Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Сразу и НИИ, и университет, и администрирующий это все орган. Глобальные процессы – штука не быстрая, и реальная польза от Академии начнет поступать не скоро, но здесь «делать или не делать» даже вопроса не стоит: если мы не заложим базис русского научного комплекса, то до появления Петра им не озаботится никто.

Окружающим на этот пункт было все равно – спишут на причуду Государя, ибо понимание значимости науки у многих «соборников» отсутствует.

– Мастеровые и головастые люди – главный инструмент развития человечества. Одной из важнейших задач для Руси и ее новорожденной Академии является преумножение поголовья тех и других на Руси. Когда чума в соседних с Русью странах разожмет свои смертельные лапы, мы с великой радостью откроем двери для мастеров и ученых со всего света. Ныне, когда взгляды всего мира прикованы к Руси благодаря славному походу Государя, недостатка в желающих служить Третьему Риму не будет.

Пакет из «подъемных» и прочего продуман и ждет своего часа. Не знаю, как другие, а я собираюсь освоить как можно больший процент потока мастеровых и ученых.

– Развитию научно-ремесленного комплекса, – запустил в головы русичей еще один термин. – Потребна единая система учета и меры. Одинаковые веса, меры длинны и прочее – не прихоть, но суровая необходимость. Оная, обновленная система будет представлена вниманию людей в скором времени, и в течение пяти лет на нее потребно перейти по всей Руси.

– Следующее положение плана возвращает нас к делам торговым. Русь – страна рек, и реки ее являются главными дорогами. Подобно тому, как кровь в венах и артериях людей является носительницей самой жизни, так и реки для Руси. В ближайшие пять лет нам надлежит заняться наращиванием речного грузового оборота. Те, кто решит заняться строительством стругов, пристаней, складов и прочего потребного для приема и отправки грузов по рекам, получат от казны вспомоществование. Это – не подарок, и спрос за использование государственных средств будет строгим, – на всякий случай попросил не шибко воровать.

Хрен они послушают, но после череды посадок и казней особо наглых воров, какая-то часть субсидий таки превратится в портовую инфраструктуру и корабли.

– Все, озвученное мною по милости Государя – важнейшие задачи, стоящие перед нами. Много у нас будет и иных дел, но я верю: с Божьей помощью мы справимся. Дела предстоят долгие. Не на год или два, но на пятилетку. Пятилетние планы пол развитию страны отныне становятся традицией, и через пять лет мы вновь соберемся на Собор, дабы подвести итоги первой Пятилетки и обозначить задачи Пятилетки второй.

Традиционно помолчав ради впитывания русичами сказанного, я принялся сворачиваться:

– Сейчас, покуда казна полна золота, а многие досаждавшие Руси враги разбиты, мы обязаны воспользоваться дарованными Господом невиданными возможностями. Через пять лет Русь не только укрепится – она станет сильна настолько, что сможет оторвать буйные головы всем, кто возжелает ей зла. Помолимся же за воплощение в жизнь Великого плана!

Глава 3

Маленький Ураз за время, что мы не виделись, из мальчика успел превратиться в полутораметрового, жилистого от воинских упражнений подростка с монобровью. Побаивается меня, стоит позади матери, а поклонился при моем приближении глубже, чем надо. Ниче, времени у нас теперь полно, подружимся.

На руках Софии – родившийся в феврале (в том же месяце, что и новый сын Государя, что очень последнему нравится, а моему малышу поможет делать карьеру при Дворе) мальчик. Ну прямо похож на меня нынешнего! Подойдя к супруге и ребенку, я протянул руку малышу, глядящему на меня каре-оливкового, как у меня, цвета глазами, он «агукнул» и крепко схватил меня за палец.

– Богатырь вырастет Андрюшка наш! – расплылся я в улыбке, почувствовав то неведомое не ставшим родителями людям чувство, что зовется «отцовским инстинктом».

Как говорится – всех за мою кровиночку порву, главное как в той жизни на воспитание не забивать, а то вырастет… Нет, в эту сторону думать я себе отныне и присно запрещаю – всё, прожита жизнь та, и в ней ничего не изменишь. Новая теперь жизнь, совсем иная, и прожить ее мне надлежит достойно!

– Скучал я по тебе, красавица, – посмотрев улыбающейся – понравился мне первенец – Софии в глаза, сказал я чистую правду.

– И я по тебе скучала, мой господин, – склонив голову, проворковала она. – Ты вернулся с великой победой, и я счастлива зваться твоей женою.

Отцовские инстинкты от этого сместились понятными в свете годового почти воздержания позывами. Жаль, очень жаль, но не сейчас – как минимум еще одно важнейшее дело нужно сделать. Повернувшись к Уразу, я улыбнулся:

– Мать говорила – учишься с прилежанием?

– Учусь, отец, – склонил он голову.

– Молодец, – похвалив, я протянул руку и взъерошил пацану волосы. – Завтра утречком со мною поместье наше объезжать поедешь, покажешь где тут чего, – выдал призванное дать пасынку почувствовать свою для меня востребованность задание.

– Покажу, отец, – улыбнувшись – прошел страх – ответил он.

Гармония в родной семье – самое важное!

– А ну-ка, дай-ка мне младшего сына подержать! – усилил я «второе впечатление» от нашего с Уразом повторного знакомства, аккуратно подсунув руки под тряпичный сверток с Андрюшкой.

– Головку надо… – поторопилась сказать о важном София, но это она зря.

– Знаю, – с улыбкой перебил я его, бережно взяв младенца и прижав к груди.

Разлившееся по самому моему естеству чувство любви и желание сделать для этого маленького человечка всё и даже больше, заставили меня улыбнуться во всю ширь и понять, что стоящие во дворе дружинники, управляющие, слуги, няньки и прочие работники сейчас не нужны.

– Идемте в дом, – велел я, и мы направились в трехэтажный, широкий терем с двумя украшенными громоотводами башенками, которые венчают мое и Софии «крылья».

Проект тот же, что и у прошлого терема, но этот просторнее, окна побольше, и абсолютно все они оснащены хорошими (натренировались наши мастера) стеклами. Печные трубы в количестве восьми штук смотрят в небо, резные ставенки, кромки крыши и петушки на оных добавляют красивости. Последних со временем добавится – покрасить как минимум нужно – а пока есть задачи приоритетнее. Как же ноги чешутся прямо сейчас поместье обойти, в каждую щелку заглянуть, каждый станочек потрогать, с каждым моим человеком хотя бы очень поверхностно лично познакомиться!

Нет уж, работе – бой! Все осмотры, отчеты и мысли – завтра, а сегодня у меня день воссоединения с почти незнакомой (эх!) семьей! Я даже по сторонам особо не смотрел, когда проехал помеченную столбиками границу – на накатанную, но в силу ухода ровную и лишенную колей, дорогу. Надо бы камнем хотя бы вымостить, ну или тупо бетоном залить…

Т-п-р-р-р-у, никакой работы!

Мы поднялись по пологой, оснащенной деревянным пандусом – намного сподручнее всякое внутрь заносить! – лестнице до площадки второго, на этот раз тоже целиком моего, жилого, этажа, и слуга – из «старой гвардии» еще, с первой версии «греческой слободки» – открыл для нас тяжелую, мягко, без скрипа, распахнувшуюся дубовую и укрепленную железом дверь.

– Спасибо, Геннадий, – поблагодарил я и шагнул внутрь.

Всегда полезно называть работников по имени – им это приятно и вызывает человеческую привязанность.

Сени. Просторные, не обыкновенный темный тамбур, а полноценная, пусть и не отапливаемая, комната с лавками, сундуками и полками вдоль стен. Конечно же с потолка свисают банные веники – без этого сени не сени! Дверь внутреннюю открыл слуга Василий, и его я тоже не забыл поблагодарить.

Внутри нас встретила прохлада. Воздух свеж, чист, с запахами теплого дерева, хлеба и – едва ощутимо – сушеных трав. Хороший аромат.

Гладко оструганные доски пола широкого короткого коридора были покрыты ковровой дорожкой. На дубовых панелях стен слева и справа – сейчас потушенные лампадки: хватает света из открытого дверного проема горницы. С замиранием сердца – давно об этом моменте мечтал! – я шагнул через ее порог.

Свет заливал большое помещение с коврами на полу и беленых стенах, диванами, креслами, парой журнальных столиков, столом обеденным для узкого круга у окошка и камином. «Плазму» бы вон на ту стеночку, но, увы, уже не в этой жизни. Но то самое, давно не испытываемое и желанное ощущения дома, хватает с избытком. В который раз улыбнувшись за последние минуты, я поделился впечатлениями:

– Здесь хорошо.

София улыбнулась в ответ – не с гордостью хозяйки, ибо прибыла в уже готовый терем, а радуясь за меня. Византийская школа невест, блин, и очень хороший актерский талант.

– Угодно ли тебе будет пообедать после долгой дороги? – спросила она.

– Угодно. Спасибо, – ответил я и с внимательно, потешно насупившись, рассматривающим меня сыном на руках пошел к кабинету, слыша за спиной негромкие команды Софии слугам. – Твой папка большую часть времени будет сычом сидеть там, куда мы сейчас придем, – принялся инструктировать Андрюшку. – Не повезло тебе, малыш – твой отец трудоголик, а значит и тебя вместо счастливого беззаботного детства ждет тяжелый труд изо дня в день. Сначала тебе придется самосовершенствоваться, а потом вместе со мной сидеть в кабинете, пялясь в мелко исписанные бумажки.

Хорошо, что малыш пока ничего не понимает, иначе бы точно заплакал!

Дверь кабинета я открыл самостоятельно, и мы с сыном посмотрели на успевшие заполниться свитками и книгами книжные шкафы, пустые из-за отсутствия хозяина комоды для картотеки, архивов и текучки, массивный дубовый стол с каменным органайзером под перья, карандаши да чернильницы с печатями и диванчик для посетителей.

– Частью пустовато, – поделился я с Андреем выводами. – Частью – переполнено. Немного книжек отсюда придется переселить, чтобы было место под Цареградские трофеи. Ох, как подрастешь и узнаешь, каких я дел наворотил… – я покачал головой.

– Расскажешь мне? – спросила неслышно подошедшая сзади София. – Только чуть позже – сыну пора спать.

Я обернулся. Ураза не было, а в горницу вошла нянька – одна из подручных главной, прости-Господи, «фрейлины» Софии, Евпраксии.

– Здравствуй, барин, – добродушно-щекастая тетка лет тридцати пяти с убранными под белый платочек волосы и одетая в длинное, серенькое, подпоясанное белым передником платье, отвесила поясной поклон. – Дозволь Андрея Гелиевича в колыбель уложить.

– Жаль расставаться, – улыбнулся я Софии и посмотрел в глаза сыну. – Но мы же ненадолго, правильно?

Сыночек ответил солидной отрыжкой, и я со смехом отдал его няньке. Воркуя, она понесла его к правой двери – там у нас после длинного коридора галерея в дамское крыло – а я ощутил на спине и груди руки Софии:

– Желаешь осмотреть опочивальню?

* * *

Погода прекрасная – теплое солнышко греет голову под шапочкой и тело под тонкой льняной рубахой, лицо поглаживает ласковый июньский ветерок, воздух пахнет деревом, металлом, дымом и наполнен визгом пил, ударами молотов, стуками всего обо все подряд и обрывками криков, которыми рабочим приходится общаться друг с дружкой. Звуками, слаще которых для меня теперь нет. Испытываю расслабленный покой. Тепло и легко на душе. Моя земля под копытами лошадки. Мои люди вокруг меня. Моя семья. Мой дом.

– Ух и норов у речки был! – придавался воспоминаниям едущий справа от меня управляющий Клим.

Немного похудел, под глазами – синева, но сами глаза излучают упрямое желание и дальше вкалывать по пятнадцать часов в сути. Клим бы и дольше пахал, но это уже я запретил, и намерен теперь, после своего прибытия, сократить это время до двенадцати часов: помрет от истощения такой ценный кадр, жалко.

– Мужиков ставить ниже по течению с арканами да сетями пришлось – течением покуда запруду ставили рабочих сносило!

Мимо здоровенного водяного колеса проезжаем.

– «Энергетическое ядро» поместья строить – не гречку перебирать! – авторитетно заявил едущий слева Ураз и честно добавил. – Но я сам не видал, мы с матерью когда приехали, колесо уж работало.

Нахватался «новоязов», это хорошо – значит пацан активно слушает и смотрит на окружающих, в частности – моих «ближников». Всегда полезно с умными людьми время проводить.

– Я бы тоже хотел посмотреть, – улыбнулся я ему. – Давай лесопилку посмотрим.

– Это туда! – пасынок направил своего здоровенного рысака – я бы на такого не сел, страшно! – налево вдоль стены «машинного зала».

Справа – кузнеца с молотами, туда потом сходим.

Каменная стенка быстро уперлась в широченную, высокую бревенчатую. Обогнув ее, мы проехались вдоль оснащенной нормальными, трехслойными окнами (на глазах и здоровье людей не экономим) стены и въехали в здоровенные двустворчатые двери.

Запах опилок, они же со щепой и стружкой под копытами, справа и слева от длинного, широкого, пригодного для вывоза бревен с досками на телегах, прохода, вкалывают мужики: пилят, шкурят, строгают, собирают лопатами опилки и отправляют их в специальные прессы, формирующие топливные брикеты. Еще один маленький, но приятный прорыв – из отходов делаются, а горят еще лучше обыкновенных дров. Себестоимость пока как у тех самых дров – клей добавлять приходится, сами по себе опилки друг к дружке даже под давлением липнут не так хорошо, как нужно.

Основной принцип – «работа первична» – со времен «Греческой слободки – 1» не изменился, поэтому при моем появление никто трудиться не бросил, и к нам подбежал только глава лесопилки, не забывший прихватить пачку берестяных свитков. Отчетность.

– Потом бумаги, Виктор, – кивнув в ответ на поклон, отложил я дебеты и кредиты, перекрикивая визг пил и удары молотков с топорами. – Просто смотрим сегодня.

– Как скажешь, барин, – ответил глава. – Посмотреть есть на что – эвон как споро работается. И до сего момента не плошали, дабы доволен ты был, с великой победою вернувшись.

– Многое успели, молодцы, – согласился я. – Давай кузню теперь поглядим, – велел Уразу.

– Угу! – энергично кивнул он, и мы направились вдоль той же стены к каменной, «машинной», а после вдоль еще одной каменной, потребной из-за высоких температур в кузне.

Зачем нам пожар? Лучше нормальную каменную кузню отгрохать, чем потом последствия разгребать – для себя стараемся, нам здесь, в Мытищах, жить поколениями, поэтому там, где можно, строимся капитально, на века.

Механические молоты размеренно колотили по металлу, многочисленные кузнецы и подмастерья орудовали щипцами, мехами горнов, молотами и напильниками. Насладившись звуком и картиной, я попросил Ураза отвести нас еще куда-нибудь.

Еще два колеса водяных однажды построим, речка позволяет, но пока приоритеты все те же – жилье потребно, потому что люди прибывают и прибывают, а вторая для поместья зима маячит на горизонте и заставляет шевелиться.

Терем мой – не в середине поместья, где шумно и людно, а на севере. Рядом – «вип-избушки» и многоквартирные деревянные двухэтажки для дружины. На севере, после сада с фруктовыми деревьями и сараев с утварью начинаются наши поля.

Южнее – жилые бараки «общажного» типа с рабочими. Жители комнат для одиноких пользуются общей кухней (по желанию, так-то централизованная трехразовая кормежка в столовых есть), а для семей у нас предусмотрены «секционки» на четыре комнаты, по две на семью. В «секции» – кухонька с печкой, посудой, ларями для продуктов и ёмкостями. Ванночки медные для купания младенцев выдаем, но воду нужно носить самим. Обычно этим сами матери занимаются – мужик-то и старшие сыновья на работе, а «средние» дети в школе. Теоретически могли бы мужья по утрам воды на весь день приносить, но никому и в голову не приходит: бабье это дело, за очагом следить.

Лучше всего живут семьи, в которых глава – ценный специалист и у него есть пара-тройка сыновей-подростков. Грамоте мы учим всех без исключений, от мала до велика, но все мальчики старше тринадцати лет работают. Детский труд, на мой чисто капиталистический взгляд, напрасно в мои времена подвергали такой критике. Вот ходит лоботряс в школу через день, «троечки» ему учителя кое-как натягивают по принципу «скорее бы его до девятого класса дотащить да сплавить», и в будущем ему все равно придется работать там, где ум и прилежность не нужны. Ходил я однажды по супермаркету, а там уборщик на специальном маленьком тракторе-мойщике медленно так промеж стеллажей катался. Вот на такую штуку вышеупомянутого лоботряса посади, ему оно в одну только радость! Чего время терять – пусть сразу деньги идет зарабатывать, если учиться не хочет.

Подросток слабее взрослого человека, поэтому рабочий день у пацанов от тринадцати до шестнадцати лет пятичасовой. От пятнадцати до семнадцати – семичасовой, а дальше, уже как у всех взрослых, десятичасовой с перерывами на завтрак (полчаса), обед (час) и ужин (полчаса). Все равно делать в средние века кроме работы нечего, не в лучину же сидеть дома пялиться. Почти все работают больше – и второй год жизни поместья с обилием задач такой самоотдачи требует, и двухкратный множитель на почасовую оплату в дополнительные часы да выходные – те, когда работать не грешно – способствует.

За жилыми бараками – рынок и лавки, торговцы сидят в них весь день, но покупатели приходят только утром и вечером. Продаются в основном наши готовые изделия – по себестоимости для работников и с прибытком для «гостей» – и продукты: хлебушек, лепешки тандырные, мука, крупы, овощи с бобовыми, «молочка» всех видов, продукты ферментации, мясо и рыба. Десерты представлены медом и продуктами на его основе. Еды продается мало из-за централизованного питания: иждивенцев в виде не работающих частей семей работников же тоже кормим.

Гости в основном из ближайших деревень и работники «партнерского» поместья моего «алхимика». Там тоже в основном бараки сейчас строят, но план развития столь же амбициозен как мой, включающий полноценный судоходный канал Клязьма-Яуза. Лучше всего идут ремесленные товары бытового толка: гвозди, ножи, топоры, пилы да подковы с гончарными изделиями. Вторая по спросу категория – продукция наших ткацких и кожевенных мануфактур. В будущем, когда закроем свои потребности, начнем экспортировать доски и другие стройматериалы, а пока весь объем нужен самим.

«Экспорт» высокоуровневых продуктов – стекла, книг, броней, оружия и заготовок под оные – в лавках и торговых рядах, которые занимают приезжающие купцы и «колхозники» из ближайших деревень с овощами, грибами да ягодами (это ближе к осени актуально) не нуждается, там склады да телеги.

За торговой зоной у нас те самые склады и транспортная инфраструктура: «гаражи», мастерские по ремонту телег и конюшни. Дальше начинается производственный кластер с «энергетическим ядром» в центре: мы сейчас здесь и находимся. Северная часть кластера занята «чистыми» производствами, а южная сливает в речку отходы. Ниже по течению живут люди, но кроме как выкопать перед сливом отстойники у меня идей по очистке нет. Ничего, размоются-растворятся отходы, благо не токсичные они, а в основном грязно-мыльная вода.

До конца дня мы с Уразом и Климом ездили по поместью, оценивая уже сделанное, находящееся в процессе стройки и припоминая то, что еще предстоит сделать. Возвращаясь домой с прицелом весь вечер «тетешкать» Андрюшку, я был доволен: на правильных людей положился, и они не подвели – большего за прошедшее время сделать было попросту невозможно.

Глава 4

Князь Иван Петрович Шуйский, прямой потомок Суздальских Рюриковичей, прибыл в гости на трех телегах, с дружиной в полста человек и двумя десятками слуг. Налегке приехал, считай.

Радостный «покерфейс» высокий крепкий мужик с густой бородой и в соответствующих положению шмотках – в высокой шапке и мехах, в середине июня-то! – держал идеально. Я отвечал тем же, но радости никакой, понятное дело, не испытывал – не просто так Иван Петрович приехал, и даже не ради «посмотреть как у тебя дела устроены», как звучал формальный предлог, а подбить меня сначала сменить «клан», а потом провернуть чего-нибудь мутное.

Я встретил гостя у ворот, показав уважение к главе древнего и могущественного рода.

– Рад видеть тебя, Иван Петрович, – поздоровался я.

Спешившись при помощи подставившего спину слуги – многие тут так делают – Шуйский ответил:

– И я рад, Гелий Далматович. По всей Руси о доме твоем удивительное рассказывают. Спасибо за приглашение твое.

К нему подошел черноволосый, стриженный вполне модным «горшком» пацан лет четырнадцати, худощавый и жилистый, с характерной воинско-аристократической выправкой, одетый в добрый, но без лишней роскоши, кафтан и подпоясанный поясом с ножнами кинжала. Подождав, пока паренек мне поклонится, Шуйский положил руку на его плечо:

– А это племянник мой, Федор Игоревич. Ратному делу учен, письму, счету, Слову Божьему.

Ага, хороший друг-шпион для Ураза. Я не против – в поместье для меня секретов нет, везде мои глаза и уши, и все разговоры пацанов мне перескажут. Проверим, насколько пасынок понимает что можно говорить, а что нельзя, и при необходимости аккуратно и растянуто по времени этот изъян характера исправим.

– Рад тебе, Федор, – кивнул я подростку и вернул внимание на Шуйского. – И вообще таким гостям всегда рады, – соврал от всей души.

Ворот у нас покуда не завелось – здесь-то уж точно с укреплениями можно подождать, тем более врагов пока не осталось – поэтому я повел гостей за собой по обычной дороге, ведущей к моему поместью и площади перед ним, где со мной соседствуют «вип-избы».

– По генеральному плану строили, – хвастался я по пути. – Широкие улицы и переулки, тяготеющие к прямым углам удобны для езды, а при пожаре огню будет не так сподручно перекидываться на иные строения.

– Толково, – признал Иван Петрович, с интересом крутя башкой.

Пяток идущих позади нас, прилично одетых людей, крутил головами еще активнее – полагаю, Ивановы «мудрецы», опыт перенимают. Пускай перенимают, мне не жалко.

Площадь была выложена камнем, в центре ее, в просторной клумбе, стоял благополучно вписанный в окружение дуб, рядом с которым дали всходы посаженные цветочки. В палисадниках избушек – черемуха с сиренью, пока чахлые, но скоро разрастутся и сделают красиво. Похорошеют и бараки дружины – плющом порастут, а черен энное количество лет перестроятся в каменные.

Площадь Иван Петрович оценил: камни лучше сырой земли, а выглядит необычно. Может и отгрохает себе такую же или переосмысленную.

– Под храм местечко? – догадался Шуйский, указав на огороженный маленьким, чисто декоративным заборчиком, поросший травой пустырь напротив моего терема.

– Так. Тяжко без храма, сейчас за конец июня и половинку июля жилье для мастеров Цареградских достроим, да с Божьей помощью дружно за храм примемся. Колокола да купола заказал уже, на днях и камень привезут.

– Правильно, – одобрил Иван Петрович. – А то знаешь, как на Руси говорят?

– Как? – заинтересовался я.

– Все, мол, у Грека – так тебя, Гелий Далматович, народ зовет, ты уж не серчай…

Я кивнул – знаю, не серчаю.

– … Складно, да товары у него добротные, а храма, говорят, строить не хочет.

– Спасибо, что рассказал, – честно поблагодарил я. – Ничего, всем не угодишь, всегда народ найдет за что поругать.

– Это верно! – хохотнул Шуйский.

Мы вошли в дом, где нас встретили Софья, Ураз и Андрюшка на руках у матери. С моей семьей Шуйский знаком, к Захарьиным-Юрьевым, даром что враждуют родами, захаживал, поэтому они быстренько раскланялись друг с дружкой.

– Федор, – привлек я внимание подростка, шагнул к Уразу и отзеркалил Шуйского, положив руку на плечо пасынка. – Это сын мой, Ураз Гелиевич.

Нафиг мне пасынок с отчеством «Барашевич»? Я же ржать каждый раз буду. Свидетельство о рождении меня не нужно в силу отсутствия оного, я своей семье с поправками на некоторые в основном церковные юридические ограничения полноправный хозяин. Самого Ураза я об этом, впрочем, спросил, и он без раздумий согласился.

Ну побаивается, и страх этот за пару дней не изжить.

– А это – Федор Игоревич, – представил Уразу младшего Шуйского. – Покажи ему чего-нибудь интересное, да пообедать не забудьте.

Пацаны ушли, чтобы забраться на лошадей и…

– … Энергетическое ядро первым делом!

…отправиться гулять по поместью.

Мы прошли в горницу, сели в кресла у окошка, я велел слугам нести обед, а Шуйский своим – подарки. Нормальный, стандартный даже набор приятных сувениров для человека, у которого все есть: Евангелие XIII века (репутация «книжника» у меня имеется), добротный меч (показать, что не разделяет позиции тех, кто в моей воинской доблести до сих пор сомневается – я же сначала на стене сидел, а потом в шатре Государевом. Врет, возможно, но жест все равно хороший) и всегда уместная намоленная старинная икона того же, XIII века с недавно отреставрированным бережной рукой письмом на потемневшем дереве, снабженная серебряным окладом с чеканкой тонкой новгородской работы.

– Из монастыря суздальского, – прокомментировал Шуйский, когда мы перекрестились на показанную нам слугой икону.

– Добрые дары. Спасибо, Иван Петрович. Дозволишь ли диво сие, – снова перекрестился на икону. – В храм наш будущий повесить? – улыбнулся. – А то икон Цареградских много из рук магометанских вырвали, скажет потом народ: у Грека, мол, и церковь греческая, ни единой иконы русской нет.

Улыбнувшись в ответ – шутка принята – Шуйский конечно же дал добро. Отдариться можно или сейчас, или перед отъездом гостя. Я выбрал первое.

Тоже стандарт: Цареградская икона из тех, что не жалко подарить. Тоже серебряный оклад, но совсем без резьбы. Богато украшенная, но не растерявшая от этого возможности эффективно применяться в бою турецкая сабля – трофейная, прямиком с пояса дипломата из Великой Порты. Ну понравилась мне, я и попросил, как раз в целях подарить кому-нибудь важному. Третий дар – сундучок с ассорти специй, всего понемножку, но в достаточном для трех-четырех месяцев кулинарных экспериментов количестве.

– Лепо! – похвалил саблю Шуйский, покрутив ножны, достав клинок, поднявшись с кресла и сделав пару шагов от меня к центру комнаты и проделав несколько неплохих «упражнений». – Ладно клинок поет, – вынес вердикт, отдав слуге саблю и усевшись обратно.

– Рад, что угодил.

Со специями да ингредиентами Цареградскими не жизнь пошла, а сплошное гастрономическое счастье. Грех чревоугодия отмаливаю истово, но грешен человек, несовершенен, так и норовит, собака алчная, мяса в пост пожрать. Сегодня, к счастью вторник, «глобальных» постов нет, а значит кушать можно что угодно.

Помыв руки – с подачи Царя руки теперь моют все элиты и вся армия, а часть даже эволюционировала до чистки зубов – и помолившись, мы уселись за стол с видом на саженцы будущего фруктово-ягодного сада.

Поросенок в медово-пряной глазури с кориандром, корицей и перцем заставил глаза Шуйского расшириться от удивления, а после заработать руками с ножом – нож с вилкой здесь по-прежнему предпочитаю я один, но на пирах и при гостях приходится жрать руками как все – активнее.

– Оставь местечко и для иного, Иван Петрович, – посоветовал я.

– Для этаких яств всегда найдется, – хохотнул он. – Правду на Руси говорят: лучше твоего стола не найти.

– Я через недельку в Москву еду, «лучший стол» туда, где ему и место переносить.

– К Государю, – кивнул Шуйский.

На три дня еду, потом на четыре возвращаюсь в Мытищи, и так по кругу, пока полностью рабочие процессы не отлажу – тогда моя придворная должность станет по большей части формальной. Заодно и с Царем поговорю о том о сем, это всегда полезно.

– К Государю, – подтвердил я.

– В гости, ежели время будет, в ответ приезжай тогда, встретим как подобает, – пригласил Шуйский. – Блюд таких повара мои варить не умеют, но наши, русские кушанья тож вкусны.

– Ох вкусны! – охотно согласился я. – Государь мне русичем разрешил быть, поэтому и сие со многим иным, – указал на стол. – Тож наши, русские кушанья.

– И то верно! – хохотнул Шуйский. – Сказывают, братия монастырская по всей Руси о здравии твоем каждый обед молится – кушают теперь хоть и скромно, да с выдумкою.

– Его Высокопреосвященство ко мне, Слава Богу, милостив, – перекрестились. – И о братии всей душою радеет, велел рецепты мной от отца моего унаследованные по всем монастырям разослать. Не знал, что молятся обо мне. Приятно очень.

Тоже за братию помолюсь, а за Русь в целом молюсь регулярно.

Томленый с кумином и луком барашек стал достойным продолжением обеда, а рыбка с кисло-сладким соусом на основе меда, уксуса и корицы стала великолепным завершающим аккордом.

Откинувшись на стуле, Иван Петрович сыто выдохнул и ослабил поясок:

– Хорошо у тебя, Гелий Далматович.

А то!

* * *

Василий Андреевич, дружинник с навыками «особиста», покуда не выделенный в отдельное подразделение с выдачей ему подчиненных, утром второго дня пребывания у нас «гостей» зачитывал мне разговоры, которые удалось подслушать из гостевых апартаментов, куда заселились старший и младший Шуйские.

– Голос мужской: «Ну что, Федор, как тебе поместье Палеологов?». Голос юношеский: «Диковины на каждом шагу, люди добры и довольны своей судьбою».

Идентифицировать «голоса» легко, вдвоем в горенке «апартаментной» гости были, но так уж протоколировать положено: слуга-то мой при разговоре не присутствовал, следовательно говорящих только слышал.

– Г. М.: «А банька-то какая ладная да жаркая! Косточки все аж поют!». Г. Ю.: «Мне Ураз склад с костяками чудищ древних показал. Ох страшилища! Сказывал, выстроят потом специальный дом для них, просторный да светлый, и станут туда людей пускать, посмотреть. Называется – „музей“».

– Там и далее так, Василий? – прервал я.

– Так, Гелий Далматович, одно лишь довольство и хваление, – подтвердил он. – Кто ж о хозяине дурное в его же доме говорит?

– Верно, – согласился я. – Благодарю за службу. Оставь бумаги, почитаю, приятно будет.

– Да, Гелий Далматович, – «особист» оставил блокнотик и покинул мой кабинет.

В самом деле глупо было ожидать, что Шуйские меня прямо в гостевых апартаментах грязью «за глаза» поливать начнут – опытные люди, и вполне логично предполагают, что если в их поместьях везде их глаза и уши, значит и у других так же. Лично я, если получится зайти к Шуйским в гости – а сходить к ним надо хотя бы послушать, что они мне готовы предложить – собираюсь «за глаза» тоже хвалить хозяев. Ох уж эти игры, блин. Досмотрев «прослушку», я потянулся и пошел завтракать в компании гостей и Ураза.

Поздоровавшись в честь нового дня и помолившись, мы уселись за стол, я принялся намазывать медок на обжаренный до корочки кусочек хлеба и спросил Федора:

– Ну как тебе, Федор, поместье наше? Интересно?

– Очень интересно, Гелий Далматович, – ответил он. – Особенно костяки чудищ древних понравились. Вот бы на ту акулу посмотреть, у которой зуб с меня размером!