Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Рыть канал с Клязьмы на Яузу начали первого июля, а к двадцать восьмого августа – вчера – мы в моем и самого Государя (очень люди от его вида воодушевляются и даже плачут от радости, вот и попросил милость оказать) присутствии торжественно снесли обе последние преграды на пути воды. Десяток мужиков снесло потоком, но, слава Богу, всех выудили. Не прогадали – Царя это повеселило, и он щедро одарил пострадавших, заодно пообещав помолиться за здоровье. Знаю – запомнит и в самом деле помолится.

Не прогадал с приглашением и я. Иван Васильевич сакральный ореол в моих глазах уже почти утратил (тем не менее уважение к Трону я сохраняю сознательно), но другие такого близкого опыта общения с ним не имеют. Присутствие Самого наделило чисто коммерческие земляные работы высочайшим смыслом, и поместье мое получило этакий «баф на мораль», став работать еще эффективнее. Ленились, засранцы этакие, если прирост эффективности получился!

Канал – заметное событие, а в его тени вполне комфортно расположилось обыкновенное последовательное развитие по плану. Семья радовала – когда видишься один день в седмицу, на проблемы и разборки просто нет времени. Дети Шуйских не без помощи специально выписанного из Москвы, специализирующегося на лечении «ушибленных», «одержимых» и «блажных» детей боярских батюшки Евгения кое-как, прости-Господи, к концу лета перестали молчать, плакать по ночам и пугливо сжиматься от каждого громкого звука. Надеюсь на дальнейший прогресс.

Основная моя работа происходила в Кремле, и говорить «еду на работу в Кремль» мне очень нравится, солидно так звучит. Кухня была приведена в надлежащий вид всего на пару недель, обретя порядок, нормальное зонирование, чистоту, технологические карты, и вплотную подобралась к лимиту полной воспроизводимости своих блюд, главного знака качества любой кухни.

Сверху – максимально параноидальный режим безопасности с контрольно-пропускными пунктами, вечнодежурящей стражей, поэтапным контролем поступающей продукции и не менее поэтапной системе дегустации, где сначала угощаются подопытные животные, а потом дегустаторы-люди. Старых я прогнал и набрал тех, кто по комплекции и возрасту похож на Государя и Государыню.

Новая система устанавливалась со скрипом, возникли немалые проблемы с поставщиками: раньше не шибко в телегах копались, а теперь внимательно, да еще и гниль выкидывают в мешки специальные, чтобы потом какие-то «штрафы» из оплаты вычесть. Много было скандалов, но после разрыва четырех больших договоров оставшиеся поставщики быстро проявили понимание, и дурную продукцию Государю больше не везли.

Все, что связано со Двором – это уровень высшей элиты. Кто крышует купцов – известно, все понемножку. «Захарьинские» тоже есть, и я по их поводу имел неприятный разговор с Данилой. Он же, блин, боярин уважаемый, а я ему про какую-то подмоченную муку!

Все все понимают, и выключенным мной из «темки» Глинским пришлось смириться: я – новый начальник кухни, а значит имею почти законное право на свою долю барышей с нее. Так же с кухни дистанционно-финансово кормятся Трубецкие и Бельские, и у меня к ним после установления честности в работе вопросов нет.

Зато вопросов по бухгалтерии Святой Руси в целом столько, что уже на десятый день работы пришлось переезжать в другой кабинет – в старом все в почти готовых для следствия и суда «кейсах», и я со столом и стулом там не помещаюсь. Государь велел «копытом не бить» и обождать нашего возвращения из Киева – не хочет сейчас очень большой и грязной возней заниматься, и я его понимаю: столько людей «усекать» придется, что у палачей руки устанут.

Воруют, собаки ненасытные, без всякой совести!

Глава 14

Редки, очень редки нынче гости в моем поместье. До усрачки все, кроме Захарьиных, перепуганы – съездил один такой к Греку в гости, а теперь его будто и не было никогда. Так ли уж оно надо? Нет, конечно ежели Грек позовет, уважить нужно будет, но он, слава тебе, Господи, не зовет. Боятся «лучшие люди Руси», но народная тропа до поликлиники с середины августа зарастать перестала.

Я не планировал этого, я просто хотел помочь Даниле не помереть и не лишиться такого функционального остатка руки («раком» его нынче те, кто не боятся погоняют – сиречь я да Иван Васильевич, у остальных обзывалка не доросла), но Москва слышит и видит всё, и здесь увидела навевающую очевидные мысли картину: в одну сторону увезли Данилу окровавленного («мож и помереть успел, слыш?» «У-у-у, страх-то какой!») и бессознательного, а в другую, меньше недельки спустя, румяного и крепкого вернули обратно. Чем не демонстрация возможностей моей поликлиники?

Никто о «чуде Господнем» не кричал, помимо рядового пира возврат Данилы никак не отмечали, но все, кто хотел и не хотел, увидели и запомнили. Долго думает Русь, ибо даже без знания и озвучивания максимы «бытие определяет сознание» это самое бытие сознание таки формирует – рискуют у нас здесь только тогда, когда это будет оправдано. Не путать с «гарантией» – мал он, человек, всей многогранности и сложности жизни достоверно просчитать не может.

Первый очень задумчиво глядящий на табличку «чужак» появился у нас второго августа. Не ту, на которой написано «Поликлиника», а соседнюю: «Работникам и жителям Союзного Поместья (так мы для простоты назвали наш с алхимиком „двуединый домен“) и жителям селений (список окрестных деревень и сел) при наличии грамоты от старосты или десятника прием бесплатный в порядке общей очереди. Другим жителям и гостям Святой Руси просьба ознакомиться со списком услуг и ценами на оные». В нашей Большой Деревне совсем незнакомцев нет, и в пришельце быстро узнали Савелия Игнатьевича, крепко стоящего на ногах купца «средней руки».

Кисть его левой руки была перевязана, и это логично – кого еще ждать в качестве первого покупателя медицинских услуг, как не носителя идентичной (в глазах русичей: «с рукой беда») проблемы?

– Царапина невелика была, – так он рассказывал свою историю болезни дежурному «терапевту». – У нас на складах таких на седмицу десяток. На мне-то обычно все аки на собаке заживает. Сглазил кто-то!

Лето, жара, грязь да пылища складские, а дело было утром, только-только началась работа. Сам Савелий уж давно ящики да мешки не тягает, но руке его оцарапанной (правда маленькая царапинка, глубокая просто оказалась) в грязненькой и потной тряпице три дня (а чего повязку менять, ежели не кровит уж даже?) храниться не понравилось: начала болеть с утроенной силой да опухать. Нету нонче у Савелия медиков своих – разогнал к чертям собачьим – и очень, очень для мужика хорошо то, что инстинкта сохранения ему хватило понять: если рука завоняла тем самым, значит молиться, поститься и окунать начинающийся некроз в святую воду бесполезно. Велел он слугам себя на телегу класть да в Мытищи везти – там, говорят, не только бояр Дворовых лечат, но и тех, кто заплатить может.

Посмотрел Савелий на табличку, пошевелил уже переставшей болеть (а выглядит-то страшно, и отсутствие боли страх только удваивает) рукой, и правильно решил, что живым и с обеими руками ему финансовую дыру от лечения закрыть будет сподручнее, чем мертвым или одноруким. Ну как «дыра»… Да, дорого очень, но я не Гиппократ, чтобы всех подряд на чудовищно ограниченных мощностях врачевать. Дорого, но не настолько, чтобы совсем уж жадины выбирали «авось пронесет».

Даже монополия не может борзеть бесконечно. Даже в том случае, если платить ей обязывает само государство. Не любит оно народ гневить, что бы там не говорили отдельные личности. Налоги да пошлины – это давно воспринимается как неизбежное зло, и если самому государству люди плюясь, плача и ругаясь заплатят просто от отсутствия выбора, то при таком же вроде бы отсутствии какому-то левому монополисту платить могут и отказаться, если он «берет не по чину». И если это работает даже при страхе огрести проблем от системы, то почему не должно работать там, где такой угрозы нет? Смерть личная угроза покруче говорите? Не, фигня – «лежать и помирать» мало кому нравится, но понимание того, что смерть уже одесную сидит может прийти слишком поздно, придется в богатой могилке лежать.

Проходи с такой рукой Савелий Игнатьевич еще недельку, мог бы и сгинуть, а так – ничего, три рубля серебром заплатил, и через десять дней покинул Мытищи верхом, чтобы разнести по всей стране благую весть: там, где штатные медики разводят руками или не помогают своим лечением, надо ехать к Греку! Ну а мы на прощание подарили ему рукописный прайс-лист с перечнем наших услуг, на досуге с друзьями пусть почитают, может еще кому чего подлечить надо?

Первичный осмотр – тридцать копеек! Вскрытие, очистка, удаление мертвых тканей и швы – сто двадцать! Перевязки, мази и наблюдение в отдельной палате – восемьдесят! «Гарантийный пакет» – если после выписки из больницы в течение недели пациент заметит ухудшения, мы ему поможем как бы бесплатно – семьдесят копеек! За все это поначалу отчаянно робеющий пациент получил корректнейшее из возможных обращений, улыбки, чистоту и покой вокруг себя. Кормежка оплачивается отдельно, но за такие блюда как у Грека вот такие смешные (скидка скрыто вшита в стоимость «наблюдения») деньги? А ну добавки мне!

Понравилось у нас гостить Савелию Игнатьевичу, и к нам закономерно потянулись другие купцы и знать среднего пошиба, справедливо решив, что Шуйский большой был, а они – маленькие, стало быть и Греку до них дела нет. Главы семейств и прямые наследники до самого конца августа в поликлинику не поступали – или из опаски, или, слава Богу, нужды не возникало. Доктор и полицейский – единственные люди, от которых приятно слышать «прощай навсегда» вместо «до свидания».

Зато вторых-третьих сынов с дочерьми и очень важными для хозяина работниками начали возить регулярно, и я уже на третьем пациенте велел начать возводить второе поликлиничное здание, потому что на всех койко-мест скоро начнет не хватать.

Ох непросто с дочерьми было – это ж перед мужиком чужим раздеваться, да не просто так, а чтоб ему, псу похотливому, сподручнее было юное или не очень тело разглядывать да ощупывать! Парочку обратно увезли об этот барьер споткнувшись, спасли от срама выдуманного, чтобы в землицу холодную закопать. Бог судья, но мы все равно добавили в штат нескольких тетенек из ближайшего женского монастыря. Не врачуют, а присутствуют на осмотре, молясь вместе с муженьком, отцом или хотя бы старшим братом пациентки. Помогло – пациенток больше не увозили, но ворчание о «срамоте» все равно стояло по всей Москве.

Некоторое количество «лихорадочных» к нам возили, но чаще мы работали как травматология с хирургией. Самые частые травмы – переломы, вывихи да ушибы. «Свалился с лошади» – это не ЧП, а фон жизни в эти времена. Не абы какие травмы до нас добирались, а нехорошие: кость торчит, конечность загнила, опухоль непроходящая… Первая отрезанная конечность стала для общественности шоком: это что, в поликлинике чудесной не от всякой хвори спасти могут, даже если за спасение конечности заплатить серебром 1к1 по весу готовы⁈ Что поделать – поздно привезли, и отец двенадцатилетнего, утратившего ногу до бедра, пацана, отойдя от шока, очень правильно радовался тому, что отпрыску спали хотя бы жизнь.

Бывало и так, что увидев предварительно прикинутую смету, потенциальные пациенты благодарили за потраченное время и уезжали восвояси, чтобы продолжить запускать болячки до необратимой стадии. Нехорошая это статистика, многими воспринята была как «осерчал Грек, вот и сгинул», но то, что сначала было каплями, а потом – ручейком, уже не остановишь. Быть «реке» обильной и полноводной!

Вторым шоком стал наш первый отказ в лечении. Отказ, снабженный жестким «ни за какие деньги, потому что надо было привозить раньше». Шок колоссальный – это что это, у Грека даже за деньги не принять могут? И этот шок стал концом вереницы слухов и пестования из поликлиники «волшебной лечильни» с нередкими заходами в область «а не шарлатан ли этот Грек?». Отказ помог русичам понять главное – мы не «чудодельня», мы – просто лучшая больница на Руси, и помогаем только тогда, когда это физически возможно.

Шок третий, финальный – гибель пациента на операционном столе. Будь организм покрепче, выдержал бы операцию, но увы… Ох и долго тогда отец этого мальчика на персонал ругался, пришлось мне самому идти с ним объясняться, благо воскресенье было. Грустно это, потерявшему ребенка родителю объяснять, что мы сделали все, что смогли, и это оказалось бесполезно. Не взяли за медицинскую неудачу денег, конечно, но разве это утешает?

Побурлила Москва, переварила новые данные, и вполне разумно пришла к мысли: «ежели там не помогли, значит сам Бог так решил».

Параллельно цвело, пахло на всю Русь и удивляло народ родильное отделение. Тяжело барьер неприятия было сломать – где это видано, чтобы мужик роды принимал? Предки за такое на осинке срамника вешали! Хорошо, что в нашем поместье много деток рождается, а гости сие видят, с матерями и главами семейств разговаривают. Статистика очень не всегда ломает «так не принято», но здесь у нас получилось. Патриархат на Руси. Суровый, дремучий даже, от такого феминистки моих времен моментальный разрыв всех органов чисто от возмущения получали, но жена – это жена, а жена на сносях, да еще и первенца носящая, это так сказать жена втройне. Тихо, осторожно, маневрируя и вовремя замолкая на пороге супружьего гнева капает она на мозги супруга, точит сердце его шовинистическое – хочет в Греческой Слободке рожать, и все тут!

Здесь тоже купцы впереди всех оказались, и после первых успешных родов купчихи, к нам тут же потянулись другие. Роды формата «уже со схватками приехали» – полтора рубля, и почти все они не за процедуру, а за три дня наблюдений и пользования отдельной чистенькой палатой. Бонусом – «ликбез» на тему обращения с грудничками. Надо руки мыть почаще, да. Снедаемые гормональным «материнским коктейлем» купчихи, ошалев от того, насколько роды у нас отличаются от стандартной темной комнатушки с грязной и беззубой (это у них «визуальное резюме» такое, чем страннее и страшнее выглядит, тем типа круче специалистка) бабкой-повитухой, слушают «ликбез» с трогательным прилежанием, а главное – стараются соблюдать рекомендации.

В свете всего вышеперечисленного визит кого-то реально важного и не связанного со мной и Захарьиными был всего лишь вопросом времени, и время это настало почти перед самым началом похода, в последнее воскресенье сего августа.

Лучше «компромиссной фигуры» для окончательного прояснения ситуации чем Федор Максимович Строганов было не сыскать. Один из богатейших людей Руси, но не участвует в боярской возне в тени Трона. Прибыл он к нам в районе обеда, навеселе. В воскресенье-то! Грех большой, но механизм греха понятен: сильно Федор Максимович болью зубной маялся, и «обезболивался» единственным известным способом. Вредным способом, но о том Русь покуда не знает.

Такого большого человека встречали как положено: мной лично, у входа в поликлинику. Рядышком – сегодняшний «дежурный зубодёр» и симпатичная санитарка в строгой, закрытой одежде, но Строганову от боли и страхов отвлечься ее хватит.

Знакомство я затягивать не стал – после первых слов, поклонов и кивков лично проводил Федора Максимовича в кабинет и посидел там, пока «соле-пушному магнату» тщательно промывали никогда не ведавшую ухода пасть, пытаясь обеспечить хоть какую-то «санитарность», а потом щипцами, через богатырский вой, вытянули корень зла – правую нижнюю «шестерку», после этого вежливо попросив остаться в поликлинике на пару недель, чтобы убрать остальные гнилые пеньки. Нет, сразу нельзя, придется еще помучиться. Нельзя потому что помрешь, оно нам надо? И что, что крепкий? Рот, уважаемый, это часть головы. Ослепнуть от заразы в лунку попавшей хочешь? Вот и молодец.

Глава 15

Федор Максимович даже в таком, опухшем виде, с застарелой и добавившейся болью во рту, сидел так, как сидят люди, у которых под седалищем не кресло, а так сказать активы. Он и по земле ходит так же, как по ним. В прямом смысле – порой ставя ногу не на имеющуюся ровную поверхность, а широко и проверяя опору на прочность: так он многие годы хаживал по миллионам бочек с солью на складах и кораблях.

Одетый в свежую белую рубаху, свежие же штаны и мягенькие домашние поршни, жилистый, с обветренным лицом и волосатыми, с увеличенными артритом суставами руками «олигарх» очень похвально держал лицо, мучаясь одновременно от последствий операции и похмелья. Сидели у открытого окошка с видом на тщедушный, не успевший вырасти сад, откуда нас обдувало теплым ласковым ветерком, несущим мой любимый запах – запах моего большого и шумного дома. Я потягивал полезный отвар на травках свежего урожая, а гость через стол от меня довольствовался сплетенными на столе кистями. Зачем ему свои руки, если есть специально нанятые для этого люди? Один из них держит обернутый тряпицей кусок льда – ледник в поместье вырыли чуть ли не в первую очередь – у щеки, а второй – византийскую серебряную плевательницу с золотой вязью, куда «олигарх» время от времени сплевывал слюну и кровь, стараясь не тревожить закушенную ватку.

Плевательница – придуманный экспромтом и врученный заранее подарок.

– Очень рад тебе, Федор Максимович, – честно признался я. – Настолько, что хоть сейчас ногами в пляс иди, при всем уважении к твоим нынешним страданиям.

Строганов ответил благодарным поклоном, и я невольно залюбовался движениями обоих слуг, сделавших так, что важные предметы не поменяли расположения относительно хозяина.

– Друзей и братьев моих боярских родов всем сердцем люблю, но сам понимаешь – торговлишка им не интересна, а мне – очень.

Федор Максимович ответил согласным поклоном – понял меня.

– И понимаешь, что те купцы, кто бывал здесь до тебя, в сравнении с тобою вошь.

Поклон.

– Так что и человеку твоему я порадовался без меры, и когда озвучил он желание твое, радость сия удвоилась.

Не за лечением зубным ехал Строганов – это так, в рамках выработавшейся за десятилетия предпринимательской деятельности тяги к оптимизации своего времени. Типографию купить хочет «под ключ», причем полного производства, включая выплавку литер и бумагоделание. Я не ждал у моря погоды, и слух о том, что я такое предлагаю за очень вкусные деньги, давненько запущен, но поклевка случилась только сейчас. Да что там «слух», толще намекать через своих людей «попроси у Гелия аудиенцию» заметным купцам я просто не мог, а разница в ранге не позволяла подойти с предложением напрямую.

Федор Максимович попытался было ответить, но я не дал:

– Не береди ранки, Федор Максимович. На-ка лучше… – подвинул к нему имеющийся на столе «органайзер» с полным набором писчих принадлежностей и стопками бумаги.

Благодарно поклонившись, гость выбрал «карандаш» – привычка вести записи там, где не удобно чернилами – и взял листок бумаги, с него же и начав:

– «Бумага твоя чудо как хороша, Гелий Далматович. Велика милость твоя ко мне сирому, и оттого зело приятна. Спасибо тебе, что даже хворого и в нужде великой ты меня на стол свой усадил».

Я улыбнулся, покивал, и подвинул листок обратно, приглашая гостя «поговорить» еще.

– «Дело книжное – новое, незнакомое. Многие думали, и надумали ко мне прийти. Съезди, мол, в Мытищи, подарками Гелию Далматовичу поклонись да поспрошай».

Читай: «Самому мне не шибко надо, но вот людям…».

– Понимаю сомненья московского купечества, – подыграл я. – И уважаю твою прямоту. Совестно тебя хворого разговорами мучать, да в поход завтра.

– «Хворь – хворью, а дела – делами. И дело Государево – в первый ряд», – ответил Строганов.

– Вначале было Слово, – начал я. – У нас, Его созданий, Слово попроще, но и его сила велика. Книги – это наша, людей, коллективная память. Способ передать не земли, не капиталы, а то единственное из неосязаемого, что человек из нашего мира забирает с собой, ежели не считать очевидной души. Ты в земном мире пожил долго, поэтому понимаешь, сколько шишек человеку нужно набить, чтобы из него выросло что-то дельное.

Он поклонился, а я отпил из чаши.

– Одна равная по возрасту группа людей – всех людей мира, важен только год – называется «поколением». Оно рождается, растет, учится, меняет мир, являет на свет следующее поколение и умирает, едва успев передать смене ключи к самому бытию. Получается повторяемость…

– Круг, – стараясь не бередить челюсть, тихо – показывая, что не перебивает, а демонстрирует понимание и имеет нужный «словарь» в своей голове – подсказал Строганов.

– Круг, – согласился я. – Порочный круг, благодаря которому человечество вынуждено наступать на одни и те же грабли снова и снова. Каждая книга – это кусочек жизни, переданный потомкам. Каждая книга – одни убранные с поля их жизни грабельки.

– «Мудры и правдивы слова твои».

Прочитав, я кивнул:

– Спасибо. Рад видеть в тебе союзника по развитию книгопечатного дела России, Федор Максимович.

– «Дело сие Богоугодное, да затратное, и затраты окупаться, сказывали, долго будут», – дал гость понять, что «союзничать за идею» не готов.

– Да какой там «долго», – отмахнулся я. – Даже ежели через пень-колоду да с тупоумием все делать, окупится лет за пять.

Торг пошел. «Долго» им, как же – в эти времена два вида мышления, цикличное и «на века», без середины.

– «Ну, ежели с тупоумием пять, стало быть неправильное мне сказывали», – перевел стрелки гость. – «Верно ли, Г…» – он поднял на меня взгляд от бумаги, остановив перо.

Я кивнул, и Строганов опустил имя-отчество для нужной нам обоим скорости:

– «…Что в Европе через двор печатают, а у нас – шиш?».

Сразу и вопрос о перспективах экспорта, и ни к чему не обязывающее «за державу обидно».

– Так, – подтвердил я и «задумался». – Может от этого у них Черная смерть лютует?

– Ыых!.. – испуганно подпрыгнув в кресле, гость отшатнулся и перекрестился.

Слуги-«руки» блестяще и невозмутимо справились с таким тяжелым испытанием.

– Шучу, Федор Максимович, – без улыбки объяснил я. – Плохо, прости-Господи, – тоже перекрестился. – Пошутил.

Черный юмор, как, наверное, в любом времени, здесь жалуют, но не настолько и не в таких ситуациях.

– А что до Европы – прямо скажу: на торговлю книгами с Европой можно даже не смотреть.

– «Это – твое», – неправильно понял Строганов.

– Это – мое, но не потому, что иным препоны чинить стану, а потому, что я – Палеолог, – покачал я головой. – Печать моего дома – что дыхание самого Рима. Зачем им просто книги из далекой страны, ежели своих хватает?

– «Прости, ежели обидел – не из умысла сие, из глупости», – на всякий случай повинился гость.

– Нет обиды – я бы на твоем месте в первый ряд о том же подумал, – отмахнулся я и вернулся к делу. – О чувствах – потом, дело прежде всего, – окончательно задал рамку. – Словом – не врали тебе, ибо сказывали то, что видели глазами ошалевших от первого приезда из деревни в город крестьян или вовсе с чужих слов.

– «Так и говорили – сами, мол, не видели, но слыхали», – подыграл Строганов.

Заодно дистанцировавшись от обидных для купечества «крестьян».

– На главном мы уже сошлись – книжное дело Руси нужно, – перевел я торг на новый этап. – Посему, как подвижнику русской словесности…

Глаза гостя мечтательно сощурились – это звучит почти как титул!

– … Поведаю об иной стороне медали. Те, кто на Европу смотрят, видят ее сейчас, а не кусочек пути, который Европа прошла со времен появления книгопечати. Сначала это было новой дорогой диковиной, и многие люди с деньгами попытались на ней заработать. Следом зацвело бумаговарение, граверство, тонкая механика – все сопутствующее. А что случилось потом, когда всего стало с избытком, думаю, и сам понимание имеешь?

Понимание Федора Максимовича оказалось исчерпывающим:

– «Цены уронили. Пришлось друг дружке разорение учинять. А сказители увидели тех, кто победил».

– Так, – подтвердил я. – А поверх этого наросло то, за что они платили серебром и жизнями, а мы возьмем готовеньким – почти полувековой опыт книгопечати. Этот опыт…

Расслабившийся из-за процедур, похмелья и принявший мое желание сэкономить время чтобы хоть чуть-чуть побольше провести его перед отъездом с семьей Строганов весьма невежливо сам сгреб со стола передо мной свой лист и написал:

– «Русь велика, да людишек грамотных на ней мало».

– Да будут тебе деньги, Федька, – изобразил я раздражение, ставя купца на место.

Троица из хозяина и пары слуг продемонстрировала опыт сложных средневековых переговоров, бухнувшись лбами о пол. Ни компресс, ни плевательница не пострадали, а Строганов замычал неразборчивую вариацию «не вели казнить».

– Ты голову-то побереги, – «простил» его всего лишь соблюдающий реноме я. – Садись и не скачи более – закровит опять. Перестало ж?

С видимым облегчением на лице гость вернулся в кресло и провел тест, плюнув на передник слуги с плевательницей бледно-розовым и жутко улыбнулся мне, стараясь поменьше напрягать рот.

– Слава Богу, – перекрестился я и продолжил с того же места. – Будут деньги, но ежели не дослушаешь – через пять лет.

Дурачком быть Федору Максимовичу не хотелось, и он с поклоном подвинул мне свой листок.

– Главное, что в голове держать надо: типография – это не обыкновенное производство. Это – что горшок для кустов: то, из чего произрастает большее, – адаптировал термин «платформа» как смог. – Окромя Писания и иных угодных Господу и церкви книг, типографии потребны иные.

Гость поерзал в кресле, и я подвинул ему листочек.

– «Навроде сказок твоих?».

– Так, – улыбнулся я. – Нравятся?

– «Зело любы».

– Потому и любы, что не «мои», а ваши, русские, – улыбнулся я шире. – Написано ж – «собраны», а не «сочинены». Но то ладно, – махнул рукой. – Нужны люди, которые свои сказки для тебя и иных, кто в дело войти захочет, писать станет, и люди начитанные, но в книжности своей не зачерствевшие, чтобы лучшие из сказок отбирать да на бумаге для потомков сохранять. А тем, кто ныне, слава Богу, живой, продавать.

Федор Максимович некоторое время боролся с собой, а потом прибавил в моих глазах восхищения купеческой наглостью, продолжив торговаться:

– «Почетное дело. Большое дело. Большие хлопоты. Прости, да сам я окромя сказки твоей да Писания ничего не читал».

– А ты к Церкви святой обратись, – улыбнулся я. – Батюшки помогут – делу книжному на Руси сам Митрополит радеет, дай Бог ему многие лета.

Перекрестились за будущего Патриарха. Просто нет Макария конкуренции – под его рукой Церковь во время похода была, стало быть на высокой должности богоугоден.

Я сунул руку за спину, и Гришка вложил в нее папку из двух дощечек на металлических скобах с нанизанными на них листами:

– Ты в гостях у меня надолго, – улыбнулся и протянул гостю. – Как раз и почитать тебе будет чего.

Строганов с очень уместным, тихим смехом принял готовый бизнес-план по выстраиванию с нуля полноценной спарки типография+издательство.

– Только почитать, – добавил я. – Ежели переписать, запомнить, да другим рассказать чего захочешь – то на твое усмотрение. И за Русь и грамотных ее людей не переживай: как из похода с победой вернемся, Государь наш холопам своим милость великую окажет, училища строить начнет да грамотным людям деньги платить за то, чтоб в них детишек да взрослых читать да считать учили. Через специальные книги, учебники.

Федор Максимович от осознания масштаба инсайда покрылся потом, и слуга с компрессом вытер ему лоб шелковым платочком.

– Об ином прошу с Афанасием моим поговорить, – поднялся я из-за стола, и гость поднялся следом. – А покуда отдыхай.

– Спасибо тебе за все, Гелий Далматович, – с земным поклоном поблагодарил купец, выпрямился, и, сморщившись как кот в ожидании удара тапкой, рискнул намекнуть. – Младший мой, сыну твоему ровесник, с дружиною мною для Государева дело нанятой идет. Окажи холопу твоему милость великую, помолись за него.

– Помолюсь, – пообещал я.

Как и за всех русичей.

– Гришка, спроси младшего Строганова, хочет он к Уразу в сослуживцы?

И, не дав купцу еще что-нибудь выторговать, я отвернулся и выбросил его и остальные дела из головы еще прежде, чем добрался до двери в семейную горницу.