Текст книги "Кому много дано. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4
Психология стяжательства

– Я и не знал, что здесь столько всего!

Господин попечитель колонии, Николай свет Фаддеевич, несолидно присвистывает.

Подтверждаю:

– Три заброшенных корпуса. Два в аварийном состоянии, а этот, ближайший к основным строениям, стоит крепко, в нем косметический ремонт нужен. А то нам пространства мало – и для магии, и для спорта. К следующей зиме у нас может быть зал для занятий магией и для футбола…

– Футбола? – удивляется Николенька. – Почему вдруг для футбола?

– Ну ладно, черт с вами со всеми, для лапты.

В первый раз вижу свои подземные угодья с улицы. Заброшка обнесена забором, и проход открыли – размуровали практически – только по распоряжению попечителя. Николай – враг мне, и не то чтобы я хорошо себя чувствовал, показывая врагу как бы секретные территории. Но они на самом деле не особо секретные, есть на всех схемах, просто заброшены от раздолбайства и пофигизма. А новые залы в самом деле нужны.

Вздыхаю и расстаюсь с не самой главной, но особенно дорогой для меня тайной:

– Там еще на нижнем ярусе купальни есть. Туда горячие источники выходят. Подача воды исправна, надо только сами бассейны и помещения вокруг них расчистить. И еще вторая система отопления от этих источников работала. Сейчас сломана, но мы уже составили смету на ремонт.

– Да, смета! – Николай кривится и враз скучнеет. – Понадобятся же эти, как их, средства… Десять та́лантов золота, двадцать лоханей блестящих, семь треножников новых, не бывших в огне, и дюжина ко́ней могучих…

– Ко́ней, наверно, не надо. Хотя если перезапустить водяное отопление, экономия на дровах действительно конская выйдет. За следующую зиму окупятся работы по восстановлению корпуса. И еще можно привлечь дополнительные фонды… у Федора Дормидонтовича все расписано. Если начать работы сейчас, к следующему отопительному сезону управимся.

Это решение далось мне непросто – привык уже к купальням как к своей личной территории. Но раз я все равно не намерен больше приводить туда девушку, пусть они будут работать для всех. Не одна Аглая мечтает о горячей ванне.

Только вот…

– Там есть проблемы некоторые. Во-первых, куча хлама, среди которого и магический. Надо аккуратно разгрести, может, экспертов каких-нибудь вызвать. Во-вторых, проход в аномалию, его заделать бы.

Гнедичи все равно про мою тайную дверь знают – спасибо, блин, дорогой друг Степка. А особенный проход в ограждении для меня Сопля откроет в обмен на малый дар какой-нибудь. За ним не заржавеет. Я ему очень выгоден.

– А это что? – Николай смотрит на круглое строение – вроде павильона в парке отдыха.

– Не знаю, честно говоря. Но, кажется, оно нам не особенно нужно.

– Как это не нужно! – Николай чуть не подскакивает. – Здесь будет моя попечительская вилла! Всегда мечтал жить на вилле. Здесь как раз есть пространство, чтобы разбить небольшой садик, беседки поставить…

– На вилле? С беседками? В Сибири?

– Почему бы и нет? Живем один раз. Какой же ты нудный, Егор… «О, как часто мое благородное сердце алкает, брачный союз совершив, насладиться свершенных стяжаний…» Или как там? Виллу стяжать хочу, короче говоря! Да, в Сибири! С беседками! Мне сейчас пора, но в следующий раз обязательно…

– Запросы на финансирование только подпиши, они у Дормидонтыча в приемной. И еще там пачка бумаг скопилась, ждут твоей подписи, благородное сердце. Идем, провожу тебя, а то отвлечешься на по дороге, что-нибудь еще… взалкаешь стяжать.

Господин попечитель не слишком балует наше заведение сиянием своего присутствия. Это неудобно, потому что бумаги накапливаются, из-за этого дела всякие тормозятся. Гнедичи мне вообще-то враги, но вот ведь парадокс – для управления колонией они нужны.

Соколик Николенька дважды едва не сбежал, порываясь то самолично посудить матч по лапте, то незамедлительно приступить к воспитанию этих очаровательных девиц – по счастью, он не заметил, как одна из них, угадав его намерение, показала ему средний палец. Кое-как я допинал его до приемной, усадил в кресло и не позволил встать, пока вся пачка документов не была надлежащим образом завизирована. К чести Николеньки, он все-таки читал то, что подписывал. Иначе совсем зазорно было бы держать за врага этакого олуха.

Из-за всей этой возни с бумагами господин попечитель едва не опоздал по своим ужасно важным делам – кажется, на попойку с казаками в Седельниково. А я – на обед. Конечно, если я не приду, Мося принесет мне еду в казарму, но все-таки горячее – оно существенно съедобнее.

Когда я впервые попал в эту столовую в сентябре, группы «Буки» и «Веди» занимали почти все места. Теперь стало посвободнее. Трое воспитанников вышли по УДО, трое покинули нас после второй инициации осенью и еще двое – весной. Последние инициации прошли без жертв и почти без разрушений – Немцов отработал методику быстрого реагирования и погашения магического выплеска совместными усилиями. Девочка, маг жизни, была принята на стажировку в опричный госпиталь в Омске, а пацан, телекинетик, отправился в батарейки, тут я ничего не мог поделать – за семь месяцев в колонии он сам ничего не сделал, чтобы как-то себе помочь. Наконец, Аглая хоть и осталась здесь, но столовую теперь посещала по расписанию для персонала. Так что, несмотря на наличие троих новеньких, пустые места оставались. И оставались они не где-нибудь, а за столом, где сидел Степан Нетребко – в одиночестве. В котором так и будет пребывать до выпуска, каким бы для него ни стал выпуск.

Это не мои проблемы.

Новенькие, что довольно ожидаемо, занимают один стол, а четвертым у них… Бледный. Вот, значит, чьим обществом Юсупов не брезгует. Возможно, быть эльфом – это равновесно тому, чтобы быть аристократом. Кто их разберет, этих высокородных. Крепостной Ивашкин прислуживает всем, ну это не новость, он с самого начала себя поставил как мальчик на побегушках. А вот страшная красавица Граха Граха безотрывно смотрит на Гундрука, и взгляд у нее такой, словно она хочет его сожрать. Никакой милой игривости, сожрать – это в буквальном смысле. Как будто порция в столовой для этой груды мышц смехотворно мала. Гундрук в сторону соплеменницы старательно не глядит, но видно, что ему не по себе. Может, они из каких-нибудь враждующих кланов? Кто их разберет, этих черных уруков…

После обеда спрашиваю Фредерику:

– Ну, как ваша новенькая?

– Да дикая совсем деваха, – Фредерика едва не сплевывает. – Вообще никого кругом себя не видит, просто прет, куда ей приспичит. В уборной после нее ужас что. За что нам такое счастье в конце года…

– Сочувствую… наш аристократ хоть смывать за собой приучен, и то хлеб. Не понимаю только, как он со своим провенансом вообще сюда загремел. Магия в земщине – насколько невиданное дело?

Я не большой эксперт в земной дореволюционной истории, но фамилию Юсуповых помню. У нас они были космически богаты, их дворец в Крыму – вершина невероятной какой-то роскоши. Любили грязненькие политические интриги, в убийство Распутина влезли. А как только запахло жареным – вывели из страны денежки и сдриснули. И что характерно, ни копейки из своих сказочных богатств в спасение Империи не вложили.

Но здесь история пошла по-другому, революции не было, да и Империи тоже.

Фредерика хмыкает:

– У них, на юге, магия в земщине – самое обычное дело. Но тут ведь как… закон – что дышло, как повернешь, так и вышло. Почему-то именно наследник рода Юсуповых вдруг загремел в колонию за то, что втихаря делают все… Смекаешь?

– Неа. Расскажи, ты же всегда в курсе всех светских новостей!

Это в самом деле так. Вообще воспитанникам доступ в Сеть запрещен, но Фредерика-то закупками для магазина занимается… Поэтому то и дело рассказывает то про очередной брак какой-то Хэрис Мыльтон, то про особо скандальный костюм Лорда Гэга. Девчонки слушают, приоткрыв рты, и даже парни многие втихаря греют уши…

– У Юсуповых майоратная юридика, – авторитетно разъясняет Фредерика. – И младший брат нашего новообретенного одноклассника инициировался вторым порядком. А наследник так и остался пустоцветом, это в двадцать-то лет…

Вот жеж… Может, зря я так демонстративно его протянутую руку проигнорировал. Жалко парня. Мне ли не знать, каково это – когда родственнички пытаются тебя помножить на ноль. И мне-то Гнедичи эти – седьмая вода на киселе, никто и звать их никак, а тут…

– И что нашему Юсупову теперь остается делать?

– Я почем знаю? – Фредерика пожимает плечами. – Майорат – такое дело, все наследует старший из ныне живых сыновей, и никаких гвоздей. А для аристократов пустоцвет – это позорище… вроде штанов с оттакенной дырой во весь тусик. Наверное, Юсупов теперь будет пытаться нарваться на инициацию. Любым способом. И любой ценой.

* * *

Чужой чемодан в кладовке жутко бесит. Каждый раз хочется его ногой пнуть. А еще лучше, добравшись до двери, ведущей вниз, распахнуть ее – и чтобы багаж Юсупова бум, бум, бум по ступенькам!

Вместо этого кое-как, боком, протискиваюсь в дверь сам. Дорога, считай, родная: несколько поворотов, и вот он, зал Мены. Фонарь, заряженный новым эфирным кристаллом, освещает покоцанные барельефы. Из прохода напротив тянет – сквозняком и Хтонью.

– Сова, открой! – командую я в пространство. – Медведь пришел.

Ноль реакции. Ладно.

– Сопля, явись! Это Строганов.

Загорается мягкий изжелта-зеленоватый свет – сам воздух начинает мерцать. Гашу фонарь.

Из туннеля с той стороны выступает фигура моего нового соседа. Сопля, как ни странно, сменил наряд, презентованный в Таре, на что-то почти по размеру – какой-то линялый фрак, и даже не вырвиглазного цвета. Гардероб Чугая разворошил? Под фраком у него однотонная футболка, штаны и ботинки черные, арестантские. Почти прилично! Даже ростом как будто повыше стал.

Только очки остались те самые, в леопардовой оправе. Но уже без бирки.

– Егор Парфенович, – степенно кивает мне йар-хасут, – всегда рад вас видеть у себя во владениях! Грибного настоя отведаете?

– Я тебе, Сопля, тоже рад, – хмыкаю, – ты только не зарывайся: владения тут точно такие же мои, как твои. Смотря по какому закону!

– Конечно, Егор Парфенович, не будем о том спор затевать.

Рядом с большой ритуальной чашей из воздуха материализуется стол – и два кубка с этим самым настоем. Каменные, чутка замшелые – но, опять же, смотрятся куда круче, чем щербатые кружки, из которых меня йар-хасут потчевал в прошлый раз. Почти прилично – хотя, конечно же, посудомоечная машина в хозяйстве Сопли лишней бы не оказалась.

– Без подвоха хочу угостить, Егор Парфенович – сам видишь!

Над чашей горит теплый желтый огонек – это значит, те предложения, с которыми в данный момент выступает Сопля, не требуют от меня отдарка. Об этом условном знаке мы с ним договорились давно – я придумал, а Сопля согласился. Мне так проще, чтобы каждый раз не дергаться. На прямой обман йар-хасут не способны в силу своей природы – и поэтому, если я не «зевну» и не упущу смену огонька, можно не ждать от соседа подставы. Впрочем, пока что, кажется, он и сам не намерен хитрить. «Доброе слово и кошке приятно», любила говорить моя бабушка – и вот магический карлик, который, как ни крути, поумнее кошки, после Тары проникся ко мне дружескими чувствами. Кажется. Как-никак, я его от казаков спас – а потом еще поспособствовал, чтобы Сопле удел Чугая достался.

Сюда, в «сопливые» подземелья я с зимы спускался несколько раз. Пытался вызнать у лояльного представителя йар-хасут больше подробностей об их обществе и мироустройстве; понять, что мне дальше делать. Но тут новый сосед оказался не особенно полезен.

Будучи среди йар-хасут Вышним, никаких государственных тайн этого народца он мне поведать не мог. Потому что сам не знал. И вообще, едва речь заходила о какой-то серьезной помощи, честно говорил: мол, Егор Парфенович, дальше только за мену, натура моя такая. И намекал жирно, что мне в данном случае эта мена не очень нужна. У бабушки, помнится, на рынке была знакомая – торговка рыбой, – и вот она постоянным клиентам в некоторые дни говорила: «Вы сегодня рыбы не хотите». Так же и Сопля. Ну, как говорится, спасибо за честность.

Зато Сопля каждый раз пытался напоить меня своим настоем – я поначалу отказывался, но, когда сосед обзавелся нормальной посудой, однажды рискнул. Настой по вкусу очень напоминал напиток, который бабушка именовала просто «гриб» – он у нее настаивался в трехлитровой банке, где и вправду слоями плавал какой-то гриб. В пору моего школьного детства бабушка постоянно искала, кому бы это добро всучить, потому что распространял себя гриб эффективнее, чем в сетевом маркетинге впаривают посуду, косметику и страховки. А Настя потом тот же напиток называла «комбуча» и покупала в кофейне за немалый прайс!

Вот и Сопля теперь настаивал что-то этакое. Напиток давал мощную регенерацию маны. Я как-то отлил немного во фляжку и отнес Немцову – Макар Ильич был в восторге.

Цежу аккуратно «гриб», поглядываю на йар-хасут.

– Ну как жизнь, дружище?

– Не жалуюсь, Егор Парфенович! Обустраиваюсь помаленьку. Кручусь, верчусь.

У Сопли и словарный запас стал богаче, и вообще речь улучшилась. Помнится, на болотах, когда мы впервые встретились, они с собратом вообще междометиями часто изъяснялись. А теперь смотри-ка! Светские беседы ведет.

– Много сделок с зимы заключил, Сопля?

– Не спрашивайте, Егор Парфенович! Не могу я на эти темы распространяться.

– Ну-да, ну-да. Магическое NDA!

– Чегось? – поражается он.

– Ничего, шутка. Потом расскажу! Видишь, есть еще, чем тебя удивить. А пришел я за коробком. Спасибо, что сохранил до поры. Теперь верни!

Протягиваю ладонь. Тогда, во время инициации, я полубессознательно отдал йар-хасут то вместилище, в которое запаковал навыки и умения скомороха Шурика Чернозуба. Чтобы не нашли и не изъяли, да. Но сейчас, конечно, я в глубине души чуть-чуть нервничаю: а вдруг не отдаст?

Однако Сопля послушно извлекает из кармана фрака мятый спичечный коробок с изображением дракона и протягивает его мне. Рядом с драконом отчего-то надпись MALUTA, причем вязью.

– Большая сила, – уважительно бормочет карлик.

– Большая ответственность, – хмыкаю в ответ я, – знаешь такую поговорку?

– Мудро, – соглашается Сопля, – равновесно. Отчего именно сейчас забрать решили, Егор Парфенович?

Подкидываю коробок на ладони. Истинная причина – в том, что впереди выход в Хтонь. Пускай сила Скомороха будет моим тайным козырем. Вдруг выручит? Честно говорю об этом Сопле.

Карлик неожиданно начинает мяться.

– Вы там и вправду, Егор Парфенович, аккуратнее на болотах. Помните правила? Свистеть на болотах не надо, по имени никого звать нельзя, подарки брать! Еще лучше не считать вслух. Вообще. И от плохих мест подальше держитесь – где, скажем, открытый омут или пень вывороченный – туда не надо ходить!

От бельмастого йар-хасут в подземной пещере это звучит очень иронично!

Вперяюсь в него долгим взглядом:

– А ну погоди, друг ситный! Тебе, может, что известно? Такое, что мне тоже знать надо?

Сопля корячится:

– Ну Его-ор Парфенови-и-ич! Ну не спрашивайте вы меня! Не мучайте! Не могу я рассказывать, о чем с другими торг был! – ляпнув это, Сопля комично захлопывает себе рот руками – чуть очки не слетели.

– Ага.

Нет, ну это логично, что Гнедичи должны были попробовать «разговорить» местного йар-хасут по поводу Договора – и вообще попытаться воспользоваться его услугами. Не Степкой единым! Про подземелья я сам Николаю рассказал, да даже если бы этого и не делал! У моих недоброжелателей явно имелась информация о том, как попасть сюда, в зал с чашей. Во-первых, когда развертывалась история с похищениями воспитанников, Фаддей предоставил сюда доступ Шурику. Оформил, так сказать, пропуск в виде той самой дверной ручки. Во-вторых, еще до истории с похищениями и даже до того, как Фаддей Гнедич стал официальным попечителем колонии, он же как-то встретился тут с Чугаем? То есть попасть сюда не очень просто, но явно не невозможно. Гнедичи про мою дверь не знали, пока Степка не настучал – а я не знаю про их! Долбаный Хогвартс.

Но попасть в этот зал или глубже – где лежат бывшие владения князя Чугая, а теперь Сопли, – это не значит попасть в Изгной. Здесь – так… по меркам Изгноя – Мухосранск. Дальний угол.

А вот выходы из колонии в аномалию – они, в теории, могут привести к тому, что кто-либо из воспитанников опять вляпается в портал и провалится в «большой» нижний мир. Из которого, кстати, дважды я еле выбрался.

Тереблю Соплю:

– Нет уж, ты мне хоть намекни! Спускался к тебе Николай Гнедич или нет? Получил свое? Если да – моргни! – и пытаюсь стянуть через стол с карлика очки.

– У-у, Егор Парфенович, пожалей! – воет карлик, тараща на меня бельма. – Такие ответы для меня пагуба!

Вздыхаю:

– Ладно, ладно. Но ты, Сопля, вот что: ты к ним не выходи. Понял? Придут – просто сиди у себя внизу и не открывай. Понял?

– А то как же, Егор Парфенович! Я за вас же! По самую макушку обязан!

– Ну вот и не забывай.

Допиваю остатки «гриба», прячу в карман коробок.

– Бывай, Сопля. Как смогу – навещу тебя. Лишаю передавай привет!

Встаю, протягиваю ему ладонь.

Карлик мнется, конфузится, отворачивает башку: если б не слепота, сейчас точно глядел бы в пол.

– Егор Парфенович, погоди. У меня для тебя… подарок.

И он выкладывает на стол клубок спутанных кожаных ремешков.

– Это что еще? – спрашиваю я, не спеша брать вещицу. – В честь чего?

– Это без отдарка! – заверяет меня Сопля, прижимая руки к груди. – И вреда в этом подарке нету! Чем является, то он и есть.

– И что же это такое?

– Уздечка, – поясняет мне йар-хасут, – зачарованная. Штука, эта, Егор Парфенович, только одно умеет. Вот если, скажем, гхм… Ежели провалитесь вы в Изгной…

– Та-а-ак!…

– Да. Так вот. Если провалитесь вы в Изгной, дерните за эту уздечку. Прямо в кармане можно!

– Гм, дернуть прямо в кармане, спасибо, Сопля, вот это подарок. И что тогда? Можно будет наверх вернуться?

Карлик разводит руками:

– Наверх – не так просто. Наверх я не могу. Но – можно будет из любого места Изгноя перенестись в Слободу.

Про Слободу он уже мне рассказывал. Поселение Вышних йар-хасут, где сделки заключаются. По описанию Сопли – что-то среднее между Уолл-стрит и блошиным рынком. По масштабам первое, по сути скорее второе.

– Слобода – самое безопасное место в Изгное, – уверяет Сопля, – и меня там все знают. Скажете что знакомы с будущим князем Ялпосом – вам любой поможет. В том числе и наверх выбраться.

– Что-о⁈ Как ты сказал? Князь Ялпос???

Ржу аки конь, даже неудобно перед ним стало. Перед будущим князем Ялпосом, в смысле.

– И когда ты, дружище, планируешь этот легендарный ребрендинг?

Сопля вздыхает:

– Когда в Срединные опущусь, не раньше. А тут одного удела мало. Сильные мены нужны…

За очками у него будто бы загораются огоньки, а пальцы скрючиваются.

Забираю со стола уздечку – тяжелая! – и сую в карман. Над чашей плавает мягкий желтый свет – значит, действительно от души вручил. Без отдарка. А мне эта штука в самом деле пригодится… когда-нибудь.

Пожимаю узкую сухую ладошку без пяти минут князя Ялпоса и поднимаюсь наверх.

Долбаный чемодан!

Интермедия 1
Макар. Dummkopf-Haus

– Сильнее напора не будет, Николай Фадеевич. Да и этот ненадолго. Но тут сильный напор и нельзя – иначе прорвет все к морготовой бабушке.

– Значит, осталась моя вилла без джакузи? «Аид несмирим, Аид непреклонен»! Эх-ма!

– А я вам сразу сказал: для таких удовольствий надо всю систему менять. Но вы же мне не даете, вам нужно срочно ремонт закончить!

Думал, расстроится Гнедич-младший без джакузи, ан нет.

– «Прорвал ряды Фригиян и светом возрадовал Греков!» – возглашает он. – Как пишет Отец истории. Вот это, Макар Ильич, был прорыв! А у нас тут будет максимум протечка, хе-хе! Ладно, леший с ним, с джакузи. Чего-то из крана течет – и ладно. Может, коньячку, м?

– Откажусь, Николай Фадеевич. Не по чину мне с вами выпивать. Да и не люблю я это дело, сны потом плохие снятся.

– Ночи во сне провождать подобает ли мужу совета? Кстати, Макар Ильич, дай совет. Думаю девиз написать над входом, но чтоб не вот это осточертевшее про «кому дано». Тем более, Щука там уже начал, видишь?

Над входом на «виллу» и вправду красуются три гордых буквы – Dum, вырезанных по дешевой панели. Довольно прилично вырезано – сразу видно, кхазад работал. Щука рядом – расселся на табуретке, полирует резец на машинке и явно прислушивается к нашему разговору. Тут же, откинувшись на раскладном стуле, из огромной бадьи цедит кофе молчаливый киборг Гром. Глазки на электронном табло, которое киборгу заменяет верхнюю половину лица, благостно щурятся, но нижняя половина – человеческая – явно недовольна.

– «Dum spiro, spero» или «Dum vivimus, vivamus», а, Макар Ильич? Первое – «пока дышу, надеюсь», благородно… но как-то болезненно, будто тут кто-то при смерти. Второе – «пока живем, будем жить», жизнерадостно… но не слишком ли откровенно эпикурейски? Все ж таки колония. Олимпиада Евграфовна меня и так критикует.

– Я вообще хотел вырезать DUMMKOPF-HAUS, – делится Щука, не выдержав, – ты, Николай Фадеич, меня вовремя остановил!

– Лишу премии, – рявкает Гнедич, – за такие художества!

– Так ведь уже лишили, мин херц!

– И еще лишу – вперед на три месяца! За болтовню твою, ясно?

– Мин херц, виноват: вырежу, что скажете!!! как на вратах Кхазад-дума будет! Только чтобы без штрафов, Николай Фаддеич!

Даже руки молитвенно сложил, артист. Гром, судя по сардонической усмешке, выступает за штрафы.

– Режь про «будем жить», – ворчит господин попечитель, – бабуля как-нибудь стерпит… Ей, честно говоря, все – баловство… Вся вилла моя.

Честно говоря, и я здесь с почтенной Олимпиадой Евграфовной согласен. Хотя, по словам Егора, старуха та еще грымза.

Наш новый главный категорически отказался сидеть в кабинете, обустроенном для его папаши Дормидонтычем (при моем непосредственном участии! с одним только теплым полом в клозете сколько возились!) – а начал под свои нужды реставрировать развалюху на краю колонии. Весьма живописную развалюху, но…

Тесно тут Николаю, как зверю в клетке, вот и выдумывает себе развлечения – вместо реальных дел.

– Может, все-таки рюмку, Макар? С лимончиком? Глянь, какая бутылка благородная! Не бутылка, а царь Приам! А внутри? Цвет, запах!

– Жопа, – вздыхаю я.

– Что-о⁈

– Это я о своем, Николай Фаддеич, не вам. А с вами я о другом хотел: про нашу исправительную систему. О рейтинге и прочем.

Теперь уже Гнедич, тяжко вздохнув, поскучнев, наливает коньяк – себе. Щука, насвистывая, лезет на табуретку, трогает пальцем резьбу – мол, ничего не слышу, работаю.

– Ладно, излагай.

Излагаю. С этой идеей я уже выступал перед Дормидонтычем, потом – перед Фаддеем Гнедичем, и хоть отнеслись эти двое по-разному (Фаддей даже вроде как одобрил!) – прожект, увы, никак не мог перебраться из категории «мои благие намерения» в категорию «наш реализуемый план». Несколько раз я пинал Егора – чтобы тот помог, но Строганов был героем собственного романа, ему оказалось интереснее решать другие проблемы.

Теперь надежда на Николая Фаддевича. Сокола нашего ясного. Не к бабуле ж его мне идти?

– … Значит, коллективные обсуждения? – зевнув, перебивает меня Николай. – Товарищеские суды?

– Мне не нравится слово «суды».

– Ой, да как ты ни назовись… Как там у Отца поэзии? Одиссей назвался Никем – а циклопа все равно ослепил. Хоть горшком назовись, хоть Никем – суть-то не спрячешь!

Кашляю.

– И… Каков будет ваш вердикт, как попечителя?

– Делайте. Внедряйте.

Из-за плохо оштукатуренного угла выглядывает Дормидонтыч. Бдит, как там господин попечитель, чем его ублажить. Но на глаза показываться не хочет, так как есть нюанс…

– Федор Дормидонтович! – немедленно восклицаю я. – Мы как раз вас вспоминали!

Дормидонтыч вздрагивает. Выходит из-за угла с видом человека, случайно забредшего в чужой огород.

– Кхм… А я тут как раз проверить решил, не надо ли чего… Самолично!

– Надо! Надо! – восклицает Гнедич. – Надо наполнить и до дна осушить кубок, Федор Дормидонтович. Хоть кто-то сегодня выпьет со мной, хвала Дионису!

– Да у меня там дела… Срочные…

Взгляд у подполковника затравленный. Знает, чем закончится.

– Подождут. Как там Отец поэзии? «Гостю почетному чашу поднес, и вина не отвергнул сей муж благородный». Вы ведь муж благородный, Федор Дормидонтович?

Беломестных обреченно вздыхает:

– Благороднее некуда… – и осушает бокал до дна. Теперь уже все равно, попался!

Гнедич плещет из бутылки еще:

– Вот и славно! «Снова еще он просил: благосклонно мне дай и другую!» Хе-хе!

– Так вот, – влезаю, – уважаемый Федор Дормидонтович! Информирую вас, что от Николая Фадеевича мною получено одобрение на введение системы, при которой воспитанники могут влиять на рейтинг друг друга через специальное коллективное обсуждение. Вы мне эту идею зимой зарезали, а вот Николаю Фаддеевичу она очень понравилась!

– Неправда! – паникует Дормидонтыч. – Мне твоя идея, Макар, тогда еще показалась интересной… Потенциал ее углядел, вот! Просто мы не спеша готовились ко внедрению, чтобы все чин по чину было, с чувством, с толком…

– С фрезеровкой… – бормочет сверху кхазад. – С гешефтом…

Подполковник давится, утыкается красным носом в бокал.

– Да не понравилась мне ваша идея, Макар Ильич, – машет рукой Николай. – Чистой воды утопия. А утописты плохо заканчивают, спросите Платона.

Дормидонтыч из бокала моргает озадаченно, я тоже такого поворота не ждал.

– Мне ты сам по душе, Макар Ильич, – поясняет Гнедич. – Хоть один благородный идеалист в этом паскудном месте. Жаль, не пьешь! А идея – полное говно, не взлетит. Помяни мое слово. Но ты, Беломестных, не вздумай ему мешать! – он грозит пальцем Дормидонтычу, глаза блестят: изрядно уже Николай наклюкался. – Пусть экспериментирует. Аполлону угодны драматические сюжеты!

Наш начальник кивает с таким видом, будто ему только что зачитали приговор. А может, с его точки зрения, и зачитали – теперь ведь придется мне не мешать.

Под этот пассаж я, наконец, покидаю «виллу»: Щука режет «vivimus, vivamus», Гром молча пыхтит сигарой – хорошо хоть не при воспитанниках, – а Гнедич терзает Федора Дормидонтовича цитатами о заздравных чашах и тут же самими чашами. Завтра колония будет жить без большого начальства, проверено. Ну и ладно, а то задолбал начальник перекличками, уроки проводить некогда.

– «Вскоре вино усмирило и душу, и крепкие ноги…» – доносится до меня пророчество. Это же про циклопа и Одиссея, правильно понимаю?

* * *

– Как же я, Макар, задолбалась с новенькой уручкой! Вот так бы рожей ееной черной об стол бы и приложила! Ух-х! – и Таня-Ваня, сверкая очами, тушит окурок в пепельнице.

Хмыкаю:

– Сурова ты, мать.

– Ой, Макар, ты просто не представляешь, сколько от нее нервов! Я думала, Разломова проблемная! Как у той дела, кстати?

– Отлично, прошла все учебники, парочку монографий по пиромантии ей подсунул. Ну, понемногу стараюсь и реальные, так сказать, навыки преподавать… Вот, попросил одну учебную программу заполнить.

– И что она?

– Взвыла! Считает, что я сатрап.

– Хе-хе-хе! Ну да, это ей не огнем фурычить направо и налево… Так вот! Я думала, что Разломова моя проблема. Но эта, слов приличных не нахожу, Граха! Уручка! Ух, я бы ее… В унитаз бы немытой башкой макнуть, вот что!

Танюха в чувствах вытряхивает из пачки новую сигарету – и тут же прячет, потому что к нам приближается ее кавалер. Маратыч. Велик, могуч, волосат. А еще горбат и пискляв. Не все мутации одинаково полезны.

Нюх у Маратыча острый, и запах курева он терпеть не может – в чем, кстати, я с ним совершенно солидарен. По крайней мере, когда дело касается дам. Но мое мнение Танюхе теперь фиолетово, я просто друг, а вот коллега Солтык… Он еще капризный такой, придирчивый!

Вот кто бы мне сказал, что после нескольких лет отсутствия в моей жизни любых любовных интриг – и даже опыта наблюдения за оными – последний я получу… в колонии? Да и сами интриги, честно говоря, тоже – надо к Прасковье в медблок зайти, а то снова обидится. Чудно устроены люди, да и мутанты.

– Запах убери, а? – шепчет Танюха.

Я, стараясь не палиться перед Солтыком, ликвидирую табачный дух.

– А изо рта можешь?

– Да ты совсем, Танька, что ли? Я маг давления, а не целитель и не воздушник. И вообще – ничо, что мы в курилке сидим? Вообще-то беседка для этого!

– Ой, ну может, просто шли мимо, на лавочку сели…

– О чем шепчетесь? – подозрительно спрашивает Солтык, заходя в беседку.

Танюха мгновенно меняет выражение лица – из заговорщицкого на невинно-приветливое. Талант. Можно подумать, тут не колония, а театр драмы, временами перетекающей в абсурдистскую комедию.

– Педсовет у нас, – говорю я, – хорошо, что ты присоединился. Как там Эдик?

Эдик – это Бледный. Маратыч – единственный препод, у которого с эльфом контакт. Да и вообще, кажется, единственный взрослый. А все потому, что преподает магхимию и магбиологию.

Маратыч машет рукой:

– А-а, как… Вульгарно, – в лексиконе мутанта это значит «как обычно». – Предсказуемо нестабилен. В обучении – большие успехи, в социализации… Да вы сами видите. Гнетет это, конечно, его. Но сейчас второгодники появились – вроде сдружился с ними. Уже хорошо! Юсупов, Ивашкин, Граха… Танечка, как там у тебя с Грахой дела? Не сильно утомляет?

– Ой, ну что ты, Солнышко! – «Солнышко» это Солтык, главное, чтобы Лукич как-нибудь не услышал. – Мы же девочки, мы общий язык всегда найд ем. Это вам, учителям, тяжело – надо предмет объяснить…

Делаю скорбное и согласное лицо: мол, да-а… Чересчур согласное – Танюха за спиной у Солтыка показывает кулак.

– Да, по предметам у Грахи полный швах, – вздыхает Солтык, – и на отработки не ходит. Юсупов – у этого полное освобождение, я его даже не видел, а вот Ивашкин… Ивашкин интересный! С ним-то, кстати, Гортолчук и спознался.

– И в чем проявляется интересность? – для меня крепостной Юсупова остался темной лошадкой, какой-то… невыразительный парень. И вообще, и в плане эфирных способностей.

– Алхимик от Бога! – поднимает палец Солтык. – Зелья делает образцовые. Крысиный мор варили – у него выход продукта вдвое выше нормы. Мазь от гнуса, антисептик для изолятора – везде идеальная консистенция. Хотя вот крысиного мора столько не надо – они же куда-то пропали, крысы-то все. Раньше повсюду шныряли – теперь нет.

Но Танюхе про крыс и гнуса явно неинтересно.

– А зелье забвения вы варите? – томно произносит она, прикасаясь к руке Маратыча.

– Зачем?

– Мне бы некоторых ухажеров забыть…

Откашливаюсь:

– Нда. Ну… Это хорошо, что Юсупов не препятствует крепостному науки постигать.

– А он странный какой-то крепостной, – между прочим замечает Таня-Ваня.

– В смысле?

– Не знаю, я так, краем уха слышала… Какие-то у него сомнительные бумаги… И лет ему двадцать один, он только с виду мелкий. Поэтому странно, что он еще тут, у нас, на второй год остался…