Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22

Первое мая 1560-го года выдалось прохладным, но солнечным. Служба в нашем белокаменном, здоровенном, стоящем на крутом берегу Яузы храме закончилась, и мы с князем Курбским в числе прочих прихожан вышли на воздух, сразу же при помощи малой дружины отгородившись от остальных. Я-то обычно среди своих людей спокойно хожу, но разговоры наши слушать у них нос не дорос. Андрей Михайлович в Мытищах последний раз с полгода назад был, поэтому поделился наблюдением:

– Все хорошеют и хорошеют Мытищи твои.

– А чего им? – улыбнулся я комплименту.

Красота и впрямь неописуемая: отсюда открывается вид на сияющую на утреннем солнышке Яузу, медленно плывущие по ней купеческие струги и геометрически правильные улочки жилого района на другом берегу. Там уже не бараки, а привычные домики с садами, выстроенные самими работниками на свои деньги. Мы «соцжилье», конечно, выдаем, но во времянке кому жить охота? Как только возможность появилась, индивидуальное жилищное строительство зацвело буйным цветом, и хорошо, что у нас под это дело полно свободного места на другом берегу. А выше по течению Яузы нынче работают церковные каменщики: монастырь Мытищинский строят, чтобы ореол «Антихриста» от меня братия молитвами отгоняла.

Если говорить привычным этим временам языком: высокий берег – крепость, а низкий – ее посад. Мосты имеются, и даже общественный транспорт ходит – по утрам работников собирают в телеги и везут в производственный кластер, а по вечерам увозят обратно. Имеются и другие маршруты – до магазинов, до храма, до пляжа речного (там у нас праздники и спорт) и даже до Москвы, куда чаще всего катается наша детвора, на экскурсии.

Князь Курбский сегодня выглядел подростком, которого наконец-то выпустили погулять: улыбался всему миру, двигался вприпрыжку и вообще изумлял меня, привыкшего видеть солидного вопреки возрасту, степенного и уверенного в себе воеводу. Радуется первому дню почетной пенсии.

– А вала-то так и нет, – хохотнул Андрей Михайлович. – Москва от стенаний Данилиных аж трясется – вдруг к Греку опять татарва пожалует, а он – без вала!

– Заботится обо мне старик, – улыбнулся я. – Но это по-старинке думать привык. На кой в наши опасные времена вал? – развел руками. – На днях вон император Священно-Римский Милан сжег, куда уж Мытищам моим? Забор есть – и ладно.

Дощатый, с вышками да калитками – больше от животных, чем от людей, но при появлении разбойников дружина охотно надает по роже и ватаге в полтысячи человек. И пожарные команды!

– Хороший забор, ровный, – иронично похвалил Курбский. – Милан, значит? Он на «сапожке»?

              

– Рядышком, севернее «сапожка», – поправил я и повел князя к воротам церковной ограды. – Испанцы не захотели отдавать свои владения без боя, поэтому Фердинанду I, тоже кстати Габсбургу, просто из другой ветви, пришлось принять тяжелое решение. Впрочем, после того как Фердинанд весьма кроваво разобрался с автономиями Фландрии и Франш-Конте – это на самом севере и самом юге его границ с Францией – никто тяжелым решениям уже не удивляется.

– О сих слыхал, – кивнул Андрей Михайлович. – Католики беснуются, а Папа и не почешется, только гугенотов клеймить и может, да поход наш повторить призывать. Боится за Область свою да золотишко Венецианское.

– Венецианцы платят всем, – улыбнулся я и с поданной слугой Василием скамеечки забрался на коня. – И всем нужны их корабли, потому что даже в такие времена без торговли станет худо всем, – подождав, пока князь пристроит свою лошадку рядом, я увидел на его лице легкую скуку. – Но это к слову, – свернул с неинтересной гостю темы. – Поговаривают, дальше на юг Фердинанд пойдет, до Неаполя, и там у него с испанскими войсками под командованием герцога Альбы случится большое сражение.

– Не привезли тебе весточку о нем пока? – улыбнулся Курбский, кивнув вниз по течению.

Мытищинский канал ныне – одна из самых оживленных торговых артерий центральной Руси, и новости из большого и неспокойного мира я получаю одним из первых.

– У всех спрашивать велел, но покуда тихо, – улыбнулся я в ответ. – Параллельно контингенты из Австрии, личной унии Фердинанда, продолжают отгрызать Балканы у сломанных нами магометан. Белград, полагаю, ныне уже взят или сожжен, но и здесь подождать придется.

– Умен Фердинанд, не хочет собственных гугенотов походом на Францию злить, – заметил Курбский.

– Умен, – согласился я.

Под разговор о далеких далях мы доехали до моего терема и поднялись в горницу второго этажа позавтракать. В нос мощно шибануло сладкой сдобой, и княже, даром что немалое количество «разблокированных» наличием сахара блюд вместе с другими элитариями распробовать успел, интенсивно задышал носом.

Мы сели за стол, слуги налили нам в бокалы Иван-чая с травками, и принялись заносить тарелки. В первую очередь…

– Чего это? – зачерпнув белую густую массу, Курбский дал ей вязко стечь в тарелку.

– Каша особая, – не скрывал я. – Пшено мелется, мука уходит отдельно, крупные куски зерна по новой мелются, а то, что еще не мука, но уже не зерно, отбирается. При варке на молоке эти мелкие кусочки набухают в этакую кашу. Я называю ее «манной». Попробуй, только сверху, внизу остывать долго будет.

Князь, подглядывая за мной, соскоблил остывший слой ложкой и отправил в рот. Секунда, другая…

– И впрямь как манна небесная! – зажмурившись от удовольствия, вынес вердикт сладкой, щедро сдобренной маслом, кашке.

В мои времена манка была знакома каждому, и не всегда в хорошем смысле, а здесь и сейчас она – элитный в силу долгой сортировки дробленых зерен продукт.

Прилагающиеся к каше, смазанные растопленным с маслом сахаром булки князю тоже понравились, но их он и на пирах Государевых накушаться успел. Зато дополнение к булкам…

– Сие тож каша? – ковырнул Андрей Михайлович еще более однородную белую субстанцию в другой миске.

– Отчасти, – улыбнулся я, зачерпнул субстанции и принялся намазывать ею булку. – Молоко выпаренное с сахаром. Называю сие «сгущенное молоко».

Курбский отведал:

– Благодать-то какая!

Благодать и медленная, но верная смерть зубам. Я-то сразу после таких трапез зубы полощу и чищу, а иные так и ходят, остатки сладости с зубов слизывают. Не приживается чистка зубная несмотря на все мои старания и репутацию, не понимает смысла народ. Хорошо, что часть этого «народа» я могу тупо заставить. Например – всех учеников школ, и детско-юношеских, и «вечерних», для взрослых. И на производствах – после каждого приема казенной пищи приходится зубы чистить, иначе штрафы и социальное порицание.

Больше года уже душу отвожу – пеку, консервирую, плавлю да смешиваю. И перегоняю – спирт-то не только оружие бесовское, но и ценнейший для производств ресурс. Забавная особенность все-таки в человеке сидит: когда чего-то нет, оно как будто и нормально, но стоит тому же сахару появиться – всё, без него жизни уже и не мыслишь. Не хватало мне его, и, покуда не появился, я даже не понимал, насколько. Впрочем, вру – чем угодно занимался, кроме профильной «кондитерки» как раз из-за нежелания плодить компромиссные блюда, а теперь аж щурюсь от удовольствия, взбивая тесто и экспериментируя с начинками.

– Под тортик место осталось? – спросил я гостя.

– Под тортики твои, Гелий, уже вся Москва по второму брюху отрастила! – хохотнул он.

Раньше «пир Государев» в головах ассоциировался с престижем, красиво запеченными лебедями, рыбкой да хмельными напитками, а теперь – с многоэтажными, нежнейшими тортами. Неудивительно, что лицо князя несколько померкло, когда слуга Федор занес самый что ни на есть утилитарный, с тарелку диаметром и в пяток сантиметров высотой, покрытый сверху сгущенкой.

Когда торт разрезали, нашим глазам явились аккуратные, тонкие коржи. Это – уровень толковой домохозяйки, но мне и такому пришлось долго своих и Государевых поваров учить. Не потому, что глупы, а просто учились другому и иначе. Парадоксально, но логично – «с нуля» человека как мне надо выучить проще, чем «переквалифицировать» опытного местного кулинара.

Вкус…

– Ляпота! Даже в Сибирь уходить жалко, – пошутил Андрей Михайлович, запив кусок торта и сыто откинувшись на стуле. – Вижу теперь, отчего ты «кондитером» назваться норовил.

Именно! Какой «кондитер» без сахара? Так, баловство. А что до Сибири…

«В Сибирь сразу после похода» – это с учетом долгой передачи служебных и личных дел, растянувшейся до сего дня. Внесло свой вклад в задержку и накопление людей с ресурсами: до похода копили в основном последние, а после пункты приема добровольцев чуть не взяли штурмом толпы воинов, которые привыкли видеть в Курбском источник своей удачи. Столько людей «Сибирской военно-торговой компании» не нужно, и как только работающие в «приемниках» дьяки получили указание сократить поток, кадровый отбор установился сам: кто больше дьяку предложит, того в «сибиряки» и запишут.

Эпичные победы над соседями, слава и положение любимого (заслуженно любимого!) воеводы Царя – это все очень приятно, но выращенный в Дворовом инкубаторе Андрей Михайлович при всех своих великолепных стратегических и тактических качествах болен смертельной для такой должности болезнью: он не хочет воевать.

Не потому, что гуманист. Не потому, что моралист, или там хлеба́ сажать любит больше, чем мечом махать – нет, ему просто не нравится. Настолько, что за время знакомства мы не одну сотню часов вместе вздыхали о том, как не хочется переться куда-то за тридевять земель, чтобы доблестно рубиться с сильными врагами. Это последние пару походов мы легко обходились, но раньше-то было иначе. Но и слабаков лупцевать Андрею Михайловичу не нравится – князь грезит нехоженными тропами, таежными дебрями и славой первооткрывателя в чисто географическом смысле слова.

Татарва сибирская здесь так, что-то вроде приятной адреналиновой перчинки – оплошаешь, накажет больно, но плошать-то никто не собирается! Отборную тысячу своих людей, казачий костяк армии, Курбский гонял в хвост и в гриву все время после возвращения. Летом – по лесам скакали, отрабатывая стычки с татарвой, а по зиме раз в седмицу ночевали под открытым небом – экипировка позволяет, если хоть лапника под себя настелить, поэтому заболевших гнали в шею: людям со слабым иммунитетом в «костяке» делать нечего!

Цель похода – надавать по сусалам остаткам Белой орды, создать цепочку опорных крепостей и другую инфраструктуру, которая позволит Руси «стравить» избыточное демографическое давление к тому моменту, когда более приятные климатом территории Кубани уже будут заселены, а «бэби-бум» останется. Надолго планируем – так, чтобы потомки в какой-то момент нам сказали «спасибо» за предусмотрительность.

Интегрировать Сибирь в Русь целиком сейчас физически невозможно, поэтому князь до Тихого океана не пойдет – достаточно выбить агрессивную татарву из относительно ближнего Зауралья (бассейна реки Обь), а с договороспособной ее частью да тамошними аборигенами наладить торговлишку и сбор с оных налога пушниной. Пока – хватит, а потомки продолжат, в процессе обнаружив колоссальные залежи природных ресурсов.

– Без сладостей я тебя не отпущу, Андрей Михайлович, – улыбнулся я в ответ. – Щас рот прополощу, и приглашаю тебя на подарки для тебя приготовленные смотреть.

Я две недели назад себе от греха подальше начавшую гнить левую верхнюю «восьмерку» велел выдрать. Остальное пока, слава Богу, держится, а вот у князя во рту дырок уже с пяток наберется. В Сибирь с ними парочка моих врачей широкого профиля идет, будет кому зубы мужикам дергать, но я все равно средневековым жителям в этом плане очень и очень сочувствую.

– В чужой монастырь со своим уставом не ходят, – поднялся из-за стола Курбский следом за мной. – Тож зубы помою.

После такого плотного завтрака полежать бы часок-другой, но мы с московской элитой и так как-то очень быстро обрастаем «вторыми брюхами», просто не так как имел князь, а в виде жира, поэтому я повел князя ко «внутреннему» поместному порту, смотреть на подготовленные к погрузке на струги «подарки».

Добро сложено на легкие, но очень прочные телеги – такие легче таскать по лесам, грязи и болотам. Прежде всего…

– Валеночки, – указал я на ближний к нам ряд телег. – Полторы тысячи пар, скорее всего многим велики будут, но тут уж ничего не поделаешь.

– Ничего не поделаешь, – согласился привыкший к индивидуальному пошиву Курбский. – Ничего, ежели без маршей, сильно помогут.

Следующий ряд.

– Одежа теплая. Не мех, но поможет. Пятьсот комплектов.

Покрутив в руках вполне привычного мне дизайна телогрейку, Курбский кивнул:

– Добротно.

Следующий ряд для гостя был гораздо интереснее. Слуги открыли ближайший ящик, достали из соломы тройку промасленных свертков и показали нам содержимое.

– Ладные пищали, – похвалил Курбский и без брезгливости взял оружие.

Приложив приклад к плечу, он прицелился в сидящую на крыше склада сороку:

– Легкая. Не рванет?

– Может, – честно признался я. – Но не должна. Шагов на сорок бьет уверенно, далее – с Божьей помощью.

Никаких технических чудес – просто довели до максимального качества современные технологии, постаравшись унифицировать калибр. Долго, дорого, но полтысячи пищалей сделать успели, наклепав для них большой запас пуль и заранее отмеренных порций пороха.

– В лесах далее и не надо, – остался доволен Курбский. – Ну-ка заряди, – подал пищаль слуге.

– И мишеней туда вон навешай, – добавил я, указав на складскую стену.

Проверяли – пулей не пробивается.

Князь был не против отложить испытания, поэтому, на ходу вытирая руки о поданную слугой тряпочку, отправился со мной к следующему ряду телег.

– Брони, – коротко прокомментировал я.

– Спытай-ка, – махнул своему дружиннику Курбский.

Пока тот облачался в простенькую легкую кирасу и прикрывающий заднюю часть шеи шлем, Андрей Михайлович придумал идею:

– Давай стрельнем, как облачится, спытаем прочность.

Движения бедолаги-дружинника замедлились, отсрочивая гибель.

– Пуль не держит, – развел я руками. – Молотом водным штамповали. Железо доброе, но тонкое, чтобы легкости не растерять. Стрелы держит с запасом, под них и рассчитано.

Дружинник с облегчением на лице завязал последний ремешок, поприседал и попрыгал:

– Легкая, Андрей Михайлович.

– Ну-ка лук принеси, – велел князь слуге.

Дружинник побледнел, а Курбский рассмеялся:

– Да не боись, мы ж не душегубы.

– Спасибо, Андрей Михайлович, – поклонился дружинник. – Сымать?

– Сымай, – разрешил князь, и мы пошли к последнему, самому важному ряду телег.

– Сгущенка, что мы с тобою нынче едали, – указал на телегу с тремя десятками бочек. – С устатку – милое дело.

– Лакомо, – с улыбкой пригладил бороду князь.

– Сухари, – указал на следующие телеги. – Сладкие.

– В сгущенку макать сгодится, – сразу нашел применение Курбский.

– Далее – пастила, фрукты да ягоды сушеные, и варенье из них же. Банки – хрупкие, ежели побьется чего…

– Сразу на стол, – догадался князь.

– Ну и сахар. Много. И вам сгодится, но главное – другое. Татарва лесная – она кто?

– Псы презренные, – не задумываясь ответил Курбский.

– Степан, покажи, – дал я отмашку слуге.

Он залез в мешок, набрал горсть сахара и присел на корточки, протянув руку дремлющей под телегой мелкой дворняге. Поводив носом, собачка вскочила и принялась жадно слизывать лакомство, а князь загоготал на все Мытищи.

Глава 23

В кабинете моем было тихо, из открытого окна с теплым ветерком доносились запахи успевшего вырасти, зацвести и начать плодоносить сада, а на столе лежала свежая почта, которую я привычно разбирал под кисленький, с ледника принесенный, квасок из запотевшего кувшинчика.

– «Мы привыкли пользоваться письмами как оружием, и наша с тобой переписка для меня ценна тем, что здесь я могу говорить с умнейшим и достойнейшим человеком откровенно», – так начиналось письмо от Императора Священной Римской империи Фердинанда I.

Второе письмо. Первое было полно намеков и прощупываний на тему моего влияния на Ивана Васильевича. Да, прямой конкурент «за Рим», но в дерьмовой геополитической ситуации тактические союзы возможны с кем угодно. С Царем Фердинанд тоже переписывается, и, полагаю, в их письмах много высокоуровневой ругани о том, кто тут «право имеет» с обильным привлечением источников, но мне до этого дела нет. Так Фердинанду в ответ и написал – для меня, мол, огромная честь общаться с таким великим человеком, но переписываться предложил на общие темы, прямо заявив, что на политику Руси я принципиально отказываюсь влиять.

Тонка грань между «полезным Греком» и «Антихристом», и я как могу избегаю «блудняка». В частности, сам попросил Государя читать письма мне от Фердинанда и мои ему ответы.

– «Много лет я старался примирить и сплотить своих вассалов ради одной лишь цели – мира и процветания нового Рима и всей Европы. Ныне эти полные обид и алчности псы взбесились, и мне не оставалось ничего, кроме как прибегнуть к своему праву собрать вассалов и направить их вовне».

Бедолага, конечно. Реально «бедолага» – даже не представляю, чего ему стоило не допустить хаоса на своих землях. Впечатляющая работа.

– «Тысячи падших воинов, сожженные города… Денно и нощно я молю Господа простить мне мои чудовищные грехи. Не гордыня и не алчность движут мной, одно лишь стремление спасти свою державу от огненного ада, но, боюсь, эти грехи непростительны».

Тяжело Фердинанду, и я верю, что он ни капельки не соврал и не преувеличил.

– «Я не ищу оправданий. Я слишком долго ношу корону, чтобы ждать от людей прощения и понимания. Я уповаю лишь на Господа».

Понимаю, сочувствую, но не обольщаюсь – это другой формат той же дипломатической игры, просто с заходом через «личное».

– «Порой у меня возникает чувство, что все вокруг – слепцы, которые не видят дальше своего носа! Сейчас, после страшного нашествия Черной смерти, Европе как никогда нужен мир, но получившие твой огонь безумцы отказываются видеть, что их мелкая родовая обида приведет к большой беде для всех. Если бы они видели то же, что видим мы с тобой, мне не пришлось бы сжигать прекрасный Милан и вступать в битву с любимым мною всей душой доблестным герцогом Альбой».

Большая битва была, и она – последний гвоздь в крышку гроба старого миропорядка. Если между собой грызутся Габсбурги, значит точно настали последние времена. Победил Фердинанд. С трудом, с огромными потерями, но победил – Италия теперь принадлежит его Империи, но война с Испанией на этом только начинается.

– «Сия победа и открывшийся ею путь на Неаполь вызывают в моих людях ликование, а у меня – досаду от понимания того, что вскоре мне придется искать новых врагов. Победы пьянят, но дорого обходятся. Благодарю тебя за ту ясность, с которой ты позволил мне воспользоваться услугами твоего денежного дома в Антверпене, не превращая банальное серебро в направленное против меня оружие. Деньги – честная вещь, они не лгут, не клянутся в верности, но порой все эти презренные вещи делают люди, которым повезло оказаться в нужное время в нужный момент».

Много кто уже успел денежек у меня занять, и мне приятно осознавать, что даже если какой-нибудь хмырь помрет, утратив возможность отдать долг, «маржа» с выживших и победивших в хаосе покроет убытки с лихвой. И да, ничего такого у Фердинанда не просил, кроме честной монетарной сделки. И этим я выгодно отличаюсь от европейских воротил, которые дают колоссальные суммы в долг только под очень неприятные для монарха обязательства. Нельзя взять в долг у Венеции так, чтобы отдать всего лишь деньги с процентами, и это – один из залогов успеха моей фирмы.

Дальнейшее письмо было посвящено делам семейным – Фердинанда и моим. Имелся даже очень тонкий намек на возможную брачную партию. Габсбурги не любят смешивать кровь (что уже сейчас выходит им боком), но Габсбургов много, и было бы нелишним интегрировать в род немного чистейших Палеологов. Не думаю, что из этого что-то хорошее выйдет, но сам жест оценил, и он мне приятен – не голытьба подзаборная все же, а один из главных людей в мире почву прощупывает!

Мой ответ был полон вполне искреннего сочувствия лежащему на плечах Императора грузу, согласия с тем, что умение видеть глобальные процессы – это и дар, и проклятие, и теплых семейных разговоров. Про долг – коротко, в формате «я счастлив оказать услугу такому хорошему человеку» и без всяких «уверен, ты отдашь». Лишнее это – короли по своим долгам платят всегда.

Закончив, я допил квасок и велел принести свежий кувшинчик. Хорошо идет в такую теплую, уже почти совсем летнюю, погоду. Снаружи раздался знакомый шум, и через пару секунд на подоконнике обнаружился «трофейный» Цареградский кот. Рыжий. Длинные лапы, высокий сухой корпус. На Руси к таким не привыкли, поэтому котят Аврелиана и пятка его кошечек той же породы я дарю своим друзьям и партнерам.

– Кис-кис-кис, – позвал я Аврелиана.

Котик зевнул, демонстрируя чудовищное пренебрежение моим общественным статусом. За это и люблю – кота можно дрессировать, но он никогда не теряет субъектности.

За зевком котик потянулся, «прицелился» и запрыгнул на мой стол, задницей усевшись на запечатанное письмо от Джироламо Приули, венецианского патриция. Не дож, не системный венецианский игрок, но именно поэтому ему и поручили навести со мной связи.

– Прости, но ты мешаешь, – я аккуратно поднял возмущенно мявкнувшего Аврелиана и положил его в специальную, мягкую и уютную лежанку из красного бархата.

Любит он в моем кабинете дрыхнуть, показывая, насколько большая человеческая возня ему безразлична. Котик для виду поозирался, понюхал лежанку, помял ее лапками, и, поняв, что лучшего места не найти, свернулся милым калачиком и закрыл глаза.

Ну а я взялся за письмо.

– «Венеция привыкла говорить через посредников, цифры и договоры, но я считаю важным личное общение. К счастью, я не обременен высокими должностями, поэтому с радостью пользуюсь своим правом написать тебе как умнейшему и достойнейшему человеку из великого рода Палеологов».

Знаем мы венецианское «личное общение» – это «прощупывание» еще хуже Фердинандовского, потому что Императора интересует исполнение возложенных Господом должностных обязанностей, а Венецию – только деньги.

– «Я с большим беспокойством наблюдаю, как меняется мир. Ты принес в него опасный, веками забытый инструмент, и опьяненные гордыней и алчностью глупцы применяют его без всякой меры. Крепости более не даруют своим владельцам уверенности, и многие достопочтенные люди не смогут пережить шагающего по Европе огненного ада».

«Ты не виноват, Гелий». Спасибо, но это я и сам знаю.

– «Стены стали слишком хрупкими для обид, которые носят в себе люди, а право – слишком медленным и хрупким. Оно сильно в спокойные времена, но огонь сжигает и сами законы нашего мира».

Гордятся европейцы своей правовой системой, и гордятся заслуженно. И прав патриций – когда «реалии на земле» начинают меняться с головокружительной скоростью, тяжелая юридическая машина попросту теряет силу.

Еще немного порассуждав о «новых темных временах», Джироламо перешел на общечеловеческие темы – семья, погода, вот это вот все – и вернулся к большим делам:

– «Венеция, хвала Господу, построена не на камне, а на движении. Наши дворцы стоят на воде, наше могущество – в море, и мы, позволю себе заметить, раньше других поняли, что лежащие без дела деньги обречены на утрату. До меня дошли слухи, что в Антверпене ныне действует твой денежный дом, который кредитует всех желающих честным серебром в ответ на честные проценты. В наше время это почти дерзость, и именно поэтому я питаю к тебе огромное уважение. Фамилия „Палеолог“ впервые за многие годы вновь зазвучала по всему свету. Там, где твои предки делали долги, ты сам даешь в долг. Я вижу в этом желание вернуть твоему роду былое величие».

Символично получилось, ага. На род мне, понятное дело, плевать, но раз уж угодил в Палеологи, нужно работать над статусом личного бренда.

– «Позволю себе поделиться одной осторожной мыслью. Ты – умен не по своим юным годам, но мой опыт требует быть высказанным: деньги, которые слишком долго остаются без разговоров с другими деньгами, порой оказываются в крайне неудобном положении. Не из злого умысла – просто потому, что мир вокруг продолжает двигаться. Венеция никогда не стремилась мешать тем, кто идет собственным путем. Мы хотим лишь ясности в понимании возможных пересечений наших путей. Часто достаточно всего лишь вовремя поговорить, чтобы сии пересечения не стали удручающей обе стороны проблемой».

Ожидаемо! Новый игрок замечен, сочтен потенциально большим и важным, значит пора расчехлять старые добрые кнуты и пряники, собирая из них рамку будущего «корпоративного сговора». Я не против и даже «за» – без того или иного разделения сфер влияния и обсуждения иных вопросов мою конторку рано или поздно тупо сожгут, а потом сожгут новые, ежели я попытаюсь снова. Мой банк не в Интернете – он на бренной земле.

Рассуждения о новых темных временах и о месте в них денег стали основой моего ответа. Блок семейный его украсил, а ни к чему не обязывающее «здорово, что ты мне написал, давай переписываться дальше» – сутью. Будем общаться. Полагаю, скоро мне напишут другие финансовые воротили типа рода Медичи. Жду с нетерпением – мне до дрожи интересно «заглянуть в головы» тех, кто рулит миром так, что пафосные мужики с коронами на гордо поднятом челе этого даже не замечают.

* * *

– Может рвануть, – честно признал Сергей Петрович.

– Может, – подтвердил Владимир Андреевич.

– Ежели Бог даст, не рванет, – перекрестился Юсуф ибн Карим.

Сергей у этого проекта куратор, а Владимир с Юсуфом – главные руководители, ибо более подходящих для выстраивания моста между эпохами не нашлось. Они – лучшие специалисты по средневековой металлургии. Владимир – из Новгорода, а Юсуф Каримов (в русифицированной версии) из «трофеев» Цареградских. Сын котельщика, что для проекта очень ценно. Православие принял во время зимовки в Крыму, а русский успел за прошедшие годы работы у нас в совершенстве.

Без живых трофеев Мытищи работали прекрасно, но на износ – мало людей, много дел – а с ними вышел на новый уровень, потому что казавшийся вечным кадровый голод исчез. Особо полезных людей мы замечаем и «заземляем» хорошими женами с приданным за мой счет. Для тех, кто не готовой ячейкой общества в «трофеи» не угодил, потому что семей мы не рушили, а забирали целиком, не забывая приглядывать за малышами и помогать в случае нужды. Семья, дети, дом, хорошо оплачиваемая работа – все это медленно, но надежно вымывает тоску по далекой и утратившей величие родине.

– Поджигаем и отходим, стало быть, – выработал я решение.

– Отец говорил: ежели нагреть воду, у ней появляется норов, – заметил Юсуф.

– Не поспоришь, – признал я. – Запускай, – наказал за попытку подтвердить мое решение.

Умен Юсуф, но не по рангу сие.

Поклонившись, он пошел к огороженному кирпичными стенками в человеческий рост закутку за глухой задней стеной каменной «литейки». Отсюда из-за стенок не видно, но прототип представляет собой лишенный изящества низкий цилиндрический котел из сваренных кузнецами встык листов. Сверху – тяжелая крышка на болтах с прокладкой из промасленного льна. Венчает конструкцию стальной хомут. Сбоку – короткий патрубок из толстого железа с клапаном и прикрепленным к нему рабочим цилиндром – толщиной с бревно и полутораметровой длины. Внутри цилиндра – хорошо смазанный поршень, который по плану должен толкать железный шток.

Юсуф через тяжелую, из дубовых досок, калитку вошел в закуток, чтобы подкинуть дров и раздуть тлеющие под котлом угли. Пока он возился, мы с мужиками уселись на принесенные слугами стулья и угостились холодным кваском из березового сока. Настроение – отличное! Июнь настал, дети, слава Богу, здоровы, с женой гармония и понимание, денек погожий, посевная давно позади, Иван свет Васильевич меня за тридевять земель тащиться не заставляет – чего еще желать?

– Присаживайся да угощайся, Юсуф Каримович, – снял я «опалу» с иностранного специалиста.

– Благодарю, Гелий Далматович, – он с поклоном сел за Владимиром Андреевичем.

Это по левую руку от меня. Справа – Сергей Петрович, а я уже давно не заморачиваюсь местничеством: люди вокруг меня сами занимают положенные места, и у меня просто не остается выбора. Так, теперь важное:

– Помолимся за прототип наш, братцы.

После молитвы мы вернулись к созерцанию кирпичной стены.

– Ежели рванет, то шов, – предположил Владимир Андреевич. – Листы мы добро пригнали, но железо разное.

Нет приборов, нет металлургической школы в пару-тройку веков. Работа – буквально на ощупь, держится лишь на возможности портить сколько угодно сырья ради одного нужного изделия. Разное железо, прав Владимир, но «разность» здесь ощущается только на уровне вдумчивых ударов костяшками пальцев и молотком.

– Верх рванет, – поспорил Юсуф. – Крышка тяжелая, болты тянут по кругу, а лист под нею играет. Чуть перекосит – нагрузка не по оси пойдет.

– На то и хомут! – возразил Владимир Андреевич.

– Когда в Царьграде котлы под краску делали – обруч спасал, – кивнул Юсуф. – Но там давление другое.

– Пар ударами идет, – кивнул Владимир. – Но однова не крышка, а шов.

– Клапан, – не выдержав, вступил в спор Сергей Петрович. – Ежели заклинит, быть беде.

– Тогда мне остается цилиндр, – не выдержал и я. – Длинный больно, поршень тяжелый, шток длинный. Пар пойдет – в первую голову в торец ударит, – добавил обоснование.

– Или поршень перекосится и преградой пару станет, – поддержал начальство Владимир.

Здесь уже не попытка подтверждения моих слов, а технический момент. В работе у нас в Мытищах о рангах принято временно забывать, посему одергивать смысла нет. Котел за стенками тем временем начал тихонько, низко «петь».

– Отец говорил – если новая вещь не пыталась тебя убить, значит она не новая, – заметил Юсуф.

Хохотнув, Владимир кивнул:

– У меня батя похожее говорил, когда колокола церковные отливал – вернулся без ожогов, значит Бог в этот день был с ним.

Неоценима роль Церкви Православной в русской истории, и даже здесь слышно ее эхо: огромная литейная школа, наработанная благодаря потребности в колоколах, позволила относительно быстро освоить литье пушек.

– А мой батя ничего такого не говорил, но к тому, что рвануть может, не прикасался, – поделился Сергей Петрович.

Мы рассмеялись, и в этот момент раздался глухой металлический скрежет – словно великан провернул исполинский ключ в проржавевшей замочной скважине.

– Пошло! – завороженно наклонился вперед Владимир.

Мы повторили за ним, силясь разглядеть происходящее сквозь кирпичную стену.

– Как будто держит, – заметил Юсуф.