужно регулярно показывать людям, это делает мою тень «антихриста» бледнее. Далее велел звать Тимофея и Ураза – пасынка тоже полезно показывать людям, но уже для закрепления его статуса в головах уважаемых людей.

Слуги и дружина заняли свои места сами, и наш караван на сотню человек покинул Мытищи под поклоны встретившихся работников. Ураз старался не зевать, ноги в стременах привычно работали во славу сохранения позвонков и задницы, и я столь же привычно мечтал о рессорах, которые позволят мне кататься как положено важному человеку – в карете. Без них трясет безбожно, и лучше уж верхом. Работы ведутся, прогресс есть, и однажды я навсегда распрощаюсь с седлом.

Следом за нами двинулась парочка купеческих караванов – тракт Москва-Мытищи оживленный, безопасный, но мужикам приятно прокатиться со мной, чтобы потом рассказать об этом всем желающим и не желающим. Может и договориться с кем-нибудь выгодно поможет: никаких реальных бонусов «с Греком до Москвы недавно ездил…» не дает, но может впечатлить партнеров.

Доведенная до доступного человеческим рукам совершенства грунтовка стелилась под копытами и колесами, теплое солнышко потихоньку побеждало промозглую сырость в воздухе, окрашенные золотом и красным деревья радовали глаз, а каждый километр фиксировался путевым столбом на обочине, отсчитывающим оставшееся до Москвы расстояние.

С первым едущим в Мытищи караваном (соль везут, Строганов мне «чисто как своему» по хорошей цене ее продает) мы разминулись на втором километре. Затем, с другим, на четвертом, а после караваны начали встречаться так часто, что я перестал считать. Реже караванов, но регулярно – патрули из десятка дружинников. Спокойные места, добрым людом полнятся, но профилактика преступлений демонстрацией вооруженных до зубов суровых мужиков помогает сохранить такое положение.

Десять километров пути за разговорами с пасынком, духовником и телохранителем пролетели незаметно, и мы остановились отдохнуть у почтовой станции. Частокола нет и здесь – вместо него такой же, как дома, высокий дощатый забор. Ворота охраняются дружинниками – пошлины нет, платы за вход тоже, но в тетрадку особую записаться надо. Даже мне надо, но уже не для контроля трафика, а для придания записыванию почти ритуального ореола.

За воротами нас встретила огромная конюшня. Сначала была в три раза меньше, но поток людской настолько велик, что пришлось расширять. Малая часть конюшни отведена под «казенных» скоростных лошадок, почтальонам на смену, остальное – для гостей.

Нас много, конюшня почти заполнена, мы ненадолго, поэтому достаточно коновязей с корытами под воду и овес. Отдыхайте, зверюшки, хорошо поработали, а кобылке моей – яблочко за смирный норов!

Когда моя каурая красавица деликатно откусила кусочек яблока на моей руке, в конюшню вбежало трое мужиков средних лет. Первый – старший ямщик, держит пригляд за конюшнями. Крепкий, широкоплечий, с давным-давно обветренным до точки невозврата лицом. Плотный суконный кафтан темно-коричневого цвета «приталивается» кожаным поясом с ножом в простых ножнах и связкой ключей от конюшен. На голове – простая темная шапка без меха. Все добротное, чистое и новое – я своим людям хорошо плачу и предоставляю «корпоративные скидки» на покупку нашей продукции, в том числе ткацкой. Ерофеем зовут.

Второй – трактирщик Ларион, выделяющийся на фоне остальных белым передником поверх кафтана. Тощий настолько, что можно быть уверенным – кушает столько, сколько положено, не «откусывая» от корпоративных продуктов напрямую. Опосредованно тоже не «откусывает» – у нас в Мытищах и «подшефных» объектах с бухгалтерией и ревизиями строго.

Третий – почтовый дьяк Гаврила Савельев. Из поповичей, поэтому грамотный. Давно в чиновниках ходит, поэтому успел ментально слиться со своими учетными книгами, ключами на поясе и висящей на груди казенной печатью. «Человек в мундире» до изобретения мундира!

После поклонов и приветствий старший ямщик попытался проявить инициативу:

– Сейчас освободим для ваших лошадок стойла, Гелий Далматович. Не знали просто, что вы нам милость великую своим приездом окажете.

– Не нужно, Ерофей, мы ненадолго, – пресек это я. – Людей добро выучил, овес насыпали раньше, чем мы спешиться успели, – добавил, чтобы он не суетился.

Не люблю лишних движений.

Ямщик просветлел лицом и поклонился, а инициатива перешла к трактирщику:

– Велите обед подать, Гелий Далматович? Откушайте у нас, окажите милость.

– Обед – это надо, – поощрил я его улыбкой. – На пятнадцать человек накрывай, Ларион.

Я, Ураз, Силуан, Тимофей и десятники.

– Сей же миг накроем, Гелий Далматович, – с глубоким поклоном убежал трактирщик.

Спокойно дождавшийся пока те, кому больше надо, покажут себя начальству, дьяк с поклоном доложил:

– На станции все в порядке, Гелий Далматович. Почта идет без задержек, свежие лошади всегда в достатке, жалоб за последний месяц не поступало.

Мог бы и не докладывать на самом деле – я ему доплачиваю сверху положенного из казны, чтобы разлада в «тройке» управляющей не было, но он мне не подчиняется, ибо Государев человек. Чистый жест уважения.

– Добро́, Гаврила Савельевич, – кивнул я. – Спасибо. Откушаешь с нами?

– Спасибо за милость твою, Гелий Далматович, – глубоким поклоном выразил он согласие.

– Догони Лариона, пущай еще прибор на стол добавит, – отправил я в трактир ближайшего слугу.

Опытный дьяк еще раз поклонился – в этот раз временно прощаясь – и свалил, чтобы не мозолить важному человеку глаза дольше необходимого.

Еда в трактире простая, но добротная: картошечка с маслом и котлетами, «суп дня» – нам выпал гороховый – свининка и тощие средневековые куры. Есть и каши, полный набор, но нам их, неведомым трактирским чутьем почувствовав наши желания, не дали. Котлеты с картошечкой – это такой столп общепита, что его ничем не перебьешь! А здесь это – очень дорогой и редкий продукт, потому что системные усилия по завозу на Русь и раздачи людям семян начались совсем недавно. То, что на столе – выращено на опытных Мытищинских делянках. Полтора рубля за порцию между прочим! На десерт – румяные пирожки с яблочками и щавелем да веселые рассказы дьяка, который за годы карьеры успел немало их накопить.

* * *

Как-то так получилось, что в палатах Государевых я присутствую даже когда меня нет. Печки, стекла в окнах, «керосинки», внедренная мной система двойных дверей и «тамбуров» перед отапливаемыми помещениями, стандартные удобные лавки для коридоров, звонкие золоченые колокольчики для вызова слуг (странно, но до меня такого не было) – все это тонким слоем размазано по самому Дворовому бытию, становясь незаметными и незаменимыми.

В кабинете Государя это особенно заметно: Иван Васильевич работает за подаренным мной столом с глубокой столешницей с бортиком по краям, выдвижными запирающимися ящиками и наклонной вставкой под письмо, позволяющей Государю сохранять свою гордую осанку. Сидит при этом на подаренным мной же «рабочем троне», эргономичная форма которого и идеально подогнанные под немалый Государев рост подлокотниками вывели удобство работы с бумагами на новый уровень. Украшен драгоценными камнями и золотом из византийских трофеев.

Канцелярию Иван Васильевич хранит в изготовленном в Мытищах канцелярском ящичке. Массивный, украшенный изящной серебряной резьбой ларец содержит в себе всё, что нужно для письма, и рука после пары дней обучения сама знает, куда тянуться.

У стен – высокие шкафы. Подальше от Государя – картотечные, две штуки по сорок таких же дивных ящичков. Поближе, где надо красиво, с убранными за стеклянные дверцы полками. Заставлены книгами, которые Государь изволит читать в мыслильне и – снова – нашего производства папками, из тонких деревянных дощечек с налепленными на корешок бумажками. Сам Государь в ящиках не копается, но оперирующий ими ручной дьяк теперь демонстрирует чудеса производительности.

Когда что-то новое появляется у Царя, элиты возгораются желанием скопировать

– Долго же ты своим ликом палаты наши не озарял, – подколол меня Иван Васильевич, когда после трехчасового ожидания я получил возможность попасть к нему на прием.

Важный у нас Государь, шапку в коридоре даже меня ломать заставляет. Не обижаюсь – рад мне будет Иван Васильевич, просто трон обязывает.

– Не из злобы, Государь, но ради дел для державы твоей полезных, – «повинился я». – Дозволь похвастать плодами их, окажи милость.

– А чего это без сования носа в дела наши да разговоров длинных? – в шутку напрягся Государь.

Надеюсь, что в шутку.

– Так голод грядет, негоже в такой момент Государю мешать, – развел я руками.

– До голода далече пока, – оптимистично заявил он, наклонился вправо и пошуршал ящиком.

Тихо и легко ходят по тщательно выровненным, врезанным в корпус стола направляющим из бука при помощи щедро смазанных воском бегунков из рога. Когда много лет ворочаешь ящики «старого образца», переход на такие сам по себе приносит маленькое постоянное удовольствие.

Иван Васильевич шлепнул на стол нашего производства кожно-деревянную папку с золочеными застежками, и тяжесть шлепка сообщила о том, что внутри не меньше пары сотен листов нашей бумаги.

– С собой в Мытищи прихвати, – велел он.

– Спасибо за доверие, Государь, – я поклонился, а заодно прочитал надпись в оставленном без кожи прямоугольном окошке папки.

Шапка – «Академия Наук». Название – «Челобитные о деньгах на диковины». Ниже – имя сборщика папки, номер для будущего помещения в архивы и дата. Аж июнь! Это – мой личный проект для поиска средневековых Кулибиных, и его должны были доставить мне прямо в день завершения годового сбора заявок со всей Руси. Почитать взять изволили Иван Васильевич, да в делах замотались и оставили Русь без потенциальных гениев на три лишних месяца. Впрочем, я мог бы дьяка и сам дернуть, но тоже в делах замотался.

Заменив легкое раздражение на внутреннее удовлетворение от того, что Государь лично на мои дела поглядывает, а значит масштаб у них достаточный, я спросил: