Текст книги "Кому много дано. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Соколик Николенька, горестно вздыхая, словно плененная половцами девица, тащится за мной к тринадцатому корпус. Там вовсю идет ремонт – работы серьезные, поэтому никакой самодеятельности, колония наняла строительную бригаду из Тары. Никого из этих снага я ни разу не видел без самокрутки в зубах, и речь их состояла из мата на две трети, но дело свое они знали. Здание стремительно обретал жилой вид. Заодно бригада возводила новый забор, отделяющий тринадцатый корпус и виллу попечителя от остальной заброшки.

Для сортировки и обезвреживания разбросанных по развалинам артефактов тоже пришлось нанять специальную бригаду, в этот раз из Омска. Ценник они заломили конский, но колония в итоге накладе не останется – средства от продажи части артефактов должны покрыть стоимость ремонта. Я присматриваю за этими процессами, чтобы по ходу пиесы начальство, как бы резвяся и играя, не разворовало подчистую совсем уж все.

Проверка артефактов по описи занимает пару часов. Дядюшка норовит припомнить неотложные дела и улизнуть, но я крепко держу его за пуговицу. В итоге определенные на продажу ценности укладываются в коробки и опечатываются. Прочие мы передаем завхозу, чтоб он убрал их в сейф.

– А практическое применение у этих всех вещей есть? – неожиданно проявляет интерес к делам колонии господин попечитель. – Это же все, если я верно понял, учебное оборудование?

– Немцов сказал, использовать эти вещи в учебе – все равно что выдавать подросткам для тренировки в поле настоящие автоматы. Или заставлять биться заточенным оружием. Когда-то тут находилась… достаточно суровая школа.

– Да, поэтому в сороковые ее закрыли. Судьба не любит робких, и крылатая слава не жалует тех, кто трусливо сидит на причале. Но смертность среди учащихся была слишком высокая. Даже по меркам тех лет, а тогда с детками не сюсюкали так, как теперь, не видели в каждом особенную снежинку.

Обходим здание изнутри, обозревая ремонтные работы хозяйским взглядом. Я бывал здесь раньше, когда заходил через подвал, но пробирался с опаской – всюду валялись неразряженные артефакты. И свет из окон в некоторые закутки не добивал. Теперь уборка закончена, рабочие установили прожекторы, и можно разглядеть все.

В нескольких местах вычурной вязью написан лозунг про «кому много дадено», но это навязшее в зубах нравоучение здесь повсюду. А сейчас я замечаю кое-что новенькое. В дальнем углу, где раньше явно была комната без окон, на облупившейся стене можно разобрать: Imeyushchemu dastsya i priumnozhitsya, a u neimeyushchego otnimetsya i to, chto imeyet.

Под надписью – фреска. Краска выцвела и облупилась, но кое-что рассмотреть удается: несколько невнятных фигур в чем-то вроде хламид, а между ними… огромные весы. На одной чаше – черное, на другой – белое. Никогда не понял бы, что тут изображено, если бы сам не участвовал в этом процессе. Это Мена. Одни люди передают что-то другим – что-то изнутри себя. «Имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет»… Хм, может, и к лучшему, что эту школу давно прикрыли.

– Что здесь изображено? – спрашивает Николенька.

Ну да, так и я рассказал, держи карман шире.

– Понятия не имею. Завтра это по-любому закрасят.

– Ибо ржа пожирает и медь многослойную, моль же – пурпурные ткани, – философски изрекает дядюшка. – Нет нам причины, о друг, не наполнить до края кратеры! Тем более что я должен сообщить тебе превосходные новости…

Новости? Превосходные? Для Гнедичей, может быть. Но послушать нужно, конечно.

И еще кое-что разузнать, когда язык у дядюшки развяжется. Должен же хоть кто-то сегодня рассказать мне немного правды…

– Ладно, ладно, уговорил. Дело мы сделали. Пойдем уже выпьем. Умеренно!

– Умеренность – наш девиз! – охотно соглашается Николенька и с энтузиазмом тащит меня к вилле, словно муравей – пойманного жука.

Глава 12
Ну, за взаимопомощь!

К моему изумлению, Николай Гнедич сервирует стол сам, хотя оба его приспешника, Щука и Гром, здесь же, на вилле – я только что с ними поздоровался. Видимо, разумных, которые прикрывают твою задницу, ни в коем случае нельзя путать с лакеями – хотя и тем, и другим ты платишь чеканной монетой.

Не то чтобы я был фанатом семейства Гнедичей, однако кое-чему можно поучиться и у врагов.

Бутылка на столе грязноватая, и, похоже, покрыта она скорее крошками известки от текущего ремонта, чем благородной погребной пылью.

– Арагонское, – поясняет Николай, с удовольствием извлекая штопором пробку. – Ну, за укрепление семейных уз!

Почему бы и нет. В вине я не шибко разбираюсь, но это наверняка не бормотуха. И стерлядь знатная. В нашей столовке, конечно, готовят только самые простые блюда, но мне случалось есть не только там, и уже много чего довелось попробовать. Разнообразие рыбы поражает: муксун, таймень, нельма, осетр – и все выловлено в великих сибирских реках, не в лужице выращено. На Земле все эти виды давно или вымерли, или на грани, а тут – просто жратва. И чертовски вкусная!

– Коля, – говорю, – я без морализаторства, если что… Но ты сам-то как думаешь, для попечителя пенитенциарного учреждения подпаивать воспитанников – это вообще нормально? Заведовать колонией – это тебе не бычки в унитазе шваброй топить!

– Тот, кто корит молодых за незрелые речи, пусть обратится к себе – не из камня ведь вышел, из плоти, – Николай философски пожимает плечами. – Проще говоря, не все явились в этот мир умудренными старцами, как ты, Егорушка.

Чуть напрягаюсь, но тут же выдыхаю – похоже, это просто для красного словца ввернуто, господин попечитель любит изъясняться вычурно и фигурально. Да и никакой я не старец, мне на самом деле всего-то двадцать четыре… то есть уже двадцать пять стукнуло бы. А у местного Егора, то есть у меня теперешнего, кстати, скоро девятнадцатый день рождения.

– Не вижу зла в том, что воспитанники проведут малую толику своих безотрадных дней в веселии, – Николай, как обыкновенно с ним бывает под бухло, перешел на смесь античного с нижегородским. – Вино медоструйное радость в сердца нам низвергает, печали развеивая. И вдвое отрадней оно в окружении дев златокудрых.

– Вот кстати, – вскидываюсь. – Хрен с ними, с вином и с тусовками. Но насчет дев, златокудрых или там не очень. Ты же понимаешь, что не приведи Господь? Если я узнаю – а я узнаю, не сомневайся…

– Да ты чо, Егор! – Николай враз переходит на низкий штиль. – Оскорбить меня хочешь? Дуэли с арестантами запрещены кодексом чести… Я, может, не гений педагогики и вообще не идеальный человек, но не подонок же, чтобы в колонии… пользоваться положением… фу, даже думать о таком мерзко! Я нормальный мужчина, меня любят свободные женщины!

Смотрю внутрь – вопрос-то не шуточный, власть и не таких молодчиков развращала. Но внутри Николая ни намека на типичное для лжи помутнение, наоборот, все в сполохах – ярость.

Николай, в общем, действительно не подонок, изнутри видно. И даже еще не конченый алкаш, кстати – пристрастие к выпивке пока не несущая конструкция, оно где-то на одном уровне с позерством, лихостью, неуверенностью в себе, мечтательностью. А в фундаменте – верность, и я догадываюсь, что это верность интересам семьи.

Не подонок, так-то. Просто – Гнедич.

– А вдобавок, – вспоминает Николенька, – у нас ведь грядет помолвка с Ульяной Матвеевной. О каких вообще посторонних женщинах может идти речь… эх. Давай-ка выпьем еще по бокальчику.

Что-то не слышно в голосе дядюшки особенного энтузиазма. Впрочем, в среде сибирского дворянства браки по расчету, без роковых страстей – дело нормальное и обычное. Тут у него в другом проблема: Ульяна отказывается играть свадьбу до моего освобождения, а оно как будто не в интересах Гнедичей. Когда я стану свободным человеком и восстановлю контроль над наследством, у них уже не будет шансов перезаключить на себя Договор. Даже снаружи видно, что Николенька от всех этих интриг не в восторге… но – верность семье.

Значит, будем враждовать, деваться некуда. Хлопаю глазами и спрашиваю с самым невинным видом:

– Слушай, а как к нам загремел этот Юсупов? Что с ним такое случилось, как он так оскандалился?

– Печальная история, – Николай вздыхает и отводит глаза. – Наследник великого рода попался на сотворении магии на территории земщины. У юноши сложная жизненная ситуация… Егор, ты не попробовал вот этого тайменя.

А то тут у всех простые жизненные ситуации… Покладисто пробую этого тайменя – вкусно, кстати. Я, конечно, не ожидал, что Николай просто так возьмет и выложит мне, что с Юсуповым на самом деле, почему он здесь и зачем. Но теперь я точно знаю – дядюшке есть, что скрывать на этот счет.

Жаль, мой новый дар читать мысли не позволяет, разве что определять эмоциональный фон в целом, и то весьма приблизительно. Его главное предназначение вообще в другом.

– Так вот, к превосходным новостям, – фальшиво оживляется дядюшка. – Помнишь, Егор, ты настаивал, что воспитанникам нужно больше сообщения с внешним миром?

Киваю. Было дело. Я так сетевые курсы продавливал и, на будущее, какие-нибудь выездные практики. А то маринуемся тут, как килька, в собственном соку – как это может подготовить к жизни после колонии? Что ребята будут уметь – койку заправлять безупречно да бодро откликаться на перекличках?

– Нашлась просветительская общественная организация, которая заинтересовалась перспективой сотрудничества, – объявляет дядюшка. – Называется «Мост взаимопомощи».

– Да ну? И как же они намерены нам здесь… взаимопомогать?

– Индивидуальная работа с проблемными подростками. Помощь в выборе профессии. Консультации психологов. Щас, у меня где-то был их буклет…

Надо же, на Тверди есть психологи! До этого момента я был в этом не уверен и на всякий случай о них не упоминал.

«Индивидуальная работа»… Кажется, что-то такое говорил недоброй памяти Фаддей Гнедич, Николенькин папенька, оказавшийся в итоге банальным работорговцем. И подразумевал он под этими благородными словами столь же банальную вербовку стукачей. Наверное, надо понимать – это другое.

– Помочь подростку перевести личную «проблемность» – агрессию, апатию, тревогу, конфликтность – в осознанный ресурс для построения будущего, – с выражением читает Николенька по глянцевому проспекту. – Проблема – это сигнал о нереализованной потребности, которую можно направить в конструктивное русло через осознанность и самоопределение.

Все это само по себе звучит здраво – если забыть, что приезжает сюда эта взаимопомощь по приглашению Гнедичей. А что я знаю о настоящих целях Гнедичей? Ну, кроме перезаключения моего Договора для себя? Я, конечно, пуп Тверди и центр мироздания, главная ценность в обитаемой вселенной, но вряд ли ради меня стоит тащить сюда аж целое благотворительное общество.

Значит, Гнедичи пытаются добиться и других целей.

Очевидно, что Николенька не договаривает. И еще – что ему самому это не особо нравится. И изнутри видно, и снаружи – по преувеличенной бодрости. Даже свои нелепые стилизации под античность дядюшка отбросил, чешет приглаженным канцеляритом, подглядывая в буклет:

– Конфиденциальность, безусловное принятие, равенство и уважение, право на ошибку… и всякие другие замечательные принципы. Сотрудники «Моста взаимопомощи» прибудут к нам уже на следующей неделе.

Мда, и право вето мое здесь не сработает – я пресекаю только незаконную деятельность администрации, а тут все выглядит так, что не придерешься. И главное – как бы по моему же запросу.

Пока остается только продолжать наблюдения.

Николенька, воспользовавшись тем, что я задумался и не успел его притормозить, с энтузиазмом откупоривает вторую бутыль вина:

– Ну, за взаимопомощь!

* * *

– Мося, сколько тебе повторять – я сам могу свою койку заправить!

– Но ты же ее не заправил-ять, – пожимает плечами Мося. – И вот, я твои шмотки из стирки принес.

– Не надо было! Я бы сам за ними сходил! Ничего бы им не сделалось в тележке.

Вот и что ты с ним будешь делать… Честно говоря, запустил я эту ситуацию. Мося еще осенью по собственной инициативе занял при мне позицию обслуги, и я не протестовал – удобно же… Почти сразу такое это стало казаться совершенно естественным. Это, кстати, в его, Мосиной природе – стремление занять свое место при вожаке и всячески ему угождать. Не фундамент личности – надстройка, что-то приобретенное, вынесенное из жизненного опыта.

Любопытно, каким пареньком Мося был бы, если б не вечный подхалимаж… Но есть еще один нюанс, о котором, так уж вышло, знаю я один: этот снага – убийца. Да, он не хотел, случайно вышло – но преступление есть преступление, и ответственности за него он не понес. И срок у него к концу подходит, сидит-то он за ерунду… Не знаю, в общем, как тут правильно поступить, подвешенная какая-то ситуация.

– Как хочешь, Строгач… – Мося искательно заглядывает мне в лицо. – Вот, чай я тебе принес, с мятой. Две ложки сахара, как обычно.

Как назло, чаю хочется. Глупо отказываться, раз он все равно заварен уже.

Беру кружку и говорю Мосе:

– Давай-ка прогуляемся.

В казарме и в холле лишних ушей хоть жопой ешь, потому все важные переговоры я уже привык вести во дворе. Зимой это бывало некомфортно, в метель особенно, а теперь даже приятно выйти на воздух лишний раз.

Говорю решительно:

– Значит, так, Мося. Прекращай жратву и шмотки за мной таскать. У тебя теперь будут другие задачи. Более ответственные. Считай, что повышение тебе вышло.

Мося аж искриться начинает, и это не иносказание, искорки какие-то вокруг башки вьются. Хорошо, что мы не на мокром полу в душе, сдохнуть из-за Моси второй раз было бы… не интересно. Но как же этот паренек зависит от одобрения вожака…

– Не нравится мне вся эта движуха вокруг Юсупова, нездоровая она какая-то. Вроде он плотно общается только с другими второгодниками и с Бледным, вот уж на кого наплевать, пускай хоть в десны дружит с этим аристократом, хоть сожрет его своими управляемыми слизнями… Но этим же не ограничивается. Я заметил две вещи: некоторые ребята нет-нет да и подходят к этой группе… и они же, и некоторые другие, стали как в воду опущенные. Сперва Аверку за этим заметил, потом Вовчика, потом других пацанов… Может, конечно, оно все случайно так совпадает и особо не значит ничего. Но я хочу, чтобы ты выяснил – что у Юсупова с нашими парнями происходит. Задача понятна? Приступай!

Но Мося не кидается сломя голову добывать информацию, а нерешительно топчется на месте, потом тянет:

– Ну я точно не знаю-на… Слышал кой-чо, но не въехал…

– Слышал? А мне почему не сказал?

– Так ты не спрашивал.

Действительно, я с Мосей своими сомнениями не делился. Как-то в голову не пришло. А мог бы вспомнить, между прочим, про фирменный снажий слух.

– Расскажи что знаешь.

– Да помор этот, Аверка… Он больше всех около Юсупова трется.

– Ты слышал, о чем они говорят?

– Не все, так… – Мося шевелит длинным ухом. – Аверка как будто оправдывался, ска, перед этим мажором. Мол, никто не хочет… я не понял, чего кто не хочет-на. А Юсупов ему что-то такое: сроку тебе два дня, а то сам знаешь, что будет.

Та-ак, похоже, у меня тут под носом развернулась какая-то сеть на компроматном движке…

– Это все, что ты слышал?

Мося часто и мелко кивает.

– Так, зови сюда Аверку. И, знаешь что, еще Гундрука. В целях давления, так сказать, массой…

Пришло время пускать в ход тяжелую артиллерию. Однако на всякий случай отхожу за угол, к заколоченному – еще с зимы – входу в бывший подвал отрезков. В колонии, конечно, трудно что-то скрыть по-настоящему, но все-таки поменьше лишних глаз.

Минут через пять передо мной стоит бледный трясущийся помор. Похоже, рожа стоящего за моим плечом урука выглядит убедительнее, чем все, что я могу сказать.

– Строгач, я же не знал, что так все обернется…

Скрещиваю руки на груди:

– Как – так?

Парнишка кусает губы:

– Я не могу рассказать. Что хотите делайте – не могу. Будет… хуже.

Нет, ну это уже обидно. Какого-то высокородного пижона боятся больше, чем меня!

Придется побыть чертовски неприятным типом. Смотрю Аверке в глаза и говорю спокойно, почти дружелюбно:

– Вот ты сейчас прикидываешь, что мы такого можем тебе сделать. И почему-то считаешь, будто Юсупов способен на нечто худшее. Давай рассуждать вместе. Допустим, ты понимаешь, что убить мы тебя не убьем, а побои ты как-нибудь вытерпишь. Но ты подумал, что последствия могут оказаться хуже, чем пара дней в медблоке? Что выпуск не за горами, по рейтингу ты – масса и все очень сильно будет зависеть от моих рекомендаций? А я могу тебе и не помочь… Хочешь в батарейках куковать до старости?

– Да пусть бы и так, – бормочет Аверка, опуская голову. – Хотя бы – так…

Ненавижу выученную беспомощность!

– Вот и перед кем я тут с начала года распинаюсь⁈ Для кого профессиональные курсы идут? Сколько наших ребят уже нормально живут и работают? Да вам даже психологов завезут скоро, а ты все сопли жуешь – «хотя-а-а бы так»! Ты ж нормальный парень, Аверка. С чего тебе себя хоронить?

– Так… получилось.

– Значит так, выкладывай все как есть. Не обещаю, что смогу тебе помочь. Но если не смогу я – не сможет никто, так что хуже не будет.

Аверка замирает, потом резко выдыхает и начинает тараторить:

– Ну… Я сам виноват. Хотя не знаю, как так вышло…

– Как вышло?

– В общем, слово за слово, разговорились мы с этим пареньком, Ивашкиным… он, кстати, никакой не крепостной, с земщины, как и я… и у него дед тоже был огненным боярином…

– Кем?

– Ну, винокуром… Самогонщиком, проще говоря. Ивашкин и сам этим балуется – словечко верное знает. Ну, угостил меня… Я только хлебнул, Строгач, заценить хотел! Один глоток, вот те крест, я крепкий на это дело, не должен был башку-то терять! Но… дальше смутно…

– И это все? Наклюкался, с кем не бывает. За это даже в карцер не сажают, ну штрафанут баллов на пятнадцать – выправишь дежурствами. А если не попался, то и вовсе ничего.

– Да если бы… – Аверка замолкает, грызя губу, потом выталкивает: – Строгач, ты сейчас скажешь, что я чмошник.

– Не скажу. Обещаю.

– Короче я по пьяной лавочке… отчудил. Такое, что и сказать срамно. С одного глотка в полное беспамятство меня откинуло.

– Подожди, так если в беспамятство откинуло, то откуда знаешь, что отчудил что-то?

– Мне Юсупов потом показал запись, у него телефон есть… Сказал, все уже в облаке. И если я не стану делать, как он говорит – будет опубликовано, с моей фамилией… Это все, ни работы нормальной, нихрена. На всю жизнь. А если девушка увидит – морду воротить от меня станет… Там четкая такая запись.

– Та-ак… А чего Юсупов требовал?

– Ну во-первых, – Аверка горестно вздыхает, – чтоб я молчал. Во-вторых, чтобы других водил из той фляжечки отхлебнуть.

– Ну ты и иудушка… Многих привел?

Аверка с отчаянным лицом перечисляет пять… семь пацанов. Вид у него такой убитый, что совсем нет запала ругать его или там по шее вмазать в воспитательных целях. Может, потом. Сначала надо разобраться с проблемой.

– Моська, – говорю, – прошвырнись по территории, проверь, где сейчас Юсупов.

Снага шустро убегает и возвращается уже через пять минут – у нас тут не критский лабиринт.

– На танцполе, ять. С орчихой этой и крепостным своим.

Танцпол – это пятачок между складскими знаниями. Как раз вечер, в это время там пусто. Отлично, сейчас и закончим это треш-шапито. Если Юсупову так нравятся представления – что ж, я устрою ему финальное шоу. Сменю жанр с жесткой документалистики на психологический триллер, при необходимости перерастающий в боевик.

А то кое-кто возомнил себя единственным здесь режиссером.

Глава 13
Шоу пошло не туда

Новички на танцполе втроем, расселись на ящиках – вечно таскающийся за ними Бледный куда-то запропастился. Оно и к лучшему, трое на трое – самое то для разборок. Неловко только, что Граха – девчонка. Но ведь девчонка – черный урук! Будем считать, что это равновесно. Тем более, Гундрук в аномалии руку ломал. Ему уже все срастили опричной целебной магией, но все равно травма свежая!

Троица смотрит в телефон, который держит в руках Юсупов. Отлично, сразу ясна цель этой высокой встречи возле помоечных баков – по итогам мобила должна оказаться в одном из них, причем с выжженной начинкой. Правда, есть еще записи в какое-то облако… Ладно, разберемся по ходу пьесы.

– Приветствую, – говорю, – аристократию помойки!

– И тебе не хворать, смотрящий по конусам для лапты, – Юсупов отвечает с эдакой тянучей ленцой, но я-то вижу, что внутри он весь подобрался. – Ищешь культурной программы? Извини, у нас тут частный просмотр.

Иду вперед, останавливаясь метрах в пяти от них. Ивашкин нервно облизывает губы и зачем-то сует руку в карман, Граха глядит исподлобья с явным удовольствием, Юсупов старательно строит презрительную мину.

– Культурная программа? Да у вас тут, я смотрю, целый сериал снимается. «Как испортить идиотам жизнь с помощью фляжки и камеры». Жанр – криминальная мелодрама. Я пришел, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие: съемочный сезон окончен.

– Да ну? – Юсупов приподнимает тонкую бровь. – А я и не знал, что у нас появился художественный совет. Тебя кто-то назначил цензором?

Разумеется, весь этот ядовитый обмен любезностями сам по себе ни малейшего значения не имеет – просто прелюдия к драке, которая была неизбежна уже с того момента, когда Юсупов переступил порог казармы. И вроде все штатно – Гундрук шумно дышит за моим правым плечом, Мося топчется за левым. Смущает только, что Граха – девчонка… но днем она всегда трется возле Юсупова, тут без шансов. А драки в казарме – не мой стиль, мне не нужны публичные экзекуции. Драка – это вроде дуэли, после которой мы сможем договориться без ущерба для чести.

Пора переходить к делу. Шесть пар кулаков сжаты, воздух искрит от адреналина.

– Итак, режиссер хренов. У тебя два варианта. Первый – отдать мне телефон и назвать пароль от облака. Второй… – я оглядываю помойные баки, – станешь главным героем документалки о том, как разумный жрет килограммы мусора. Причмокивая от удовольствия.

– Слы-ышь, ска, сам ща будешь мусор жрать, ять! – переходит наконец на дворовой сленг Юсупов и спрыгивает с ящиков, за ним – двое других.

Давлю усмешку. Этот язык знают все, от бомжей до аристократов. Шагаю вперед – и в эту секунду осознаю, что все идет не по сценарию. Первое – Юсупов внутри сияет пронзительным ужасом. Это не нормальный перед боем мандраж, парень всерьез готов драться за свою жизнь – и боится до усрачки, хотя отчаянным усилием держит фасон. Это не шутки, надо сдать назад! Набираю воздух, чтоб дать команду своим – и тут Ивашкин сует руку в карман, и воздух наполняется густым резким запахом… физиологическим каким-то.

Юсупов выбрасывает вперед руки – и мы с Моськой впечатываемся в искрящее силовое поле, через которое идти – все равно что через глину, можно, но очень медленно. А вот могучего Гундрука оно только слегка тормозит, он наскакивает на Граху, заступившую дорогу. Не бьет, пытается сперва обойти, потом сбить подсечкой, блокируя ее удары. Выходит плохо – Граха быстрее, на нее защита Юсупова не действует. Гундрук орет от ярости, но еще держит себя в руках, пытается убрать препятствие, не увеча девушку…

И тогда Граха отчетливо говорит:

– Shrakh tor mama glob!

И странный запах становится резче.

Гундрук воет и рвется прямо на Граху – она ловко отскакивает в сторону. Теперь прямо перед уруком стоит Юсупов. Он мечет цепи молний, но они орку – словно щекотка. Гундрук замахивается…

Смотрю внутрь – все предохранительные конструкции, которые мой друг столько лет внутри себя выстраивал, сметены и отброшены. Орк сейчас – чистая, не сдерживаемая ничем ярость.

Он бьет врага, чтобы убить.

– Не-ет! – ору. – Гундрук, назад! Сто-ой!

Бесполезно. С тем же успехом можно орать на цунами.

Кидаюсь вперед – щит Юсупова ослаб – и пытаюсь опрокинуть Гундрука подсечкой в колено сбоку. Все равно что бить опору моста… Орк на секунду отвлекается от окровавленной уже жертвы, поворачивается ко мне и молниеносным ударом плеча и корпуса отшвыривает в сторону. Отлетаю, бьюсь спиной о бетонную стену, падаю – и ногу пронзает боль. Из бедра торчит арматурина, хлещет кровь.

Не важно сейчас. Кричу:

– Гундрук, стоя-ать! Не смей! Хватит!

Но он не слышит, он и трубу архангела Гавриила сейчас не услышал бы, он сам орет так, что все кругом вибрирует. Юсупов воспользовался этой парой секунд, чтобы откатиться в сторону, прикрыться какой-то магией, но ясно, что это лишь небольшая отсрочка. Кулак орка обрушивается на него, как гидравлический копер, вбивающий сваю. Брызжет кровь, хрустят кости, Юсупов уже не кричит – хрипит…

Гундрук сейчас убьет этого парня, а потом отправится не на каторгу даже – на плаху. Просто потому, что пошел за мной.

Из меня торчит чертова арматурина, я ничего не могу сделать. От отчаяния ловлю взгляд бесполезно застывшего Моси и ору ему:

– Прекрати это! Быстро! Сейчас!

Мося ошалело кивает, поднимает руки над головой… и начинает танцевать. Поворачивается вокруг себя, вздымает голову, двигается всем телом. Это настолько абсурдно, что по-своему… уместно. Потому что снага танцует не один. Пространство между складами вмиг наполняется чем-то живым, подвижным и очень могущественным. Это сгустки энергии, огоньки, вихри… не знаю, как правильно. Отзываясь на волю призвавшего их шамана, эти сущности с легкостью отодвигают подальше от жертвы забывшую себя боевую машину, в которую превратился мой друг.

А Мося продолжает танцевать под одному ему понятный ритм. Впрочем, я тоже слышу эту музыку – ею наполняется все. Из разумных никто, кроме Моси, не двигается, и даже не потому, что сущности удерживают нас силой – мы все просто зачарованы. Сейчас я не помню про бой, про боль, про хлещущую из бедра кровь. То, что происходит на пятачке между обшарпанными хозяйственными постройками – оно невероятно красиво и очень правильно. Мося самозабвенно танцует, и вселенная отзывается на каждое его движение.

Даже сигнал рога не выводит меня из оцепенения. Приближающиеся шаги и голоса, отданные кем-то кому-то команды – все это не имеет никакого значения, пока шаман не завершит свой танец.

Ко мне тихонько подходит Немцов, садится рядом на корточки, шепотом сообщает:

– Хотел пережать тебе сосуды, чтобы остановить кровь, но кто-то это уже сделал. И для Юсупова тоже.

– Да-да, они обо всех позаботились… Тише, не мешайте.

Только сейчас соображаю: здесь и сейчас происходит инициация второго порядка, но она разительно отличается от всего, что я видел раньше. Никаких сумасшедших выплесков маны, смертельно опасных как для мага, так и для окружающих. Никаких истерик, превозмогания, рывка за пределы возможного. Обычно инициация – это насилие над собой, а тут все очень гармонично и совершенно естественно – этот паренек сейчас становится тем, кем должен был быть всегда.

Наконец Мося замирает и падает на асфальт – хоть тут все стандартно. Призванные им сущности в мановение ока рассеиваются без следа.

Гундрук ошалело смотрит на меня. Он явно не понимает, что сейчас произошло, не помнит, как его перекинуло в состояние амока.

Юсупов пытается приподняться на локтях, стонет и снова падает на спину. Главное, что он живой. Главное, что все мы живы. Прочее можно исправить.

Но исправлять придется прямо сейчас. Танцпол заполняется народом, начинается суета. Пробитое арматуриной бедро пронзает боль. А вот и медики с носилками…

– Что тут произошло, ять⁈ – вопит Карась.

Вот уж по кому я не успел соскучиться.

Немыслимым усилием воли стряхиваю благостное оцепенение и возвращаюсь в реальность колонии. Потому что она требует моего внимания прямо сейчас. Сейчас весь переломанный Юсупов скажет, что Гундрук пытался его убить… хреново.

Ведь в этом и была цель происходящего – подставить Гундрука. Этот запах, эта явно провокационная фраза Грахи – все очень уж одно к одному.

Стоп, кто-то пытался подвести под монастырь черного урука… ценой жизни наследника великого рода? Что за…

Или все-таки наследника великого рода пытались устранить, потратив на это черного урука? И кто пытался – его же товарищи? Значит, прихлебатели аристократа не те, кем кажутся?

– Что за хрень тут щас случилась, Юсупов? – не унимается Карась. – Доложить немедленно, ять!

Аристократ с шипением вдыхает воздух сквозь стиснутые зубы – и немедленно, ять, докладывает:

– Случилось падение с крыши, гос-сподин старший вос… воспитатель.

– С крыши, врот? – выпадает в осадок Карась. – Но… что вы там делали? За каким Морготом полезли на крышу?

– Полезли на крышу… из хулиганских побуждений! – сообщает Юсупов и тут же вырубается.

Я не успеваю как следует удивиться. Докторица Пелагея Никитична всаживает в меня иглу, боль отпускает, и все погружается в туман.

* * *

Опричная медицинская техника оказалась на высоте, тем более что мне относительно повезло – арматурина не пробила ни кость, ни бедренную артерию. Пелагея Никитична сутки продержала меня под гудящим аппаратом и капельницами, потом наложила черный, легкий и дышащий композит, походивший на гипс лишь издалека. Изнутри материал тихонько вибрировал, будто массируя ткани.

– Неделю левую ногу не нагружать, – вынесла вердикт Пелагея Никитична, сурово глядя поверх очков. – Если, конечно, не мечтаешь о карьере пирата. Хромым останешься – потом сам себя проклянешь.

На ночь оставила в медблоке, бросив на прощание:

– Спать будешь здесь. А то знаю я вас, сорванцов – выпущу, и вы сразу в лапту играть. Потом тебя, разобранного, снова собирай. Мне что, заняться больше нечем?

Впрочем, смилостивилась: выдала алюминиевые костыли, отрегулированные по росту, и благосклонно разрешила посещать уборную. Дальше – ни шагу. Вот как так – магтехнологии по сращиванию тканей – и алюминиевые костыли? Это Твердь, детка!

Дожидаюсь, пока докторица уйдет в дежурку, и повторяю свой зимний подвиг. С одной стороны, проскользнуть мимо поста охраны на костылях куда сложнее, чем было без них. С другой, теперь я точно знаю, что охранник мирно дремлет в своей будке.

Наша Пелагея свет Никитична – настоящая находка для шпиона, ее даже расспрашивать ни о чем не надо. Из ее неумолчной трескотни я понял, что Мося в медблоке не задержался, что вообще-то для свежеинициированного нетипично – «никакого истощения, у этих шаманов все не как у разумных». А вот Юсупова размазало почище, чем меня, но жить он будет и за пару недель полностью восстановится, нет нужды вызывать вертушку из Тары. Докторица вволю поехидничала насчет нашего «падения с крыши», хотя за годы работы в колонии привыкла, что с воспитанниками то и дело приключаются самые несуразные несчастные случаи. «Чуть не каждый день кто-нибудь с койки сваливается, да так неудачно, что морду разбивает и костяшки пальцев сдирает… что тут скажешь, молодежь, красиво жить не запретишь».