Текст книги "Юрий долгорукий"

Автор книги: Павел Загребельный

Соавторы: Дмитрий Еремин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

– Лукавый Лель твой разум смущает.

– Не Лель, а ты, моя лада! – по-прежнему пылко сказал Мирошка, ещё не почуяв спокойной улыбки в Любавином трезвом голосе. – Затем и песню твержу всечасно:

 
Ты не куй, кузнец,
Мне копьё-булат:
Ты прикуй ко мне
Сердце девицы!
Ты не жги, кузнец,
Дрова-уголье:
Ты сожги ретивое
У девицы…
 

Любава совсем спокойно, с весёлой усмешкой взглянула на парня. Тайно ещё сожалея, что безумство ушло из сердца, но уже чувствуя, что не в силах в такое трезвое утро вернуться к тому безумству, она кивнула на шумный лес:

– Соловей песнь свою кончил, ты – начал. Ветер – в лесу, ты – тут!

– Птицы радуются ночной поре или ясной заре, а я тебе, лада! – ответил пылкий Мирошка.

Любава в последний раз тихонько вздохнула: вот и кончилась эта ночь. В делах начиналось новое утро: вон идут на просторный холм деловитые люди с вострыми топорами…

Любава увидела среди этих людей Симеона, отца своего Страшко, покрытого синяками после погрома, рослого, как и отец, Никишку, премудрого старца Демьяна, рыжего мужика Михаилу, а возле него – Вторашку с Ермилкой. Увидела и смахнула с лица последнюю тень томленья. Скорее разумом, чем душой, но тем убеждённей, она сказала Мирошке:

– Мил мне и ты…

Сказала и отошла. Оттуда опять сказала:

– До самого гроба мил… Потом добавила тихо:

– Ликом прекрасен, душою смел… Вовек бы мне быть с тобою!

Мирошка кинулся к ней.

– Постой… не беги! Но девушка отбежала.

– Чай, снизу батя с братцем идут! – сказала она. Мирошка остановился. Тогда Любава, будто дразня, готовая кинуться прочь при первом его движенье, но вдруг открывшись, как открывается цвет под утренним солнцем, жарко, сильно сказала:

– Когда тебя вижу, то вся дрожу… и пылаю, и мыслю, что нет тебя краше, сильней, разумней. Так ты мне мил, Мирошка!

Парень почти исступлённо забормотал:

– Постой… Я в очи твои взгляну… Уста поцелую! Но девушка весело засмеялась, будто вовсе и не она говорила только что ласковые слова, кинулась вниз, за куст, и оттуда насмешливо прокричала:

– Больно ты скор. Прощай! Мелькнула – и убежала.

Парень вытер ладонью горячий лоб. Будто проснувшись, он жадно взглянул на мир. Радостный мир сиял, шумел, качался, плыл, призывал к деянью. И парень, почуяв в теле сладкую силу, с хрустом, весело потянулся.

Он только теперь как следует понял, что день настал, что надо идти к работе. Ведь вон идут же сюда Страшко с Никишкой да плотники Симеона. Так, значит, надобно забывать о ратных походах, брать в руки топор или скобель – сбивать, как и все, на крепком взгорье тарасы. Нынче сам князь начнёт великое дело. И встанут на этом месте большие, толстые стены. Встанут они для князя, но встанут и для Мирошки. А возле Мирошки – Любава. А возле Любавы – сын…

Парень радостно засмеялся, взглянул на свои мускулистые руки, решил:

– Добро! – и пошёл навстречу зодчему и Страшко.

– Здравствуй, дружина! – первым весело окликнул его остроглазый Никишка.

– Здорово, – смущённо ответил Мирошка и покраснел. – Чего это зубы скалишь?

– Да больно уж ты хорош…

– И сам ты не плох…

Никишка весело засмеялся. Скрывая смущенье, Мирошка громко сказал:

– Будь здрав, отец зодчий. Бери меня в круг, к себе…

– Ну, что же, – охотно сказал Симеон. – Возьму! Симеон обернулся к Страшко:

– Ишь, светел и быстр твой приёмыш. Затем, что счастлив…

Страшко смолчал: негоже было болтать без дела. И без того вон бежит Любава домой кустами… Ух, как бы сраму не вышло! Чего болтать? Поэтому он смолчал, а вместо него ответил старик Демьян:

– Славен мир для юного сердца! Зодчий завистливо, тихо вздохнул:

– Да… славен. И я был юн, – добавил он грустно. – Ан вырос в Киевской лавре, в келье… радостей сих не знал.

– Рано, знать, в чернецы подался?

– Рано. Мирского греха вкусить не успел. Меж братии вырос, науки постиг и зодческой мудрости научился…

– Быть зодчим – то славный дар!

– Да… славный. И нужен он человекам.

Симеон опять вздохнул, будто хотел сказать и Страшко, и Демьяну, и этим молодым парням нечто самое важное и большое. Но вместо этого только раздумчиво повторил:

– Да-а… славный!

После паузы он деловито велел, обращаясь к Никишке с Мирошкой:

– А ну, тяните вон ту городню сюда: здесь князь утвердит московской стены начало…

Страшко, Демьян, Никишка с Мирошкой и мужики, а вместе со всеми Ермилка с Вторашкой, склонились к венчатой части стены, называемой городней. Сейчас городня лежала в отдельных брёвнах, но уже была точно подогнана мужиками, венец к венцу. Мужики сообща взялись за неё и легко подвалили к нужному месту.

Скоро, работая вместе со всеми, Мирошка забыл и Любаву, и сладкую ночь на холме, и свои горячие речи. Но хоть ум его на время забыл об этом – в сердце всё время пело, росло, жило какое-то чистое, еле внятное трепетанье. Похоже, будто Любава вложила в душу Мирошки крылатого мотылька! И от этой почти невесомой, невнятно трепещущей жизни в руки Мирошки вливалась буйная сила. Он резво хватал бревно, взваливал на плечо или спихивал вниз, помогал это делать другим, легко отзывался на шутки, а иногда с улыбкой и сам покрикивал на Ермилку:

– Чего без дела стоишь! – как будто тот ему не чужой, а так же, как и Никишке, родной младший брат.

Люди трудились, готовили холм для княжьего дела. А вешний день над холмом поднимался такой же трудолюбивый, такой же весёлый, как и счастливый парень Мирошка…

Глава XXXII. НАЧАЛО МОСКВЫ

Князь Юрий взыде на гору

и обозре очима своими семо и овамо,

по обе стороны Москвы-реки

и за Неглинною, возлюби сёла оные

и повеле вскоре сделать град мал,

деревян.

Летопись

И вот наступило жданное утро.

Апрельское небо сверкало и голубело, переливая в себе с востока на запад жаркое солнце. Серебряно-белые облака выходили навстречу солнцу, как лебеди выплывают навстречу стругу. И так же как лебеди перед стругом, так облака расступались на синей дали небес перед жарко пылающим солнцем.

От ясного жара солнца с теплеющих облаков на землю летела незримой пылью тихая, благодарная влага. Она летела на сизые гривы сосен, на ласковые вершины берёз, на веточки лип, осин, тополей, ясеней, вязов, диких яблонь и вишен. Рощи, леса и сады уже были наполнены брачным вешним томленьем, вот-вот готовые выбросить первый лист из липких, набухших почек или первые жемчуга соцветий из пухлых плодушек.

Весенняя влага бисером оседала на ярких стрелках новорождённых трав и на старых травах, оживших среди прошлогодних косм. Она сверкала на выпирающих из земли сосновых корнях, на хвое, на мусоре, стружках и щепках, изгрызенных пламенем головешках, на пепле соломы и комьях глины, размятой там, где стоял посёлок. Она оседала на землю, открытую солнцу, – сильную, ароматную, молодую. Струилась над синей лентой реки, и река всё время сверкала тысячью нежных брызг, хотя её воды неслись без плеска и в них отражалось ясное, первозданно-чистое небо.

Люди не видели, как летела, струилась в прозрачном воздухе эта вешняя влага. Но время от времени они проводили ладонями по щекам, по лбу, улыбались и радостно говорили:

– Ну, славный выдался день!

– На то и апрель, чтобы в землю – прель!

Они поднимали головы, разгибали спины. На краткое время они бросали трудное дело в раскопанном поле, в распахнутом доме, в глухом дворе и с жадной надеждой глядели на мир, от века прекрасный, свободный, светлый, полный запахов, звуков, свершений и ожиданий…

Пришёл этот день и на холм московский.

После пожара здесь жили пока без изб, без отдыха, все в заботах. Но в этот день и несчастный сказал: «Добро!» – ибо день поднимался голубоглазый и русый, как сильный, весёлый парень. С таким – не погибнешь. Такой – не выдаст. За ним – и дело пойдёт быстрей!

И люди готовили холм для дела спорее, охотнее, чем всегда. Их волновало и радовало начало нового города не только своей новизной, но и тайной надеждой: авось будет легче голодным жить… авось в этот город войдёт к ним счастье!

В сотый раз поглядев с холма, Симеон сказал кузнецу:

– Мудр он, князь Юрий: место славное выбрал! Отсель погляди в Заречье: будто вся Русская земля легла там, внизу, ожидая вещего часа!

Демьян ответил вместо Страшко. Но ответил он не на то, о чём говорил Симеон, ибо сказанное зодчим показалось Демьяну неясным, сложным. Он откликнулся только на то, о чём всё сильнее с гордостью пело старое сердце, – на мысль о светлой силе труда:

– А много по всей земле сотворили мы – человеки! И грады, и веси, и храмы в них, и сады…

– Однако и зла немало! – угрюмо сказал Страшко. Демьян убеждённо бросил:

– То зло, я мыслю, не в нас: оно между нами ходит. А в нас – добро!

Симеон с одобрением взглянул на Демьяна. Оборванный, старый, обросший нечёсаной сивой бородой, давно не мытый, Демьян был мудр и хорош. И зодчий сказал негромко:

– Спасибо тебе, дедок. Златое вымолвил слово! Однако рыжий Михаила не вразумился.

– Мыслю я всё же, что зло есть и в нас. Оно в крови обитает. Кабы не в нас, чего бы жить людям в злобе!

– Судьба нас той злобе учит! – сердито вскричал Демьян. – Она, по веленью бесов, узлы лихоборства вяжет. А в сердце людском – от века добро!

– Труд есть добро! – серьёзно заметил зодчий. – От всех недугов он спасенье, от всяческой злобы – щит! Трудясь – и землю наполнит обилие, а душу – покой…

Вздохнув, будто вспомнив ушедшие в прах надежды, зло и обиды жизни, он досказал:

– Только в труде себя и спасаю. В нём лишь благость ищу.

Все помолчали.

Ермилка звонко вскричал:

– Ох вижу князя с княгиней!

Не дожидаясь совета старших, в сияющем возбуждении он вместе с Вторашкой сбежал с холма.

Строитель заторопился. Он строго сказал, взглянув на Страшко:

– Пора! Давай начинать, мужики…

Страшко, Никишка и остальные первыми встали возле будущей городни, встречая князя с княгиней.

Князь Юрий взошёл на холм. Остановившись у брёвен, готовых стать городней, он посмотрел поверх дремучих лесов за Москву-реку, туда, где в бескрайней, живой синеве лежала Киевская земля.

– Велика она, Русь! – сказал он задумчиво то ли княгине, то ли себе, то ли печальному Святославу. – На коне за год не объедешь. И кипит она, и звенит, и плачет. Пашут её мечами, росят травы кровью, молотят цепами палиц. А всё потому, что секутся князья с боярами и друг с другом. Завистливы да бездомны… друг друга спихивают с земель!

Совсем по-другому, почти с усмешкой, он поглядел на грустного Святослава.

– Вот и племянник мой Изяслав тебя выгнал прочь для-ради собственных чад!

Святослав угрюмо ответил:

– Сгубил Изяслав мой живот навеки. В одном лишь Путивле имел я семьсот людей. Там же много сотен бочек мёду было. Двор добрый держал я со всяким благом. Железо имел в запасе, жёлтую медь. На гумнах сушилось жито, в лугах – стада, рога да копыта. А ныне нет ничего ни в Путивле, ни в Новгороде-Северском и нигде. Гол я и бос, как нищая чадь, отныне. А Игоря-брата племянник твой взял в полон, постриг в монастырь, а скоро погубит смертью.

Юрий погасил усмешку, потом опять внимательно оглядел далёкую синь Заречья и сказал довольный:

– За этой рекой болото… болото распрей и горя. А тут, на холме, мой верный и прочный берег!

В глазах его вспыхнула искра зависти и досады. Он посуровел, тронул усы и жёстко добавил:

– Но я и в Киев ещё пройду… болотом, как посуху. Так ли, брат Святослав?

Ольгович заискивающе поклонился:

– Ты старший над нами, там тебе и сидеть!

Но выцветшие глаза Святослава глядели тускло, без преданности и надежды.

Заметив это, Юрий мягко сказал:

– Не для себя хочу Киев, для-ради дела. Ибо я помню завет отца моего, Мономаха: «Не хочу я лиха, но добра хочу братии и всей земле Русской». Так же и я. А Бог – мне на помощь…

Он сильно тряхнул головой, отгоняя тайные мысли. Оправив полы красного бархатного корзна – богатого княжеского плаща, поглядел на княгиню и на людей, стоявших поодаль, весело оглянул Симеона и громко спросил:

– Готов?

Тот возбуждённо кивнул седой головой:

– Готов.

– Ну, вот и добро!

Долгорукий схватил в щепоть клочок седой бороды. Лицо его стало строгим, взгляд раздумчиво побежал с холма к речной сверкающей глади, потом опять вернулся на холм и цепко прошёлся по людям, по линии будущих стен, по жёлтым, смолистым, умело обтёсанным брёвнам. С летучей улыбкой вновь поглядел на княгиню, на хмурого Святослава и оживился:

– Ох, многажды с юности ездил я в Суздаль из Киева и назад! Глядел в те поры на воды всех русских рек, и паче – на берег реки Москвы. Затем глядел, что отсель недалече, на день пути, берег сей бел, как пух, от белого камня! Плывешь по Москве меж каменных тех берегов и мыслишь: «Поставить бы город из белого камня… Красив и прочен был бы он здесь вовеки!» Таким бы и надо ставить мне новый город. Но нету сроку и силы. Пока поставлю я город мал, деревян – из дуба да из сосны…

Он вновь оживился:

– Но после, в иные годы натешут строители камень, пригонят тот камень сюда в ладьях – и будет город сей белокаменный, как и лучшие грады мира! Верую и хочу, что если не я, то дети и внуки мои таким его сотворят!

– Аминь! – сказал Симеон и вместе с Юрием перекрестился.

В торжественном, быстролётном молчанье каждый подумал о новом, ещё не рождённом городе в добрый час. Потом несмело вышел былинник. Сияющий княжич Ольг сказал, обращаясь к князю:

– Прости… но вещий Даян хочет песнь о новом граде пропеть. Дозволь ему, князь премудрый!

Юрий с улыбкой взглянул на юного Святославича:

– Что же, это добро. Ибо вещие струны Даяна давно люблю…

И мягко спросил Даяна:

– Но что же споёшь ты про новый город? Его ещё здесь и нет!

– Что ведаю, княже, то и спою, – негромко ответил былинник и склонился к гуслям.

Былинник был стар, немыслимо худ и оборван. Рубаха повязана грубым вервием. Выцветшие порты – в заплатах. Старые калиги еле держались на тощих, больных ногах. Он часто устало прикрывал слезящиеся глаза синевато-красными, лишёнными ресниц веками, и тогда пергаментно-жёлтое лицо его, окаймлённое сивой, текущей книзу бородой, становилось похожим на лицо покойника.

Тело былинника извелось, износилось. И нет для тела заплаток: истёрлось – иди в песок! Но в старом, усталом теле былинника более сильно, чем в юности, билась мысль. Жил в нём ликующий дух. Он, этот дух, исторгал из горла живые, сильные песни, и мир чудесно преображался в певучих былинах Даяна.

Жизнь старика уходила в слова, слова же вновь становились жизнью – и уходили в народ, наполняя надеждой и гордостью каждое сердце. Не умирали среди народа, рождённые им же и спетые ещё древним Баяном, картины битв и походов, пиров, труда и покоя. В былицах сражались и пировали богатыри – народная сила, народная слава, мечты и надежды трудолюбивых, весёлых людей Руси. Оживали в бессмертных песнях могучий и справедливый муромский смерд Илья; весёлый выдумщик и лукавец Алёша – поповский сын; Добрыня – простой и преданный воин; всесильный мужик Микула и правдолюбец гусляр Садко; спесивые, сильные и чужие Чурила, Дюк и другие.

За долгую жизнь свою много раз Святославов былинник Даян был с кочующим князем не только в родном уделе, в Путивле и Новгороде-Северском, но и в Чернигове, Киеве, Курске, Новгороде Великом, Смоленске, Рязани и Муроме.

Видел он слёзы людей и горе, пиры и славные сечи. И мало видел покоя. Но в этот весенний час ему не хотелось тревожить сердца людей перечислением злых обид и горя нового века. Среди печального пепелища он с радостью думал о будущих жёлтых, покрытых смолою стенах, о белом городе на широком крутом холме. Стоит этот холм посреди лесов. Похож он не то на большой богатырский шлем, не то на могучую богатырскую грудь, застывшую в тяжком вздохе. Как будто лежит здесь в этих лесах богатырь, раскинув сильные руки. И вот, подобно очам, блестят под солнцем болота… А как набежит на солнышко туча – померкнут эти болота, будто ресницы тихо прикроют очи богатыря…

Не спеть ли ему об этом?

А что ж, об том и спеть…

В последний раз поглядев окрест, Даян схватил умелыми пальцами струны гуслей. Схватил – и закрыл глаза. Закрыл – и забыл весь мир. Только песня осталась.

Не открывая глаз, он вскинул кверху лицо. Оно побледнело. Синие губы раскрылись. Бородка дёрнулась, как живая.

Былинник начал издалека.

Он пел об Илье, о Киеве и пресветлом князе Владимире. Пел и о русских лесах, где зверь не бывал, и о русских полях, где конь не бежал. Пел и о русских посадах, сёлах да городах, где жил большой, миру вровень, народ-богатырь.

Он пел и смолкал. И тогда торопились пальцы. С привычной чудесной ловкостью разбегались они по струнам – и наполнялся встречный вешний воздух широким, летучим звоном.

Голос былинника был негромок. Казалось, за много десятков лет он устал звучать в кровавых походах, на многих дорогах и для случайных людей. Но в нём иногда возникала былая крутая сила. Тогда народ, слушая песню, вдруг затихал и тянулся к былиннику: не вырвется ли у старого что-либо такое, отчего и жизнь станет легче, и мир понятнее?

А былинник пел и играл, отдавая песне свою последнюю силу.

Потом Даян запел о Москве. Охватив внимательным взглядом огромный холм, похожий на богатырскую грудь, он повернул свою песню от Киева – к Суздалю, от Днепра – к Москве, от Ильи – к холму:

 
А как старым стал Илья Муромец,
Умирать пошёл с Карачарово,
Не дошёл… упал у большой реки.
Тут и смерть пришла к Илье Муромцу…
 

– Большая река-то, видно, река Москва? – негромко спросил Долгорукий.

Даян согласно кивнул седой головой, потом оглядел лесное Заречье, сверкающий меч реки и далёкие облака, повисшие над землёю. Он молча глядел, а пальцы его бежали по струнам. И струны пели, пока к их песне опять не вырвался голос:

 
Вот привстал Илья из последних сил,
На закат глядит, думу думает:
«По-над Киевом стрелы чёрные,
Не вода в Днепре – слёзы горькие!
Не ковыль в степи – кости русские!
Видно, тут пора нам стеной стоять,
Видно, тут пора и мечи ковать…
 

Глаза былинника стали острыми и холодными, как у воина перед боем. Положив сухую ладонь на гусли, он помолчал и вновь бросил пальцы на струны. И будто не десять немощных пальцев, а десять стремительных соколов упали на лебединую стаю:

 
Долетела дума до Киева,
До великого князя Владимира,
Он послал Илье двух товарищей, -
А один из них удалой боец,
А другой из них молодой чернец…
 

Любава сжала Мирошке руку. Подумав о Феофане, она шепнула:

– Скончался ныне чернец-то. Ох, стар он был, право! Мирошка ласково поглядел на Любаву, но сразу же отвернулся: былинник опять ударил по струнам.

 
Не нашли Илью у большой реки,
Лишь нашли курган по-над берегом:
Знать, земля сама тут насыпалась
Да леса успели повырасти.
И поставили тут часовенку…
 

Любава опять чуть слышно сказала:

– Часовенка, вот она!

Мирошка, как прежде, радостно поглядел на деву.

– Ты свет мой! – шепнул он ей, наклонившись к милому уху. – Ты лада!

– Ой, тише! – испуганно и счастливо качнулась Любава, украдкой взглянув: не следит ли батя?

Но батя и все следили не за Любавой. Они следили за пальцами и лицом Даяна – пылающим, вдохновенным, будто былиннику было не девять десятков лет, а первые двадцать. Былинник зорко оглядывал мир живыми, сверкающими глазами. А пальцы, как соколы, стремительно мчались, мчались. И лебеди с криком сбивались в стаю…

Приникнув ухом к рокочущим гуслям, былинник в последний раз откинулся на бревне, чтобы голос звучал сильнее, и громко, проникновенно допел:

 
Как поставили, так услышали -
Будто вздох дошёл: «Надо мощь ковать!»
И второй дошёл – только: «Мощь кова…»
В третий раз дошёл – только: «Мос… кова…»
Так и стала зваться река: Москва…
 

Былинник снял со струн усталые руки, встал и медленно поклонился.

Князь, дружинники, плотники и бежане с улыбками огляделись: ишь ты, какой тут холм! Не холм – лежит богатырь бессмертный! Так, значит, слава ему, холму!

Долгорукий мягко заметил:

– Мудр ты, как вещий Баян. И песня твоя предивна. Хоть, может, не так насыпало холм и, может, названье реки – от иного взяло начало, но в песне твоей есть правда. Прими же от сердца, старый…

Он огляделся, но ничего не увидел близкого под рукой. Тогда он снял свой бархатный плащ, надел старику на плечи и мягко коснулся губами потного лба.

– Тебе завидую, Святослав, – добавил он, не скрывая. – Пусть нет у тебя земель, но есть у тебя великий, вещий былинник. Его бы я взял себе…

Ольгович в тяжком смятенье вспыхнул:

«Отдать ли? Ужели сейчас отдать былинника князю?

На старости лет один лишь Даян услада. Неужто – отдать?..»

Но сам былинник с достоинством и спокойно решил:

– Я своему господину до гроба раб. Мне поздно идти к другому…

И вновь поклонился, уже угасая, забыв о пропетой песне, устало смежив веки, уйдя в невнятные мысли.

Ольгович в страхе взглянул: «Не обидел ли старый князя?»

Но Долгорукий, как видно, понял Даяна. Вздохнув, он сказал:

– Добро!

И громко добавил:

– Сказал нам Илья: «Москва». Так пусть же и город зовётся ныне «Москва». Начнём же наш праздник во имя града Москвы! Готов ли, друг Симеон?

– Давно всё готово, княже…

Юрий медленно поднял руку, взглянул на людей, стоявших вокруг и ждущих его приказа, расправил плечи и громко, сильно сказал:

– Да будет покров Московскому граду от всякого зла! Да будет град сей славен людьми! Да будет он крепкой защитой для всей земли Русской! Там, за рекой, между мной и Киевом, гибнут в междоусобицах русские города и веси, орошают иноплеменники землю кровью русских людей. Там тяжело, как в болоте: ступи – и утонешь… А здесь, на Москве, как высок берег! Добро и мир здесь, как и во всей земле Суздальской. За это добро и мир пусть крепко стоят московские люди. Вспомнят о них потомки хорошим словом. Ждёт их слава. Ибо если Киев – колчан, то Москва – стрела, а земля Русская – лук добрый…

Он повернулся к зодчему и с живой, торжественной простотой прибавил:

– Начнём же творить Москву!

1947 – 1955