Текст книги "Кому много дано. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Павел Коготь

Соавторы: Яна Каляева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Ну-у! – машет рукой Солтык. – Юсупову слуга нужен, вот и оставили. А то ты не в курсе, как у нас в колонии дела делаются.

Я поднимаюсь с лавочки:

– Ладно, граждане, не намерен вам дальше мешать. У меня важное мероприятие.

Правда, что-то в словах Танюхи меня кольнуло… Надо бы Егору сказать про особенности Ивашкина. Но потом. Сначала – первое в истории нашей колонии заседание… всех этих оглоедов. Как выразился Гнедич, суд. Товарищеский.

В этот момент Солтык вскидывается:

– Минуточку, а что это так табаком воняет? – из пепельницы течет тонкая струйка дыма от плохо затушенного Танюхой окурка.

Солтык морщит нос, как медведь.

– А это я курил, – твердо говорю я коллеге. – Ты же не думаешь, что Танечка?

И Танюха тут же глядит на Маратыча взором оскорбленной невинности: мол, не думаешь же⁈

– Вот, – говорю я, – и вообще: забвение! Вам же, коллега, лучше будет.

Делаю рукой таинственный пасс и топаю по направлению к актовому залу, который мне выделил Дормидонтыч.

На черных сырых березах, которые тут по счету, орет стая таких же черных ворон. Кажется, это те, которых Эдик неделю назад подчинял, но не слишком удачно. Вороны мотались за ним полдня, как свита за боярином, но приказов не исполняли, только блажили на всю колонию… что, в целом, для боярской свиты довольно типично. В итоге тут все взбеленились – от Танюхи до Дормидонтыча – и Гортолчук королем пернатых быть перестал. А жаль, практика для него шла хорошая, объекты интересные. Вот те две особи, кажется, вообще нулевки… Ну да ладно.

Я почти пришел. Надеюсь, в актовом зале все пройдет по плану.

* * *

…И по плану, конечно же, ничего не пошло. У крыльца зала вижу, как от медблока ко мне чешет Прасковья – в окошко караулила, что ли?

Нет, я, конечно, сам к ней хотел зайти, но потом! Сейчас – ух, не вовремя!

– Макар, ты что ж не заглядываешь? Прячешься, что ли? – игриво так.

Ну а я ведь на самом деле того… прячусь. Чем дальше, тем больше!

Потому что зимой Прасковья Никитична заимела на меня предметные планы, и… я, как говорится, проявил минутную слабость. А потом получасовую слабость. А потом на несколько дней. Короче говоря, в итоге слабость продолжилась пару месяцев. Прасковья усердно подпитывала меня положительной мотивацией в виде пирожков, котлеток и всего такого, да и возможность периодически уединиться под крышей медблока, честно говоря, дорогого стоила. Не с Прасковьей даже уединиться, а вообще: одному побыть. Чтоб не могли запеленговать.

Но некую неправильность происходящего я ощущал всем собой – ну почти всем, кроме желудка и еще пары органов, которые были вполне довольны.

Я же убийца! Мне сидеть восемь лет! И даже если считать, что пролетят они – оглянуться не успеешь, как стая голубей над колонией, то… Дальше-то что?

Я понятия не имел, что дальше, однако Прасковьи там точно не было. Шестым чувством чувствовал, мог бы поручиться.

А поскольку я все-таки человек честный, хоть и осужденный, а еще – очень занятой…. Короче говоря – да.

Я прячусь.

И сам от этого не в восторге.

– Прасковья, у меня сейчас дело важное. А потом я к тебе зайду, давно собираюсь. Поговорим.

– Не о чем мне с тобой говорить, – безапелляционно заявляет Прасковья, – Макар!

– Эм… В смысле?

– В коромысле! Не о чем, говорю, говорить! Сама все знаю!!! Молчи. Всем от этого лучше будет.

И Прасковья сноровисто засовывает мне в карман куртки сверток с пирожками, а в другой карман – термос. Ловко, как Скоморох.

– Нет, забери, пожалуйста, – и я тащу сверток обратно.

– Щас! – восклицает фельдшерица. – Ничего я не заберу! А ты что не съешь – ребятам отдашь, вот и весь сказ. Все! Не о чем говорить!

И, пока я пытаюсь вытянуть чертов сверток, схватив меня за руку, слегка подается вперед. Смотрит в глаза – секунду, не больше.

– Все! Успехов… на мероприятии.

– Гхм. Спасибо.

Ну вот и что делать – не на дорогу же выкидывать пирожки? Это уж совсем чудовищем нужно быть. И спорить некогда! И сама Прасковья уже удаляется, преисполненная достоинства, обратно к медблоку.

Ладно.

Потом с нею поговорим… После. Пора на мероприятие – наконец-то санкционированное начальством.

Сверток греет мне пузо – пока через куртку.

Интермедия 2
Макар. Драматически демократически

Двери в актовый зал тяжеленные – словно в церковь. Чтобы тот, кто с пыхтением их отворяет, преисполнился важностью происходящего там, внутри… Трудно ею не преисполниться, когда не можешь туда, внутрь попасть. Доводчик тут надо довести до ума, вот что.

В предбаннике – ну то есть, конечно, в фойе – многолучевая звезда на бетонно-мозаичном полу: как ни странно, никакой магии, просто украшение. Тут же стоят уродливые железные вешалки – как стадо хромых оленей.

Менее величественные двери – но тоже двустворчатые – ведут непосредственно в зал. В нем царят дивные запахи древней пыли и свежей хлорки: пыль на креслах, обитых линялых бархатом, задниках и кулисах, а хлорка… ею позавчера пацанов заставили стены дезинфицировать, ну те и увлеклись сверх меры. Разводы на бежевой краске заметны издалека.

На сцене – стол, на столе всегдашний мутный графин. Мне кажется, что из этих графинов технички цветы поливают, и их же ставят потом начальству – водицы испить. Нет?

Начальство, собственно говоря, на месте – представлено Карасем, то есть, пардон, старшим воспитателем Вольдемаром Гориславовичем. Рожа у него недовольная, а впрочем, как и всегда.

Воспитанники тоже на месте – оба корпуса, и Буки, и Ведьмы. Сидят в основном порознь. Тэкс… Пробегаюсь по залу взглядом.

Фредерика Фонвизина и Сергей Карлов в первом ряду: старосты. Тут же расположилась Аглая – у нее теперь статус выше, дрейфует в когорту преподавателей. Значит, подходит только первый ряд.

Егор занял место в центре – в амфитеатре, так сказать. Рядом кучкуется его свита: Тумуров, Увалов, Саратов, еще несколько пацанов, которые ходят стайкой за Строгановым, как моськи за вожаком… кстати о Саратове, да. Хорошего мало, но видеть эту проблему Егор упорно отказывается.…Ладно, сейчас не до них.

На «галерке» расположились отрезки: Бугров, кажется, лузгает семки (где взял? – в «комке» их не продают!), Гортолчук развлекается, гоняя вокруг желтой люстры рой мух. Полет валькирий, понимаешь.

Рядом с отрезками расселись и второгодники, причем у Юсупова поза церемонная, спина прямая – в актовом зале человек, как-никак! – а вот Танюхина головная боль, Граха – та едва ли не ноги сложила на макушку девочке с косичками, которой не повезло оказаться перед уручкой.

Я поднимаюсь на сцену, чтобы занять второй стул из трех, рядом с Карасем.

Хорошо, что он тут – не стул, в смысле, а Карась. Направлен Дормидонтычем легитимизировать происходящее – по прямому распоряжению господина попечителя. И сейчас Карась хрипло орет в зал, привстав с места:

– А ну, поднялись, поднялись! Задние ряды! Никто не садится, пока все не встанут! Преподаватель зашел! Ну-ка!

Это от него польза, потому что приветствие стоя аудиторию дисциплинирует. Но мне все время неловко в этом плане воспитанников напрягать, предпочитаю махнуть рукой. А Карась – формалист. Иногда это хорошо.

– Садимся, – наконец, разрешает тот, когда я поднялся на сцену и занял предназначенный стул.

Стучат откидные сидушки, возня, все заново обустраиваются. Карась, как я замечал, принципиально говорит только «садитесь», а не «присаживайтесь». Потому что нечего тут.

– Передаю слово преподавателю магии Немцову Макару Ильичу.

Откашливаюсь.

– Добрый день. То, что я сегодня вам расскажу… и предложу попробовать… для меня лично это очень важно.

Летят смешки, доносятся выкрики: «А мы все это пробовать будем?» «А спереди пробовать или сзади?»

– Речь пойдет о вашем рейтинге. И как можно его менять – самим.

Смешки смолкают.

Плещу себе из мутного графина воды – и начинаю рассказывать. Теперь – им, воспитанникам.

Про то, что исправление невозможно без формирования чувства ответственности. Что ответственность должна быть настоящей, весомой. Что складывать эту ответственность на одного – в данном случае будет неправильно, а вот коллективное решение – то, что надо.

– Трындеж! – рявкает Граха с галерки совсем не девичьим голоском.

Наступает пауза.

– А что конкретно-то предлагаете, Макар Ильич? – вклинивается Карлов. – Расскажите! Мы слушаем.

Красавчик, переключил всех на конструктивное восприятие.

– Я предлагаю – и, кстати, администрация это одобрила, – чтобы вашим коллективным голосованием можно было добавить или отнять у конкретного воспитанника от тридцати до пятидесяти пунктов рейтинга. Повторяю – вашим решением. И администрация не станет это оспаривать. Верно, Вольдемар Гориславович?

– Да… – вяло машет рукой Карась. – Новая схема… Все согласовано…

Начинается шум – заинтересовались, ага. «А за что добавить», «а за что отнять», «а кто решать будет, кому отнимаем, а?»

Хлопаю по столу:

– Да, вопросы важные! И на этот счет у меня есть соображения. Обсудим! Но давайте так: сегодня у нас первый раз, то есть эксперимент. Сегодня рассматриваем вопрос: начислить ли баллы. Не отнять, а начислить. И кандидата для сегодняшнего обсуждения я позволил себе выбрать сам.

В зале повисает тишина – вот прям настоящая.

– Выходи, Степан.

Сбоку из-за кулисы выступает Степка. Бледный – кожа как у серого мышонка, – уши торчат. Шлепается на третий стул, глаза в пол.

– Сегодня мы обсуждаем случай Степана Нетребко, – давлю голосом я, чтобы не допустить гомона. – Итак. Честно говоря, полагаю, что каждому из вас история Степана известна. И я скажу: от него потребовалось большое мужество, чтобы прийти сюда, и за это я тебе, Степа, искренне благодарен. Сейчас лично от себя говорю.

…Да, Степка и вправду идти боялся.

Договаривался я с ним вчера – долго договаривался. Сначала гоблин вообще не захотел меня слушать – забился в угол мастерской, где теперь работает в одиночку (никто не встает с ним в пару), и шипел оттуда что-то про «не пойду» и «чо толку, ять». Потом я растолковал идею: не суд, а обсуждение. Не приговор, а возможность. Ты выступишь, расскажешь, как живется, когда с тобой никто не разговаривает. Они, наконец, послушают. Может, кто-то задумается.

– Ага, – пробубнил Степка, – задумаются. Над тем, как меня еще сильнее макнуть.

– Это шанс, – ответил пацану я. – Он есть. Так попробуешь этот шанс использовать или нет?

…Степка согласился.

– Итак, – рявкаю я, – ситуация. Все знают, что Степану Нетребко был объявлен бойкот. Неофициально. Одним человеком. Но к этому бойкоту почти все присоединились.

Гляжу на Егора, да и многие к нему повернулись. Строганов окаменел, тоже глядит на меня в упор, желваки набухли. Ну что ты, Егор, ты ж нормальный парень. Давай не будешь вот так?..

Опомнившись, ставлю на место стакан: как-то я его чересчур сильно стиснул.

Продолжаю:

– Я хочу подчеркнуть вот что. Мы не станем сейчас обсуждать сам бойкот, справедлив он или несправедлив. По крайней мере, официального решения я от вас хочу не насчет бойкота. А вот по какому вопросу, внимание.

Показываю на огонек на руке Степана – оранжевый, почти красный.

– Из-за бойкота с Нетребко никто не хочет работать, а это сказывается на рейтинге, напрямую. – Еще на нем сказывается, что Степану перестали давать списывать, но на последнем не заостряю. – То есть, смотрите. Никаких правил, которые на рейтинг влияют, парень не нарушал. Однако тот ползет вниз. А значит, Нетребко светит… каторга, если не повезет. С бойкотом разбирайтесь сами – это ваше дело. Но я выношу предложение: приплюсовать Степану к рейтингу сорок баллов. Что скажете?

Опускаюсь на стул.

Вообще-то мой расчет в том, чтобы изловить двух зайцев: поднять Степе рейтинг, а вместе с тем, ну… растопить лед, что ли. Обсуждение – это уже не бойкот. А дадут парню сегодня баллов – завтра, глядишь, и заговорят с ним. Оно так работает.

Руку тянет Фредерика.

– Рейтинг должен начисляться и отниматься за конкретные вещи, – рассуждает кхазадка, – по правилам. За драку, например, каждому понятно, почему рейтинг падает. Бойкота в этом списке нету. Значит, баллы Нетребко теряет несправедливо. Я – за то, чтобы ему начислить. А то он скоро в отрезки съедет ни за что.

– А чо плохого в отрезках? – басит с заднего ряда Бугров. – Мы не люди, что ли? В смысле… чо, хуже других? Да?

Проснулся, блин, Илья Муромец. То слова не вытянешь, а то раздухарился.

– Никита. В отрезки идешь, в массу или в отличники – каждый из вас сам решает. Я тут не неволю. И мы сейчас обсуждаем не это! Мы обсуждаем конкретный случай и конкретные баллы.

– Пошли к нам, Нетребко, нам как раз надо, чтобы кто-то в подвале убрался, – шипит рядом с Бугровым Эдик Гортолчук. – Тряпки – твои, понял?

– За высказывания не по делу – буду удалять из зала, – предостерегаю я. – Все услышали?

– А я по делу готов! – вскакивает Гортолчук. – Готов! Разрешите? – отвешивает поклон.

Ох, не этого я ждал. Не Эдика…

– Говори.

Лицо эльфа становится мрачным, желчным.

– Вы сказали – никаких правил, которые влияют на рейтинг, Нетребко не нарушал, – заявляет он. – Так вот, Макар Ильич, это вранье. Просто есть формальные правила, а есть неформальные. Но они – тоже часть жизни колонии.

Он переводит дух, все заткнулись. Кажется, слышно, как мухи жужжат. Четко Эдик сформулировал, зараза. Вот он, потенциал… направленный не туда.

– Нетребко – стукач! – припечатывает Гортолчук. – … А что? Это все знают!

Зал шумит, Карась рядом со мной дергается, но я вполголоса говорю:

– Вольдемар Гориславович, пускай он закончит. Иначе хуже будет.

– За нарушение неформальных правил тут тоже наказывают! – выкрикивает эльф. – Вот меня наказали. Сняли баллы вроде как за побег, а относятся будто к навозной куче – потому что я товарищей бросил. Конкретно Сережу Карлова, старосту. И что? Вот я отрезок. В таком же положении, как и Нетребко. Хотя я просто свою жизнь спасал. Почему ему баллы, а не мне? Потому что он – строгановский дружбан?

– Слышь, за базаром следи, навозный, – орут одновременно Тихон и Саратов-Мося; сам Егор отмалчивается.

– Ти. Ши. На, – давлю я. – Саратов и Увалов, вам первое, оно же последнее. Вы меня услышали. Эдуард. Ты неправ – в том, что Степана выбрали за особые отличия. Нет никаких отличий. Сегодня выровняем рейтинг ему, завтра – тебе. Все зависит от вас.

Бугров бурчит что-то – свое всегдашнее «нихрена от нас не зависит», – но глухо. Вроде и протестует, но оснований выставить себя вон не дает. Ну, посиди, родной, посиди…

Зато Граха разражается сиплым спичем:

– Да чо обсуждать-то, если он стукач? Сту-кач, нах! За что ему баллы? Чо это за базар вообще?

– Я уже объяснил, – перебиваю ее, – причина бойкота – один вопрос, а баллы – совсем другой. Вот Фонвизина так считает тоже. У вас с Эдуардом другое мнение – мы поняли. Имеете на него право. Но не нужно орать и повторять много раз одно и то же. Так мы ничего не решим. А еще, кто хочет высказаться – нужно поднять руку и самому подняться, такое правило.

– На жопе посижу, врот, – фыркает уручка. – Меня слышно.

– В этом и проблема. Сиди. Но тогда сиди молча, твой выбор. Ты – слушатель… ница.

Граха кисло кривится, но временно замолкает. Руку внезапно поднимает Юсупов.

– Говори, Борис.

Второгодник встает, коротким рывком поправляет пиджак – тот у него вместо куртки.

– Любопытный эксперимент, Макар Ильич. Демократия, самоуправление… Красиво звучит. Но я вот чего не понимаю: зачем вообще нам решать судьбу этого… субъекта? – Юсупов даже не смотрит на Степку. – Как я услышал, он нарушил правила чести. Не писаные, не казенные – человеческие. За это есть одно наказание: презрение. При чем тут баллы?

– Принято, Борис. Эту точку зрения уже озвучивали. Кто-нибудь хочет сказать что-то… другое?

Но Юсупов не унимается:

– Возможно, кто-то мне должен что-нибудь объяснить? Я на потоке недавно, свидетелем инцидента не был. Я вообще никого не бойкотирую, мне просто все равно. Но пока ваши призывы неубедительны. В чем причина бойкота – может, тогда Строганов скажет?

Карась ошую от меня начинает скрежетать зубами – про «инцидент» публичного разговора он не допустит. Степан справа издает тонкий звук, кажется, непроизвольный скулеж.

А Егор неспешно поднимается:

– Причина бойкота – личная, ее я тут оглашать не стану. Кому надо – все знают и так. Но голосовать лично я буду против начисления этих баллов, – окидывает взглядом зал. – Сами решайте, поддерживаете вы мой бойкот и мое решение – или нет.

Вот так. Вроде бы и не сказал «все делайте вслед за мной» – но прозвучало именно это. Егор, сам-то понял?

– Ну тогда что тут решать… – тянет Юсупов. – Просто из жалости поправить гоблину рейтинг? За печальные ушки? Смешно.

Я жду, что сейчас кто-то – может быть из девчонок? – скажет: «Ну да, из жалости!» – другими словами, но про это. Что Степана, вообще говоря, можно просто пожалеть, поддержать…

Но, не выдержав, активируется Карась.

– Может быть, ты сам что-то хочешь сказать, Степан? Нет?

Степка мотает башкой, уши и вправду печальные! Ни на кого не смотрит.

– Уверен? – пытаюсь я. – Скажи, ты же планировал…

– На нет и суда нет, – перебивает меня старший воспитатель. – Если все высказались – голосуем!

– Да погодите, Вольдемар Гориславович! Не гоните!

– Я неправ, кто-то недоговорил? – Карась вперяется в зал.

Ожидаемо: желающих выступить больше нет. Аверкий Личутин хотел было что-то сказать, вроде бы – еще после Фредерики, – но теперь сидит, опустил очи долу, как Степка.

С галерки опять хрипит Граха:

– Ну чо, демократия? Голосуем, нах? Погнали уже!

– Кто-о за то-о, чтобы начислить Нетребко пятьдесят баллов рейтинга? – скороговоркой произносит Карась. – Три… Два…

– Вольдемар Гориславович! – возмущаюсь я. – Договаривались о закрытом голосовании!

– Для закрытого дежурный не подготовил эти, как их там, бюллетени, – отмахивается Карась, – хоть я и распорядился. Так что сами виноваты!

– Один! – и верно, в воздухе только одна рука. Фредерики.

Личутин вроде бы и хотел поднять, но обернулся на Егора и опустил. Хотя тот в его сторону даже не глядел.

Степка слабо улыбается.

– Нам нужно закрытое голосование, – убеждаю я. – Это же очевидно!

– Это вам очевидно, Макар Ильич, мне ничего не очевидно. Мы уже начали, не прекращать же процедуру? Это некорректно.

Отвернувшись, Карась стучит карандашом по стакану и вопрошает:

– Кто против? Ага. Лес рук! – и начинает, тыкая в воздух карандашом, пересчитывать.

Карась буквалист, для него «лес рук» – не сарказм.

Ведь против-то почти все.

– Кто воздержался?

Десяток пришедших, среди них Аглая. Не поддержала Степана, но и топить не стала: эльфийский компромисс.

Аверка тоже поднимает руку на «воздержался» – поздно, парень.

Карась аккуратно записывает все в тетрадь – не карандашом, ручкой. Карандаш для графина.

– Але, отрезки-то не воздерживались! – гудит Бугров сверху. – Мы вообще не голосуем!

– Нам пох! – подхватывает Граха.

– Итак, – говорю я, вздохнув, – большинством голосов предложение отклонено. Лично мне – жаль.

Граху действительно хорошо бы сейчас выкинуть на мороз, но… поздновато.

– Все свободны.

Шум, движение, грохот откидных кресел. «Уруки шумною толпою…» – как писал Пушкин. А также кхазады, эльфы и снага. Покидают помещение.

На Степку никто не смотрит, он – тоже ни на кого не глядит. А Строганов мог бы хотя бы кивнуть, тюремный авторитет, понимаешь. Не Степану – мне!

Впрочем, совсем без своего высокого внимания наследник этих мест меня не оставляет. Проходя мимо, окидывает долгим взглядом и роняет:

– Преподаватель вы хороший, Макар Ильич. А это все… – Строганов презрительно изгибает край губы, – напрасно.

Отворачивается и уходит, не давая возможности ответить. Ну, не в спину же ему я должен орать? Свита Строганова тащится за ним, возле дверей в нее незаметно вливается Карлов.

Карась самоликвидируется, пробормотав «Федору Дормидонтовичу доложу» и «ключи сдадите».

Степка начинает как бы незаметно рыдать – в себя.

Хлопаю его по плечу:

– Крепись, брат! Еще повоюем. Понимаю, полная фигня вышла, только хуже стало. Виноват я перед тобой. Будем вместе исправлять.

– Не-и-виноваыи, – мычит гоблин. – И как уичше хоеи… Не ипрааа…

– Исправим, даже не сомневайся. Ну а если не получится… что ж. Будет нам обоим урок. Но ты, Степан, молодец, что решился сюда прийти. Запомни: ты молодец. Я действительно так считаю.

– Эииуи… – хнычет.

– Ладно, не реви. Ты это… пирожки будешь?

– Буду! – выпрямляется гоблин. – С чем?

Аполлону угодны драматические сюжеты.

С катарсисом, ять.

Глава 5
История повторяется как фарс

«Отряд „Буки“ – построиться на плацу! – голосят динамики. – Отряд „Веди“ – выдвигаться наружу периметра через северные ворота!»

Все верно, у нашей колонии двое ворот, словно мы не пенитенциарное заведение, а большой особняк с парадным и черным крыльцом. Одни – южные, в сторону дороги на Седельниково. У этого входа как раз красуется сакраментальная надпись про «кому много дадено» (кстати, мы ее починили и подкрасили). А северные ворота – это скорее не вход, а выход. В Хтонь.

И сегодня у нас выход плановый – слава богу, никаких рогатых гусениц опять не нападало, вообще ничего такого. Называя вещи своими именами, у нас субботник. То есть большая уборка всего после зимы. Только на Тверди, во-первых, Ленина с бревном не было, поэтому слова «субботник» никто не знает. А во-вторых, тут у нас это скорее «недельник», а то и «двухнедельник». Двухнедельник большой уборки!

Территорию самой колонии мы уже вычистили и лоск навели: даже побелили корпуса.

Хотя, по совести говоря, дядя Коля изрядно работе мешал, постоянно пытаясь кого-то от нее оторвать на ремонт своей «виллы». Воспитанники шли туда охотно, потому что Гнедич, не чинясь, накрывал «ремонтникам» поляну и травил им античные байки, устраивая театр одного актера. Поэтому конкретно восстановление строения шло туго, и «вилла» у Гнедича получалась какая-то потемкинская, тоже больше похожая на театральную декорацию. Ну, это его дело.

А вот чем нельзя было пренебрегать – так это субботником в аномалии, вокруг колонии. Требовалось расчистить тропы, починить мостки и всякое такое. Немцов прочел всем воспитанникам отдельную лекцию про охранный магический контур, защищающий наше удивительное заведение от хтонических тварей и Инцидентов – оказалось, это отдельная сложная штука, работу которой тоже нужно поддерживать. Например, в радиусе нескольких километров от колонии вырубать кусты и прокладывать борозды так, чтобы с высоты птичьего полета получались специальные фигуры. Я-то осенью думал, нас какой-то фигней заставляют заниматься – вроде покраски травы, – а оно вона как, Михалыч.

И вот «ведьмы» выходят наружу – под водительством вечного Шайбы, – а мы получаем хозинвентарь и двигаем вслед за ними, но в другом направлении – под руководством не менее вечного Карася, который себе на подмогу взял Шнифта. Это просто заговор какой-то: едва речь заходит о том, чтобы Егор Строганов вышел на болота, рядышком образуется Карась, спасибо, что не с блокнотом. Впрочем, что это я. Заговор и есть! Карась шпионит на Гнедичей, и мое взаимодействие с йар-хасут – главный предмет его интереса. Они знают, что я знаю, что они… и так далее. Схема сложная, а итог простой: за мной всюду будет таскаться лупоглазый шпик, мешая получать удовольствие от прогулки.

Потому что, конечно, стены колонии надоедают, и даже выход в аномалию – праздник для большинства из нас. Особенно если тепло, как сегодня, и солнышко весеннее светит.

Между тем – идем. С нами четверка охранников в непременных зеркальных визорах, а хорошая новость в том, что с нами же пошла и Аглая – она ведь теперь ассистент преподавателя, поэтому правилом «идти с женским отрядом» просто пренебрегла, и ничего ей Карась не сделал. Хотя и был недоволен. С нами же увязался учитель истории Лев Бонифатьевич.

Этот в наступившем году осуществил плавный дрейф от «приезжающего учителя» до «почти персонала колонии», прописавшись в специальной комнате, которую представляли приезжим, на постоянной основе. Связано это было, опять же, с Николенькой Гнедичем, к свите которого Лев Бонифатьевич органично примкнул. Античных баек про бездомных философов и спартанских мальчиков наш историк знал в избытке, а потребителем халявного алкоголя оказался изрядным. Мне такие расклады совсем не нравились – учитель должен учить, а не прихлебателем при богачах столоваться, – но занятий он пока что не пропускал, поэтому я не шел на конфликт с дядей.

Бонифатьевич в своем затрапезном пиджачке бредет последним – вроде как сам по себе. Охранники – впереди и позади группы, ворочают стрекозьими окулярами, автоматы на ремне. Шнифт чешет впереди, и Карась с ним, хотя на меня все время оглядывается.

А я – что? Я иду в паре с Аглаей. Сзади семенит Мося, тащит инвентарь. Гундрук скалит клыки на солнышко, весь довольный. Степка где-то в хвосте колонны, да и черт с ним. За порядком пусть Карлос приглядывает, он четкий. А я, как Гундрук, буду простым вещам радоваться: теплу, воздуху, травке свежей на кочках!

Мешают радоваться только второгодники. Юсупов шагает прямо перед нами, рядом с ним – Бледный. Мажор одет вроде бы как все, да не как все: ботинки явно свои, а не кожаные арестантские, под серой курткой яркая спортивная термуха. До меня доносится:

– Слава Богу, весна пришла. Я зиму в Сибири вообще терпеть не могу, да и лето тоже – из-за жары. Весна и осень – туда-сюда, вменяемые периоды. Скоро грозы начнутся…

Вот вроде бы ничего особенного не говорит чувак: ну не нравится ему местный климат, имеет право – а как-то так произносит, что бесит! Будто погода ему должна, наравне со всем мирозданием.

Бледный поддакивает:

– Да, наконец тепло стало! Насекомые просыпаются…

Юсупов, не особо-то его слушая, поворачивает голову к нам.

– Кстати, Строганов! Ты, говорят, магический профиль поменял? Больше не аэромант?

Хмыкаю:

– А вы, собственно, почему интересуетесь? Вы не из милиции случайно?

Юсупов неожиданно дергается:

– В каком смысле, Строганов? Милиция – в земщине! – кажется, я его ненароком оскорбил цитатой из «Простоквашино». Вот уж не ожидал.

Развожу руками:

– Так, просто к слову пришлось. Профиль – ну да, поменял, верно. А ты откуда знаешь?

Не то чтобы я всем вокруг рассказываю о своей новой силе. Я теперь как Батон, который не афишировал свой кулинарный талант.

– Сорока на хвосте принесла, – ухмыляется Юсупов. – Жаль, конечно, что ты лишился аэромантии. Сочувствую! Для меня она, конечно, полсилы, но все же…

Мое любопытство оказывается сильнее, чем желание поставить его на место. Успеется. А вот про его силу любопытно послушать. То есть, конечно, я это уже выяснил, но от самого Юсупова…

– А ты-то кто, пардоне муа?

– Ты не знаешь? – и опять, кажется, удивление искреннее.

Лукавлю:

– Нет. А что, должен?

Вместо ответа Юсупов вскидывает руку. С пальца у него срывается ветвистая молния, от которой я на миг слепну. Врезается в кривую березу, расщепляя ту пополам. Шквальный порыв разрывает воздух: остатки бедного дерева с треском обламываются у корня и летят, кувыркаясь, по болоту. А потом прямо над нашими головами… грохочет гром!

– Отставить! – вопит спереди Карась, и Юсупов показывает ладонью: мол, все, все. Никаких санкций не следует.

– Грозовики мы, – снисходительно сообщает второгодник. – Самые сильные в Государстве. Наследнику рода Строгановых позорно такого не помнить.

– Да-да, вспомнил! – соглашаюсь я. – Я про ваш род еще в детской книжке читал. «Я познаю Твердь», знаешь? – кстати, это чистая правда, там были Юсуповы.

– Нет, не знаю.

– Позорно не знать про эту энциклопедию! Она легендарная. Кстати, в ней про работу земской милиции тоже наверняка что-нибудь есть. Рекомендую тебе.

Юсупов начинает наливаться кровью, но в этот момент, поскольку таращится через плечо на меня, запинается о кочку. Едва не падает, Бледный в последний момент успевает его подхватить. Выматерившись совершенно не благородным манером, Юсупов шагает дальше, ограничившись только сверканием очами в мою сторону. Нет, не сложится у нас с ним дворянская коалиция.

А вслед за этой чудесной парой – эльфом и аристократом – Ивашкин тащит холщовый мешок, из которого торчат рукояти сразу нескольких лопат, да и топор там есть, не легонький. Как будто его роль носильщика сама собою подразумевается. Впрочем, так и есть – он же крепостной. Ивашкин отдувается и сопит, перекидывает мешок с плеча на плечо – один черт, тяжело! Качаю головой.

– Не могу на него смотреть! – говорю Аглае. – Нельзя же так!

А в глазах эльфийки мелькает что-то такое… из прошлого, когда она меня обличала, что это я мажор и зажрался. И вместо ответа Аглая выразительно косится назад, где Мося тащит за нами точно такой же мешок, и так же пыхтит.

– Блин, это другое! – вспыхиваю я. – Он его сам схватил!…А-а, черт, вот ты заноза, Искра! Ваще ничего не говори щас, поняла⁈ Ни слова!…Все, дай мешок, нах! Моя очередь тащить! – и забираю у Моси груз.

Мы, в отличие от второгодников, в аномалии пользуемся позывными. Ученые…

Аглая в ответ не произносит ни звука, но ей и не надо – взгляд и улыбочка работают нисколько не хуже. Чувствую себя полным кретином. Несу мешок – не совать же кому-то третьему. Пыхчу.

И Юсупов и Бледный тоже на меня глядят так, что этим мешком лопат хочется им прямо по рожам надавать. Каждой лопатой – каждому.

Идем куда-то далеко, сильно дальше защитного контура. Противное тянущее ощущение, по которому узнается Хтонь, все нарастает. И зачем, спрашивается, нам туда переться? Задания на сбор ингредиентов с утра вроде бы не озвучивали, а лопатами помахать и поближе к дому можно.

Кивнув Аглае и вручив мешок Гундруку, шагаю к голове колонны – туда, где Карась и Шнифт.

– Господин старший воспитатель! – по имени намеренно не зову. – А расскажите, куда мы идем и зачем? Боевая задача какая?

– Не борзей, Строганов, по’эл? – тут же огрызается Шнифт, у этого на меня зуб, что я бизнес с амулетами обломал. – Начальству виднее, куда надо, туда и идем! Придем – узнаешь.

Карась, почуяв поддержку, надувается:

– Егор, займи место в строю!

И охранник мне тоже тычет рукой в перчатке: вернись назад, мол! Приходится послушать.

А Шнифт, обернувшись к строю, распоряжается неожиданно:

– Песню! За-а-а-пе-вай!

Что?..

Народ безмолвствует, и только Юсупов, нисколько не удивившись, командует:

– Петька!

– Сте-е-епь да степь кругом! Пу-у-уть далек лежит! – тонким голосом блеет Ивашкин. Громко еще так, зараза, пронзительно!

Тыкаю его в спину:

– Друг, перестань! Пацаны, не стоит тут песни петь!

– Отчего это? – удивляется Юсупов и тут же сам затягивает красивым тенором:

– В ТОЙ СТЕПИ ГЛУХОЙ…

– За-а-амерзал ямщик! – подхватывают еще несколько голосов, в том числе и один охранник.

Блин, песня еще такая… про предсмертные договоренности! Вот вообще не то, что следует исполнять на этих болотах.