Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

– На кого работаешь и чего замышлял? – спросил я шпиона.

Лицо с тонкими чертами идеально выбрито, брови частично выщипаны, на щеках – румяна, волосы свои, длинные, в косу собраны. Идеально, прости-Господи, сырье для переодевания в девку. А мне ведь и в голову не приходило, что в эти времена кто-то догадается вот такую вот «даму» к самой Государыне подослать!

– Ни на кого, и зла не помышлял, боярин! – соврал задержанный. – Грешен я, ох грешен, – изобразил горечь, добавив голосу раскаяния. – В девку мне переодеваться ух сладко!

Ага, просто безобидный извращенец, верим. Забив на попытки допросить шпиона – на то умельцы найдутся, и не завидую я сейчас «трансу», прямиком в пыточный подвал отправится – я принялся купировать возможные дальнейшие проблемы с чужаками:

– Отныне на кухню никого, кроме работников и приглядывающих за ними дружинников не пущать, ежели не будет на то специального указа! К концу седмицы повелеваю устроить систему пропускную. Каждый работник и каждый заступающий на дежурство дружинник должен специальную бумагу получить, с подтверждением его право на кухне находиться! В пропуске – имя да короткое описание внешности, дабы дружинники, что на входе станут, сразу могли понять, что бумагу сию ее хозяин кому другому не передал.

И вообще надо к Государю на поклон идти, масштабировать пропускную систему на весь Кремль. И КГБ какое-нибудь формировать нужно – мир развивается и усложняется, и учета с контролем надо бы прибавить.

Глава 8

Приняли меня в рабочем кабинете – «мыслильне» Царя. Сам он сидел за столом и параллельно моему приему перебирал бумаги. Сакральный статус Ивана Васильевича тянет за собой большой пласт «протоколов», поэтому приставленной к его столу ножки «т», в отличие от столов многих чиновников и хозяев больших коммерческих предприятий, здесь не имелось: даже в таком формате сидеть с Помазанником за одним столом мало кому можно, особо – в «мыслильне». Зато люди не столь сакрального ранга такую обновку освоить успели чисто на основании рассказов о том, как у меня устроено – тем, кто лично у меня в гостях был, такое тоже «неуместно». Ну а что, решение-то удобное, следовательно – напрашивающееся.

Государыня сидела по правую руку от Царя с деревянными пяльцами и иголкой с ниткой в руках. Рукоделием заниматься изволит. Они часто вот так, вдвоем, время проводят, потому что хорошая, любящая семья.

– Простите, Государь и Государыня, за вести дурные, с кухни моим заботам порученной принесенные. Виноват я перед вами, не доглядел.

И что, что первый день? Зона ответственности моя, значит мне и докладывать да последствия разгребать. Остается уповать на понимание Ивана Васильевича.

– Что там? – спросил Царь, отложив бумаги и посмотрев на меня.

Я рассказал, добавив, что Никита Романович уже предпринимает следственные действия, и выразив свое личное мнение, что повар-поляк здесь не при чем – напротив, пусть и комично, но помог шпиона поймать, а значит было был не лишним Станислава Яновича из-под этих самых «следственных действий» вынуть – очень они для организма вредны.

– Никита разберется, – придержал гуманизм Иван Васильевич. – Может это он увидал, что ты за ними подглядываешь, вот комедию и разыграл. Поляк же, даром что Православный.

Прости, Станислав, я сделал для тебя все, что мог.

– Таньку знаешь? – спросил Царь супругу.

– Как выглядела, Гелий? – спросила она меня.

Я рассказал, как смог.

– Таковой не видала, – призналась Царица.

– Никита обещался «Танек» пересчитать, – поведал я.

– Подождем, – решил Государь. – Ну-ка, Гелий, сядь сюда, – указал на диванчик слева от себя. – Держи, – выдал мне десяток берестяных листов. – Сосчитай-ка, прикинь, сколь своровали.

В смысле «сосчитай и прикинь»? А «черную» бухгалтерию выдать? А хоть какие-то дополнительные сведения? Ох, грехи мои тяжкие. Ладно, посмотрим…

Проглядев исписанные разным, но неизменно аккуратным почерком листочки-ведомости, в целом-то связанные с моими новыми обязанностями – отчет о закупках продуктов для Государевой кухни – я на чистой логике и опыте работы с закупками собственными, монастырскими да личной кулинарно-купеческой «чуйке» выявил слабые места. Воры – не дураки, и прятали свои «схемки» как могли, но и для того, чтобы их раскрыть целый я не нужен: достаточно было бы опытного в делах бухгалтерских дьяка. Ох не думаю, что Царь бумажки такого уровня лично разбирать должен. Полагаю, образовались они здесь за то время, что я ждал «одобрямса» на свой запрос о личном приеме.

Сигнал мне – «вот здесь, Гелий, будь добр тож порядок навести». Тяжело без трудовых договоров, блин, мне бы конкретный список обязанностей и понятные KPI навроде тех, что в моем поместье нынче существуют. Нет, я бы в бухгалтерию обязательно залез, не далее чем завтра, но намек Государев понял: давай-ка не только на блюда и их приготовление смотри, но и бери под контроль весь массив закупок. Да не вопрос – щас часть поставщиков за нечестность в «черные списки» внесем, предварительно оные изобретя, а потом часть товаропотока на себя и нравящихся мне людей переключим. По цене чуть-чуть, прямо вот совсем немножко, выше рыночной: элитные ингредиенты же Царская кухня потребляет, повышенной экологической чистоты (ха!), а не первое что на прилавках нашлось. Я на таких тупых и очевидных схемках «зарабатывать» отказываюсь принципиально, я умнее буду.

– Нашел пару странностей, – негромко воззвал я ко вниманию вернувшегося ко своим бумагам Ивана Васильевича.

Не отвлекаясь, он махнул рукой – давай, мол.

– Соли закупают больше, чем надо, – взялся я за дело. – Вот здесь – «для засолки мяса». Таким объемом можно солонины для осады многомесячной насолить, а мясца закуплено как в сильно постные месяцы. Ежели вся «лишняя» соль на складе при кухне не сыщется, стало быть продают ее на сторону. Проверю сие. Второе – коням овса покупается да отпускается столько, сколько они съесть не могут: брюхо лопнет. Получается минимум две части овса из трех в сумах закупщиков да отпускальщиков растворяется. А здесь еще и сена на корм закупают прилично…

– Добро! – с неожиданной улыбкой перебил меня Царь, пошерудил руками по столу, собрав пугающе-толстую пачку берестяных грамоток и подвинул ко мне. – Сие тож погляди. Золотая у тебя голова, Гелий, – добавил похвалу. – Даниле потом расскажешь, кто у нас здесь не по чину берет.

«Брать»-то, прости-Господи, можно, но «по чину». Данила упомянутый, например, «брать» может от души, полными горстями, ибо человек при Дворе один из важнейших, а вот закупщики кухонные (не сами повара, кстати, другие люди сим занимаются) зарвались, и кто-то может свою карьеру закончить даже не в яме, а на колу. Тюрьмы, и даже зоны рабочие – это удовольствие для относительно благополучных, не чета этим, времен: даже жидкой баландой из перемерзшей картошки и гнилой селедки кормить зэка весьма накладно, если не направлять его на социально-значимые работы. Об этом мы с «избранниками» немножко говорили, но в силу малого приоритета здесь пока конь не валялся.

– Все сделаю, Государь, – пообещал я.

И врагов этим себе наживу. Ох, грехи мои тяжкие, ну почему нельзя мне разрешить в Мытищах безвылазно сидеть? Я лет так за пять, блин, первую в истории человечества железнодорожную ветку от себя до Кремля проложу, неужели это не настолько важно, как примитивное, довольно мелкое причем, кухонное воровство⁈ Ладно, ветку я и так проложу, поместье и без меня на совесть пашет.

А ведь это скорее всего тестовое задание, справившись с которым я получу приказ разобраться вообще со всей дворцовой бухгалтерией. Объем работы колоссальный, но я с ним справлюсь. Проблема здесь в другом: когда я наведу порядок, у меня СТОЛЬКО врагов появится, что единственной для меня защитой будет сам Государь. Хитер Иван Васильевич, разделяет и властвует. Ох, грехи мои тяжкие!

От нечего делать я начал копаться в бумагах прямо здесь, выпросив у Государя кусочек угля для пометок. Десять минут моей работы здесь – десяток сломанных жизней где-то там. На кто виноват, что ты – ворюга, который считает себя достаточно умным, чтобы вот здесь считать казенное добро «возами», а «утрушать», «усышивать» и «гноить» уже мешками? А сколько мешков в тех возах было? Ох, деятели, блин! Аргументы «все так делают» и «не мы такие, жизнь такая», я, конечно, и сам люблю, но они никого не оправдывают.

О, здесь тоже «левак» в единицах измерения спрятали. Полагаю, любимая «схемка», стало быть ее первым делом запретить и потребно: считать добро отныне лучше всего в килограммах, все равно скоро на метрическую (в этой истории – «русскую») систему мер и весов переходить, с казны прямо и начнем, а поставщики пускай подстраиваются: даже без откатиков и «левака» на госзаказах сидеть очень приятно, у меня однажды в той жизни получилось, три долгих года хлебушек с булками в школы, детсады и прочее поставлял на всю область нашу, горя не знал, а потом сменился чиновник, и столько у меня «откатить» попросил, что даже моя больная совесть не выдержала.

Следующий набор документов вверг меня в уныние: вот бы в рублевом эквиваленте все сразу считалось, а не поштучно! И вообще, каким боком брони с седлами к кухне относятся? Ладно, Государь поручил, значит нужно разгребать – начальству-то оно всегда виднее. Ну-ка… Ох, грязь какая! Да тут по складам десятку бригад надо бегать, сличать, а не вот так, по бумажкам… Но кое-что вижу:

– Государь, прости, что от дум отвлекаю снова. Вот здесь, гляди… – показал Ивану Васильевичу. – Сперва – арматура целиком учитывается, а здесь вот, отдельно панцири, шлемы да наручи с прочим. Стало быть либо битым доспех пришел, пришлось часть его в переплавку да ремонт пускать, а части годные учитывать, либо намеренно доспех разбили, часть продали, а остальное – в казну. Панцирей как будто шибко меньше, чем прочего.

Самая дорогая часть так-то.

– Ну хитрецы! – даже восхитился Государь. – Ну умельцы!

– А здесь… – указал на другую строчку. – Принято в казну «седло степное, простое», сиречь – без украшений. А здесь вот – «накладки седельные, серебряные». Уж не с седла ли того украшения содрали? Седло с украшениями-то дороже стоит, нежели по отдельности все

– Хитры, но Грек мой умнее, – сделал вывод Царь.

– Благодарю за похвалу твою, Государь, – поклонился я. – А здесь вот самое интересное, ключик этакий к тому, что ранее озвучил, – показал Ивану Васильевичу следующий берестяной свиток. – В идеале трофей такой путь проделывает: поле боя али казна того, кто выкуп платит, затем обоз, после – приказ, и, в конце, казна. А здесь путь усложнился под благовидным предлогом: из источника трофей в обоз поступает, затем – в ремонтные мастерские, и только после в приказ и казну. Все эти доспехи да седла украшенные после «ремонта» оборачиваются седлами простыми и уже не доспехом, а частями оного. В казну, стало быть, кладется в «облегченном», удешевленном виде, а самое лучшее до казны, уверен, не добирается вовсе.

– Гляди как о добре нашем заботятся, – улыбнулся Иван Васильевич Государыне. – Не сразу в казну передают, а сперва чинят со всем усердием. Серебро с золотом-то седло утяжеляют, и толку с такого, получается, казне меньше, нежели с простого.

– Забота такая хуже лютой ненависти, – фыркнула Царица.

– И часть украшений еще честь по чести в списочки вносят, – продолжил иронично умиляться Царь. – Смотри, мол, Государь надёжа, все у нас до пуговки мелкой сосчитано!

– За время пути от Царьграда до Столицы, полагаю, не меньше трети «растеряли», – заметил я.

– Да какая там «треть»? – скривился Иван Васильевич. – Хорошо, если эту «треть» наоборот – до казны довезли! – вздохнув и успокаивающе потерев лицо руками, он велел мне. – Занимайся, Гелий, мне вместе с Данилою потом все сразу целиком и доложите.

«Не трать мое время на фигню и не множь мои горести». Понял, замолкаю, с поклоном возвращаюсь к бумагам. Еще десяток минут спустя стало ясно – Государь закинул мне еще то «ассорти». Вот эта береста, например, посвящена тем далеким временам, когда русская армия шла к Астрахани после «деблокады» монастыря, а мы с Царем и иными занимались делами в Москве. Конкретно эти вот пять свитков относятся к артиллерии, точнее – ее логистике.

В рамках ныне отмененных «налогов трудом» крестьяне из деревень привлекались к перетаскиванию пушек по окрестностям своей деревни. Проделанный нами путь в памяти отложился не целиком, но некоторые топонимы я слышу впервые. Так, а почему в «мыслильне» Государевой подробной карты врученных ему Господом земель на стене нет? Как дети малые, ей-Богу.

– Государь, – тихонько, виноватым тоном, спросил я.

– Да, Гелий? – подчеркнуто-внимательно посмотрел он на меня.

Раздражается.

– Карту Руси нужно, у меня в Мытищах есть, но не ехать же за ней, – склонив голову, попросил я.

Раздраженно громыхнув ящиком стола, Царь бросил в меня тяжеленьким деревянным тубусом, добавив вопрос:

– Чего еще тебе от Государя надобно? Ты говори, не стесняйся!

– Благодарю тебя, Государь, за доверие твое, – низко поклонился я. – Не из озорства да желания навлечь на свою грешную голову гнев твой мешаю тебе, из одного лишь рвения как можно лучше приказ твой исполнить.

– Исполняй, – буркнул Царь, поняв, что злиться на меня и впрямь смысла нет.

Я открыл тубус, достал оттуда большую, выполненную на склеенных между собой листах «верже», карту, и расстелил интересующим кусочком на диване перед собой. Взяв в руку уголек, повел над картой, сличая топонимы из списка «привлеченных к работам деревень».

– Ну чего там? – не выдержал любопытства Царь. – Да не води ты, ты мазюкай – все одно новые карты рисуют ныне.

Я послушно провел очень такую зигзагообразную, стоившую артиллерии пары лишних недель пути, линию, и показал Царю:

– Приходит дьяк артиллерийский в деревню, просит работников. Мужики пушки твои таскать хотят не шибко, но вина здесь не их, а дьяков, которые…

– У старосты копеечку берут, и идут с пушками к другому! – раздраженно бросив перо на стол, перебил Государь, наливаясь пугающей краснотой. – А покуда они деревеньки обходят да мзду собирают, армия без пушек вперед идти должна! – голос его набирал гнев и громкость с каждой секундой.

Вскочив со стула так, что тот рухнул на пол, Царь начал грозить:

– Удавлю! В масле сварю! На кол!..

Я даже не заметил момента, когда Государыня отбросила свое рукоделие и подскочила к мужу, обняв его и положив голову на грудь. Высокий он, Иван Васильевич.

– Не гневайся, Государь мой! – нежно заворковала она.

Я отвернулся, потому что смотреть на такое нельзя вообще никому.

– Братья мои с Гелием всех найдут, всех накажут! – продолжила Царица. – Негоже тебе о мелочах таких гневаться. Велика Русь, за каждым воришкой не уследишь. Наказ ты дал уже – вишь, Гелий-то, брат твой, золотою головой своей с лавки (слово «диван» пока не прижилось, в обороте нынче «лавки мягкие, со спинкою») не подымаясь уже эвон сколько ворья нашел! Почистят Двор твой, и казну твою сохранят. Прошу тебя, не впадай во гнев!

– Гелий! Гелий! – передразнив супругу, Иван Васильевич оттолкнул ее так, что она с напуганным писком рухнула обратно на свой диван. – Братья! Гелий! – повторил. – Это чего это ты мне тут нашептываешь⁈ И ты меня тут чего носом в бумажки аки дитя неразумное тычешь?!! – повернулся ко мне.

Затуманенный гневом взор налитых кровью глаз был реально страшен, но я не дрогнул:

– А может мы вовсе с Государыней через братьев ее сговорились, и «девку» эту поддельную на кухню специально отправили, дабы доверие твое ко мне увеличить. И бумаги сии мои люди придумывали – так, чтобы я сразу увидел, где здесь что спрятано. И с трофеями я сам «схемы» придумывал, дабы в казну твою руки поглубже запустить.

Мой спокойный голос словно метроном ввинчивался в уши Царя. Не успокаивая – всего лишь заставляя слушать. Аккуратно отложив бересту, я поднялся ему навстречу:

– Прости, Великий Государь, – низкий поклон. – Страшен твой гнев больно, а я – сиротка боязливая. Сам видишь, огоньком от врагов отбиваюсь, лишь бы в рукопашную не лезть. Трусоват – верно тебе нашептывают. Прошу у тебя милости в Мытищи уехать насовсем, о своем одном радеть, а твоего не трогать, – выпрямился и нагло ухмыльнулся прямо в Августейшее лицо. – Ежели, конечно, с Руси меня такого лживого и наглого в шею не изволишь погнать. В Китай уеду, дабы от Европы вашей во лжи, воровстве и пороке погрязшей подальше быть!

– А ну сядь! – рявкнул Царь, многоопытной, закаленной в ратных упражнениях и «поколачиваниях» десницей пробив мне «фанеру» так, что я потерял способность дышать и шмякнулся на диван. – Ты сам у меня права русичем зваться просил! – нависнув надо мной, продолжил орать. – А теперь чего удумал? В Мытищи⁈ Я тебе покажу Мытищи! – отвесил мне оплеуху.

Удары Ивана Грозного – что паралич: стыдно, но от страха я совсем растерялся и даже не пытался сопротивляться. Нависший надо мной Царь тяжело дышал, но гнев его, словно упершись в преграду, перестал расти. Занесенная над другою моей щекой для оплеухи рука дрожала – ударить-то можно, но нужно ли уже?

– Трус… – выдохнул он. – Хитрый, дерзкий… – рука сжалась в трясущийся от гнева кулак, который до меня не добрался: Государь отступил на шаг, потом еще на один.

Порывисто обойдя стол, Государь Всея Руси изволил лично поднять стул и уселся на него. Посмотрев на плачущую, напуганную Государыню, Царь поморщился от угрызений совести и, не глядя на меня, неожиданно-спокойно изрек:

– Ежели все дерзкие трусы и хитрецы, что не боятся быть виноватыми, по Мытищам разъедутся, кто останется? Ступай теперь, Гелий, с Никитою сами решите – не до того нам с Государыней сейчас.

Грудь ныла, щека пылала огнем, но обиды не было совсем: тяжела шапка Мономаха. Ладно, раз уж Иван Васильевич просит, помогу чем смогу. Идемте, бумажечки, пора кричать на всю Москву «Слово и Дело Государево»!

Глава 9

Одетый в темно-вишневый, подпоясанный мечом, кафтан Никита Романович Захарьин-Юрьев, глава личной охраны Государя и один из могущественнейших людей Руси, мой личный, годом совместных опасностей и приятностей проверенный друг помимо привычного купажа пота (просто дезодоранта нет, тут хоть замойся-застирайся), вонищи изо рта и неизбежной в эти времена лошадки, пах еще и очень-очень плохим: дымом, железом, нечистотами и тем, что вызвало предыдущее – горелой плотью.

Сыскные действия успешно завершились минут семь назад, и мы с Никитой стоим в темном уголке у входа в ведущую к казармам «дежурной» дружины галерею.

– Знаю, Гелий, что Русь в сердце и мыслях твоих словно камень единый, – проникновенным, совсем неожиданным от двадцатидвухлетнего пацана (в моих глазах и Царь-то сопляк, но у него хотя бы ореол сакральности) тоном уговаривал меня Никита, положив руку на мое плечо и глядя в глаза. – И знаю, что ко врагам ты жалости не питаешь. Но и на Руси врагов ее что вшей на корове!

Ох знакомая история, и аналогия-«корова» здесь ох неспроста: Никита сейчас импровизирует и совсем не спокоен, понимая, что сейчас делает очень крупную ставку чуть ли не в собственную жизнь. В таких ситуациях в голову людям приходят самые любимые ассоциации – Русь в их глазах, получается, корова.

– Пойми, Гелий – ты здесь недавно, а мы были всегда. Не к тому это я, что чужой ты нам – напротив, роднее родных нам с Данилою ты стал, и мы за тебя живота своего не пожалеем. И Царю ты полюбился – не будь ты Палеолог, уж не серчай, от зависти единой бы тебя всей Радою удавили, – добродушно, обезоруживающе улыбнулся, всеми физиогномическими силами уговаривая меня не воспринимать его слова как нехороший намек.

Но намек-то был, и я его уже никогда не забуду.

– Понимаем: родня ты Государю. Такая, что Рюриковичи иные – седьмая вода на киселе, – воспользовался поговоркой, что на Руси без моего участия давным-давно завелась. – И нам – слыш? – друг сердечный. Данила, – очень так по-доброму, родственно, хохотнул. – Тебе эвон, перед смертью аж исповедовался!

Мне было не до смеха:

– И я вам тем же отвечаю, Никита. Но вот так, на ровном месте, без Государевой на то воли…

Знал – не сработает.

– Государь наш добр без меры, и родню свою, даже далекую и родство свое во вред Руси пускающую, любит без меры. Не одобрит он сие, Гелий, сам о том знаешь. И шибко злиться опосля на нас станет, но то для вида одного – внутри он доволен нами будет. Может накажет даже, для виду, опять же… – Никита нервно облизнул губы.

Противно.

– … Меня накажет, не тебя, – улыбнулся еще душевнее. – Ты ему, ежели спросит, все прямо так и скажи – Никита, мол, сказал, что надо с Шуйскими кончать, а ты кто такой, чтобы спорить? Ты же, Гелий, делатель, не заплечных дел мастер, тебя в подвале с нами не было, и слышал ты лишь то, что я тебе сказывал.

– Вот и надо было «сказывать» что тебе нужно, а не как оно есть! – раздраженно сбросил я его руку с плеча. – Ты мне душегубство из корысти предлагаешь, да еще и поперек воли Государевой.

– Да не «поперек» оно, Гелий! – поморщившись – вредный «клиент» попался – Никита не стал пытаться вернуть руку на место, вместо этого чисто символически, так, чтобы я стряхнуть в любой момент смог, схватив меня за запястье.

«Не давлю на тебя, Грек, а объясняю».

– Тебе одному рассказываю сего, и да простит Данила мне слово ему нарушенное, – Никита перекрестился. – Видит Господь: не корысть сие, как тебе оно кажется. Не горячись, послушай, – он подобрался, формируя внутри головы рассказ. – Государь наш, покуда мал бы, боярами обижен многократно был. Был щенок у него, красивый, умный, ласковый. Государь малый души в нем не чаял, с одним им все время гулял, играл, и даже спал со щенком в обнимку. Прознал о том Шуйский…

– … И дал Государю нож, да-да, – перебив, отмахнулся я. – Не в том дело, Никита, что Государь на нас осерчает после такого. Тут ясно – не на кого ему окромя вас, Захарьиных, да меня опереться будет. Простит Государь, не сможет не простить. И сам себе потом расскажет – и о щенке, и вреде, что Шуйский Руси причинял. Расскажет, да простит нас еще сильнее. Но что будет потом?

– А потом вся власть на Руси наша будет! – с нехорошо горящими глазами заявил Никита. – Ты, я, да Данила – некому более будет Государю помочь, а иные и вякнуть не посмеют – хвосты подожмут, псы трусливые! Да и на Киев скоро идем, да со второю победой славной возвернемся, уже не до того будет!

– Ох, Никита, – вздохнул я, закрыв глаза и в свою очередь положил руку на плечо Захарьину. – На год подожмут. На пять. На десять. А дальше – объединятся, потому что когда кровь первая пролилась, один вопрос у всех остается – к кому придут следующему? Тяжелый это вопрос, о нехорошем думать заставляет. Сейчас – худо-бедно баланс на Руси держится, и мы с тобою да Данилой среди тех, кто с Государем до Цареграда сходил. Сиречь – мы здесь, у трона, по Божьей и Государевой воле. На своем, законном месте. А если Шуйских кончим, получится сами под собой ветку пилить начнем: подумают, что боимся мы бояр иных, вот пока сильны их передушить и пытаемся. Получится – не по правде мы у трона, ибо сами о том знаем! – закончив, я убрал руку с его плеча, а Никита свою – с моего запястья.

– Золотая голова у тебя, Гелий, – улыбнулся в очередной раз Никита. – Да у иных-то таковой нету, не станут в такую глубь смотреть.

– Поумней видали, да на кольях сидят, – усмехнулся я от никчемного аргумента. – Кровавая возня в тени трона – она что маховик: едва двигаться начнет, остановится не сразу, все одно лопасти провернутся. За Шуйскими придется резать Глинских, потом – Бельских…

– Бельские под нами, – напомнил Никита.

– Это пока под вами хорошо и спокойно, – парировал я. – А едва один древний род под нож пойдет, «хорошо и спокойно» быть перестанет. За Бельскими – Трубецких…

– Так и передавим всех, – пожал плечами Никита. – Или правду говорят – трусоват ты, Гелий?

– На «слабо» вон, деток дворовых бери иди, – нахамил я в ответ на хамскую подначку. – Не притворяйся глупее, чем ты есть, Никита – я хорошо тебя знаю. И жизнь, даром что годами мы едины почти, знаю: когда «всех передавим», промеж себя грызню начнем. Например, сидя на горе из черепов людских, ты вспомнишь этот вот наш разговор и решишь, что через чур я отнекивался да обещал грызню промеж нас. Не затевает ли чего Грек трусоватый с золотой головой? Надо бы его того, – чиркнул большим пальцем себе по шее.

– Да чего, Гелий⁈ – аж подпрыгнул Никита. – Ты только послушай себя – «гора черепов», «маховик кровавый»… словно я нехристь какой!

– А кем мне тебя после такого считать, Никита? – развел я руками. – Один, прости-Господи, содомит под пытками признался, что у своей сестры, девки дворовой, с ее согласия шмотки девичьи берет да по Двору ходит, обманом правоверных мужиков-Христиан наслаждается? А теперь, получается, из-за того, что выродок – брат девки, которую двоюродный брат Пети Шуйского пристроил, я должен с тобой идти двор Шуйских штурмовать⁈

– Да ты чего так громко! – испугался Никита. – Не горячись!

– Да ну его на уд срамной! – потерял я терпение и выбрал падший путь стукача, отправившись в противоположную галерее сторону. – К Царю пойду, – сообщил Никите.

– Не пустят, – холодно бросил он мне в спину.

Холод-холодом, а за мной-то идет. Приказ меня не пускать отдал типа? Полномочия, в принципе, есть, но я тупо докричусь до Царя черед дверь. Стучать – так стучать громко и во всеуслышание, чтобы все поняли, какое я чмо и насколько со мной нельзя иметь дел. Мне оно, прости-Господи, на руку, а еще можно радоваться осознанию себя любимого праведником, который готов воткнуть в лопасти кровавого маховика свою репутацию, лишь бы он не крутился. А между лопатками-то почесывается, но не станет же Никита меня прямо в Государевых палатах резать?

У дверей стоял упакованный в латы дружинник с дубиною (а ну как нельзя будет уважаемого человека мечом рубить, а обезвредить надобно?) с одной стороны пояса и мечом с другой.

– Уж не серчай, боярин, – скучным, до зубной боли «вахтерским» тоном сработал он на упреждение. – Не велено пущать.

Это – стена покрепче той, монастырской! Это – альфа и омега всех служивых людей! Это – удручающим, высасывающим душу и надежду эхом пронесшееся по коридору «не велено пущать». Многочисленные флешбеки из прошлой жизни навалились настолько плотно, что я просто не смог не прибегнуть к последнему средству:

– Мне по делу.

От последовавшего в ответ, существующего вне пространства и времени «всем по делу» мне захотелось упасть на колени, закрыть лицо руками и заплакать от бессилия. Ну что за день такой?

– Государь, мы с Никитой отчет… – попытался я докричаться до Государя в мягкой форме.

– Уйди, Грек!!! – Августейший рев чуть не снес дверь.

– Тогда мы пошли убивать Шуйского!!! – проорал я на весь Кремль.

– Да убери его уже, дуболом!!! – поступили дружиннику указания от начальства.

Что это за сюр⁈ И это – Царь будущей одной пятой (минимум!) – суши⁈ Да ему вообще пофигу – он, видите ли, бабу обидел! Но это все – потом, а сейчас надо избежать личных физических повреждений:

– Ухожу! – заявил я почти сдвинувшемуся с места дружиннику и демонстративно повернулся к двери спиной, встретив там улыбающегося во всю ширь Никиту и его почти по-детски радостный вопрос.

– Ну что, пошли стало быть?

А так неплохо день начинался, с кухоньки! Надо было «заболеть» и остаться в Мытищах – вертел я этот Двор на водном колесе!

– Вот такая у Руси историческая, мать ее грешную за ногу, доля: решения – в темных коридорах, кровь – где очень важным людям хочется, а Царь – он хороший и добрый, просто бояре при нем негодные.

– А в Царьграде что, иначе было? – хмыкнул Никита. – Но ты не горячись…

Я скоро от слова «горячись» начну пытаться душить его произносящих. Я холоден как никогда, потому что раздражение и густая апатия выжгли все мое естество. На кухоньку-бы…

– … Государева воля – закон для нас, и, коль ты ему прямо сказал, что далее будет, и он не запретил, стало быть супротив воли его не идем, – продолжил Никита.

И ведь логично – какими бы там предельно интересными делами Государь не занимался наедине с женой, не услышать меня он ну просто не мог. И не могла не расслышать супруга… Да они и услышали – просто сработал «глухой телефон»: велел Царь провести следствие, и, раз мы «пошли убивать», стало быть нарыли мы нечто непростительное. Такое, что даже судебные материалы можно будет оформить задним числом, после приведение заочного приговора в действии. Может Царь плачет сейчас сидит, о Петре Ивановиче невинно убиенном (в скором будущем) горюет?

Только сейчас я осознал все величие мифологемы «Царь хороший – бояре плохие». Я же сейчас пойду кровь лить, а все мысли направлены на то, чтобы выгородить Ивана Васильевича – вот, мол, добрый Государь какой, переживает.

– О, еще один плохой боярин при добром Царе пожаловал! – обрадовался я встреченному у галереи до казарм Даниле. – С нами Шуйских резать идешь?

– Иду, – спокойно ответил он и прищурился, силясь разглядеть мое лицо в полумраке коридора. – Чего это ты веселый такой?

– А чего мне, с таким добрым Царем на троне не веселиться? – хохотнул я. – Ну давай, начинай душеспасительные речи со своего любимого «просто молод ты еще».

– Просто молод ты еще, – послушно кивнул Данила. – Не в укор сие, Гелий. Этот вон, – кивнул на Никиту. – Тож сопляк еще, молодой да ранний. Я ему говорю – ты Гелию нормально все объясни, а он – «да он и так поймет»… – передразнил младшего брата. – Память, Гелий. Вы – не помните, а я – помню, как Шуйские Государем малым через унижение и страх вертели.

– Он их простил, раз сам приказа не отдал, – парировал я.

Не отдал ли?

– Бывают такие приказы, что и отдавать не надо, – заметил Данила. – Шуйский шпиона-содомита на кухню Государеву послал, как ни крути. А ежели бы он отраву в платье своем бабьем приволок? В этом – весь поганый род Шуйских: подлог, подкуп, запугивание, потрава… Да вся Русь от мала до велика спасибо нам скажет, когда очистим землю от этих тварей!

Рассмеявшись на весь казарменный двор, куда мы спустились по лестнице из галереи, я ответил:

– «Русь от мала до велика», Данила, ежели не замечал, окромя деревни своей ничего не видала и не слыхала – это у вас тут, в Москве да еще пятке городов возня интересная, промеж тыщонки-другой родов, а у Руси на суету кровавую времени нет: она хлеб растит, чтобы вы такие важные с голоду в важности своей не передохли!

– Слыхали не раз, – не обиделся Данила. – Богом так заведено, не нами.

Ага, именно Богом.

– А мне-то зачем с вами ехать?

– Можно было б и не ехать, – ухмыльнулся Никита. – Да только ты сам только что на все палаты о том протрубил.