Текст книги "Покинутый (ЛП)"

Автор книги: Оливер Боуден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Глава 37
28 января 1758 года

Первое, что я услышал сегодня утром, был крик. Крик Дженни. Она вошла в кухню и увидела Холдена, повесившегося на веревке для белья.

Еще до того, как она вбежала ко мне в комнату, я понял – понял, что произошло.

Он оставил записку, но в этом не было необходимости. Он убил себя из-за того, что с ним сделали коптские жрецы. Всё было просто и предсказуемо, и всё-таки не верилось.

Я знаю со времен смерти отца, что состояние оцепенения есть верный признак грядущей душевной боли. Чем более подавленным, потрясенным и оцепеневшим чувствует себя человек, тем дольше и сильнее будет скорбь.

ЧАСТЬ IV

1774 год.

Шестнадцать лет спустя.

Глава 38
12 января 1774 года

1

Я пишу это на исходе наполненного событиями вечера, и в голове у меня вертится только один вопрос. Неужели это правда, и… У меня есть сын?

Я не вполне уверен в ответе, но есть свидетельства, и, пожалуй, самое неоспоримое из них – это предчувствие; предчувствие, которое беспрерывно изводит меня, дергает за полы сюртука, словно настойчивый нищий.

Это не единственное бремя, которое я несу, нет. Бывают дни, когда я чувствую, что сгибаюсь в три погибели от воспоминаний, сомнений, раскаяния и горя. Дни, когда я чувствую, что эти призраки никогда не оставят меня в покое.

После того, как мы похоронили Холдена, я отправился в Америку, а Дженни возвратилась в Англию, на площадь Королевы Анны, где и поныне проживает всё в том же неизменном девичестве. Безусловно, она сделалась предметом бесконечных домыслов и сплетен насчет ее долгого отсутствия, и также безусловно ей на это наплевать. Мы переписываемся, но как бы ни хотелось мне сказать, что преодоленные сообща передряги сблизили нас, однако неприкрашенные факты говорят об обратном. Мы стали переписываться, потому что мы оба из рода Кенуэев и понимали, что не должны терять друг друга. Дженни больше не оскорбляла меня, так что в этом смысле, полагаю, наши отношения улучшились, но письма наши были скучными и формальными. Мы и так с ней были людьми, которым страданий и потерь выпало в избытке и хватило бы на добрую дюжину судеб. Что же после этого нам было обсуждать в письмах? Ничего. Вот «ничего» мы и обсуждали.

И в то же время – я оказался прав – я тосковал по Холдену. Я никогда не встречал человека более замечательного, чем Холден, да уже и не встречу. Но даже его стойкости и сильного характера оказалось недостаточно. У него отняли его естество. Он не смог с этим жить, не смог согласиться, и поэтому дождался моего выздоровления и покончил счеты с жизнью.

Я глубоко по нему печалился и, вероятно, всегда буду, и еще я мучился из-за предательства Реджинальда – из-за тех отношений, что у нас с ним когда-то были, и из-за лжи и обмана, на которых была выстроена вся моя жизнь. И мне было горько сознавать, в кого я превратился. Боль в боку так и не прошла до конца – приступ наваливался всегда внезапно – и несмотря на то, что я никак не желал, чтобы мой организм старел, именно это он и делал. В ушах и в носу проклюнулись мелкие пружинистые волосики. Как-то вдруг я стал не таким гибким, как прежде. И хотя в Ордене мое положение было как никогда великолепным, физически я уже был не тот. По возвращении в Америку я нашел в Вирджинии усадьбу, на которой можно было выращивать табак и пшеницу, и объезжая имение верхом, я чувствовал, что постепенно с годами силы мои идут на убыль. Садиться на лошадь и слезать стало труднее, чем раньше. Я не хочу сказать «трудно», просто труднее, потому что я все еще был сильнее, быстрее и ловчее, чем любой человек вдвое моложе меня, и у меня в имении не было ни одного работника, превосходящего меня физически. И все равно… Я уже не был таким же быстрым, сильным и проворным, как когда-то. Возраст заявлял на меня свои права.

В 73-м в Америку возвратился также и Чарльз, и поселился неподалеку, тоже обзаведясь имением всего в полусутках езды, и мы договорились с ним в переписке, что надо бы встретиться и обсудить дела тамплиеров и наметить план, который обеспечит интересы Колониального Обряда. Обсуждали мы в основном тенденцию растущего возмущения, тот факт, что в воздухе летают семена революции, и задавались вопросом, как нам использовать эти настроения, потому что колонисты все сильнее и сильнее тяготились новыми законами, которые проводил в жизнь британский парламент: законом о гербовом сборе, законом о доходе, о компенсации, о таможенной пошлине. Они оказались задавлены налогами и возмущались тем, что их интересы никто не представляет и они не могут выразить свое недовольство.

Среди недовольных был и Джордж Вашингтон. Этот молодой офицер, сопровождавший некогда Брэддока, вышел потом в отставку и получил от властей землю в награду за помощь британцам во время франко-индейской войны. Но за последние годы его предпочтения переменились. Отважный офицер, которым я восхищался за его совестливость – во всяком случае, больше, чем его командиром – был теперь одним из запевал антибританского движения. Несомненно, это произошло потому, что интересы правительства его величества вошли в противоречие с его собственными деловыми притязаниями; на Ассамблее в Вирджинии он выступил с заявлениями, чтобы провести закон, запрещающий импорт товаров из Великобритании. Тот факт, что закон был обречен быть отвергнутым, лишь подлил масла в огонь народного возмущения. «Чаепитие», случившееся в декабре 73-го – то есть практически на днях – стало наивысшей точкой многолетнего – нет, много-десятилетнего – недовольства. Превратив гавань в самую большую чашку чая в мире, колонисты тем самым говорили Британии и всему миру, что они больше не согласны подчиняться несправедливой системе.

Полномасштабное восстание было, несомненно, лишь вопросом времени. Поэтому примерно с тем же энтузиазмом, с каким я обихаживал мои поля или писал Дженни или выбирался по утрам из постели – то есть с очень небольшим – я решил, что Ордену пришло время заняться приготовлениями в связи с грядущей революцией, и созвал совещание.

2

Мы собрались вместе впервые более чем за полтора десятилетия – члены Колониального Обряда, которые двадцать лет назад разделили друг с другом столько приключений.

Встретились мы под низкими потолками пустой таверны под названием «Беспокойный призрак» на окраине Бостона. Когда мы вошли, таверна не была еще пустой, но Томас, чтобы поскорее устроить нам свободное место, буквально вытолкал вон немногочисленных выпивох, примостившихся за деревянными столами. Те из нас, кто обычно носил военный мундир, были в штатском. В наглухо застегнутых сюртуках и в надвинутых на глаза шляпах мы уселись за стол с приготовленными для нас пивными кружками: я, Чарльз Ли, Бенджамин Черч, Томас Хики, Уильям Джонсон и Джон Питкерн.

И вот тут-то впервые я и услышал об этом парне. Сначала его упомянул Бенджамин. Он был нашим человеком среди бостонских «Сынов свободы» – группы патриотов, антибританских колонистов, которые помогали в организации «Бостонского чаепития», и два года назад в Мартас-Винъярд у него была неожиданная встреча.

– Мальчишка-индеец, – сказал он. – Которого раньше я не видел…

– Не помните, чтобы раньше видели, – поправил я.

Он поморщился.

– Ну, которого я не помню, чтобы раньше видел, – поправился он. – Парень, который подошел ко мне и, нахально так, потребовал сказать, где теперь Чарльз.

Я обратился к Чарльзу.

– Получается, он интересовался вами. Вы знаете, кто он?

– Нет.

Но было что-то ненадежное в том, как он это сказал.

– Давайте-ка снова, Чарльз. У вас есть предположения, что это может быть за парень?

Он откинулся к спинке стула и глянул через комнату, в сторону.

– Вроде бы нет, – сказал он.

– Но вы сомневаетесь?

– Был один мальчик возле деревни…

Какая-то неловкая тишина навалилась на стол. Каждый или потянулся за кружкой, или просто нахохлился, или нашел что-то достойное внимания в ближайшем светильнике.

Чтобы не смотреть мне в глаза.

– Ну, и кто мне скажет, в чем дело? – спросил я.

Эти люди – ни один из них – не стоят и мизинца такого человека, как Холден.

Мне горько за них, подумал я, очень горько. И мои предчувствия усилились.

Но тут Чарльз первым глянул через стол, поймал мой взгляд и сказал:

– Вашей индианки[20]20
  Слово «деревни» в предыдущей реплике Чарльза добавлено переводчиком. В оригинале его монолог выглядит так: “There was a boy at…” … “Your Mohawk woman”.


[Закрыть].

– Что с ней?

– Мне жаль, Хэйтем, – сказал он. – Правда, жаль.

– Она умерла?

– Да.

Естественно, подумал я. Столько смертей вокруг.

– Когда? Как?

– Во время войны. В шестидесятом. Четырнадцать лет назад. Ее деревню разрушили и сожгли.

Я почувствовал, что закусываю губы.

– Это был Вашингтон, – быстро сказал он. – Джордж Вашингтон и его солдаты.

Они сожгли деревню, и ваша… она погибла там.

– Вы там были?

Он покраснел.

– Да, мы рассчитывали поговорить с деревенскими старейшинами о хранилище предтеч. Поверьте, Хэйтем, я бы ничего не мог поделать. Вашингтон и его солдаты были уже повсюду. Они в тот день жаждали крови.

– И там был мальчик?

Его взгляд отпрыгнул в сторону.

– Да, там был мальчик – маленький, лет пяти.

Лет пяти. Передо мной возникла Дзио, ее лицо, которое я любил когда-то, когда еще был способен на такие вещи, и я ощутил глухой приступ боли за нее и ненависть к Вашингтону, который, очевидно, вынес кое-какие уроки из службы у генерала Брэддока – уроки жестокости и беспощадности. Я вспомнил последние дни, когда мы с Дзио были вместе, и увидел ее в нашем маленьком лагере: как она отрешенно смотрит куда-то в лес и почти бессознательно подносит к животу руки.

Но нет. Я отбросил эту мысль. Слишком бездоказательно. Надуманно.

– Он мне угрожал, этот мальчик, – говорил Чарльз.

В других обстоятельствах я, наверное, улыбнулся бы, представив себе, как Чарльз, с его шестью футами роста, пугается пятилетнего индейского мальчика – если бы я не пытался как-то приглушить боль от смерти Дзио – и я сделал вдох, глубокий, но почти незаметный, ощутил в легких воздух и отогнал ее образ.

– Там был не только я, – сказал Чарльз, точно защищаясь, и я вопросительно глянул на остальных.

– Продолжайте. Кто еще?

Уильям, Томас и Бенджамен вместе опустили головы и уперлись взглядом в суковатое дерево столешницы.

– Это не может быть он, – сердито сказал Уильям. – Не может быть тот самый мальчишка, нет.

– Сами подумайте, Хэйтем. Какие на это шансы? – вставил Томас Хики.

– И, конечно, вы его не узнали? – спросил я Бенджамина.

Он покачал головой, пожал плечами.

– Это был просто мальчишка, индейский мальчишка. Все они на одно лицо, разве нет?

– И что же вы там делали, в Мартас-Винъярд?

Голос у него стал раздраженным.

– Отдыхал.

Или искал, где карман набить потуже, подумал я и сказал:

– Вот как?

Он поджал губы.

– Если дела пойдут так, как мы предполагаем, и мятежники создадут армию, я займу должность старшего лекаря, мастер Кенуэй, – сказал он, – одну из главных должностей в армии. И думаю, что вместо того чтобы допытываться, почему я был тогда в Мартас-Винъярде, вы могли бы хоть одним словом поздравить меня.

Он оглянулся по сторонам, в поисках поддержки, и был встречен неуверенными кивками Томаса и Уильяма, которые в тоже время искоса глянули на меня. Я уступил.

– Я совершенно забыл о хороших манерах, Бенджамин. Действительно, это будет серьезным подспорьем для Ордена, если вы займете такую должность.

Чарльз громко откашлялся.

– В то же время мы надеемся, что когда эта армия сформируется, то небезызвестный вам Чарльз будет назначен ее командующим.

Я не рассмотрел как следует, потому что свет в таверне был тусклый, но мне показалось, что Чарльз покраснел.

– Мы не просто надеемся, – продолжал он торжественно. – Я самый явный кандидат. По военному опыту я намного превосхожу Вашингтона.

– Да, но вы англичанин, Чарльз, – вздохнул я.

– Родился в Англии, – он запнулся, – но душой я колонист.

– Души может оказаться недостаточно, – сказал я.

– Посмотрим, – и он недовольно отвернулся.

Ну, что ж, посмотрим, устало подумал я и обратился к Уильяму, который скромно отмалчивался, и тем не менее, который был одним из наиболее пострадавших от «чаепития», и было ясно, почему.

– А как ваша миссия, Уильям? Что там с покупкой индейской земли?

Все мы, конечно, знали «как», но это надо было произнести, и произнести это был должен Уильям, хотел он этого или нет.

– Конфедерация дала сделке свое благословение… – начал он.

– Но?

Он глубоко вздохнул.

– Вы, конечно, знаете, мастер Кенуэй, о наших планах по сбору средств…

– Чайный лист?

– И вы, конечно, знаете всё о Бостонском чаепитии?

Я поднял руки.

– Последствия ощущаются во всем мире. Сначала закон о гербовом сборе, теперь это. Наши колонисты бунтуют.

Уильям бросил на меня укоризненный взгляд.

– Я рад, что это положение дел забавляет вас, мастер Кенуэй.

Я пожал плечами.

– Прелесть нашего подхода заключается в том, что мы всё учли. Здесь за столом у нас есть представители колонистов, – я указал на Бенджамина, – британской армии, – я показал на Джона, – и конечно, наш собственный рабочий по найму Томас Хики. На посторонний взгляд не может быть ничего более разношерстного. Но в ваших сердцах идеалы Ордена. Так что уж простите меня, Уильям, что я остаюсь в хорошем настроении, несмотря на вашу неудачу. Это только потому, что я считаю ее отдельно взятой, незначительной неудачей.

– Что ж, надеюсь, что вы правы, мастер Кенуэй, потому что в том-то и дело, что этот способ сбора средств теперь для нас закрыт.

– Из-за действий бунтовщиков…

– Именно. И еще кое-что…

– Что? – я чувствовал, что на меня смотрят все.

– Этот парень был там. Он был одним из зачинщиков. Швырял в воду ящики с чаем. Мы его видели. И я, и Джон, и Чарльз.

– Тот самый?

– Почти наверняка, – сказал Уильям. – У него было ожерелье, точно такое, как описывал Бенджамин.

– Ожерелье? – спросил я. – Что за ожерелье?

И я остался невозмутимым и даже старался не глотать, пока Бенджамин описывал ожерелье Дзио.

Это ничего не значит, сказал я себе, когда они замолкли. Дзио погибла, поэтому, конечно, ожерелье могли кому-то отдать, если это вообще то ожерелье.

– Что-то еще, верно? – я вздохнул, глядя на их лица.

Они кивнули все вместе, но ответил только Чарльз.

– Когда Бенджамин столкнулся с ним в Мартас-Винъярд, одежда на нем была обычная. Но на чаепитии он выглядел уже по-другому. На нем была роба, Хэйтем.

– Что?

– Роба ассассина.

Глава 39
27 июня 1776 года

Два года спустя.

1

Я был прав, а Чарльз ошибся – это выяснилось ровно год назад, когда Джордж Вашингтон действительно был назначен главнокомандующим только что созданной Континентальной армии, а Чарльз оказался генерал-майором.

И если уж мне было далеко не приятно узнать эту новость, то Чарльза она довела просто до белого каления, и с тех пор он так и ходил дымившийся. Он не уставал повторять, что Джордж Вашингтон не способен быть даже начальником караула. И в конце концов, как это ни странно, это если и не было правдой, то и полной неправдой тоже не было. Потому что с одной стороны, в своем командовании Вашигтон проявлял элементы наивности, но с другой стороны, он одержал несколько заметных побед, важнейшей из которых было освобождение Бостона в марте. К тому же, в народе он пользовался популярностью и доверием. Так что, конечно, какие-то хорошие качества у него были.

Но он не был тамплиером, а нам нужна была революция во главе с кем-то из нас. Мы планировали не просто управлять победившей стороной, но думали, что шансы на победу возрастут, если во главе армии окажется Чарльз. И мы решили убить Вашингтона.

Все просто. И заговор прошел бы успешно, если бы не одна вещь: этот юный ассассин. Ассассин – бывший или не бывший моим сыном – который по-прежнему оставался для нас каким-то бельмом на глазу.

2

Первым был Уильям. Мертв. Убит в прошлом году незадолго до начала Войны за независимость. После «чаепития» Уильям начал переговоры о покупке земли у индейцев. Однако было сильное противодействие и не в последнюю очередь со стороны Конфедерации ирокезов, чьи представители прибыли к Уильяму на встречу в его поместье. По всем меркам, переговоры начались хорошо, но, как это иногда бывает, кто-то что-то не так сказал, и дело приняло опасный оборот.

– Пожалуйста, братья, – просил Уильям, – я верю, что мы сможем всё уладить.

Но ирокезы не слушали. Земля принадлежит им, твердили они. Они не слышали довода Уильяма, что если земля перейдет к тамплиерам, то мы сохраним ее от притязаний любой из сторон, которая окажется победителем в предстоящем конфликте. Среди представителей индейской конфедерации возникли разногласия. В них вселилось сомнение. Некоторые считали, что они никогда не смогут противостоять могуществу Британской или колониальной армий самостоятельно. Другие подозревали, что заключение сделки с Уильямом – не лучшее решение. Они забыли, как тамплиеры двадцать лет назад освободили их людей из рабства Сайласа; вместо этого они припомнили экспедиции в лес, которые организовал Уильям в попытках найти хранилище предтеч; припомнили раскопки, которые велись в найденной нами пещере.

Эти беззакония были еще свежи в их памяти, и это невозможно было не учитывать.

– Тише, тише, – просил Уильям. – Разве я не был всегда заступником? Разве не старался всегда защитить вас от притеснений?

– Хотите защитить нас, дайте нам оружие. Ружья и лошадей, и мы сами защитим себя, – возражали представители Конфедерации.

– Война – это не ответ, – настаивал Уильям.

– Мы помним, как вы передвинули границы. Даже сегодня твои люди копают землю, не проявляя никакого уважения к тем, кто живет на ней. Речи твои сладкие, но лживые. Мы здесь не для переговоров. Не для продажи. Мы здесь для того, чтобы сказать тебе и твоим людям, чтобы вы уходили отсюда.

К сожалению, Уильям прибегнул к силе, чтобы добиться своего, и индеец был застрелен, чтобы все поняли, что с ними будет, если Конфедерация не подпишет сделку.

Воины, к их чести, сказали «нет»; они отказались склониться перед угрозой, продемонстрированной Уильямом. И получили горькое доказательство этой угрозы, когда они стали падать от ружейных выстрелов в голову.

И тут появился этот парень. Человек Уильяма подробно описал мне его, и описание совпало с тем, что рассказывал Бенджамин о встрече в Мартас-Винъярд, и с тем, что Чарльз, Уильям и Джон видели в гавани Бостона. На нем было то самое ожерелье и та же самая роба ассассина. Парень был тот же самый.

– Этот парень, что он сказал Уильяму? – спросил я у солдата, стоявшего передо мной.

– Он сказал, что намерен прекратить махинации мастера Джонсона, остановить его, чтобы он не требовал эти земли для тамплиеров.

– Уильям ответил?

– Конечно, он ответил, сэр, он сказал своему убийце, что тамплиеры пытались контролировать эти земли, чтобы защитить индейцев. Он сказал этому парню, что ни король Георг, ни колонисты не собираются защищать интересы ирокезов.

Я поднял глаза к небу.

– Не слишком убедительный аргумент на фоне расстрела индейцев.

Солдат склонил голову.

– Возможно, что и так, сэр.

3

Если бы я чуть более философски подходил к смерти Уильяма, то, наверное, я нашел бы смягчающие обстоятельства. Уильям, хотя и был прилежным служакой и посвященным, никогда не был слишком добродушным человеком, и оказавшись в ситуации, которая требовала сочетания такта и силы, наломал дров. Хотя мне и больно говорить это, но он сам устроил свою гибель, и боюсь, что я никогда не оправдывал некомпетентности: ни в молодости, когда я считал, что я унаследовал это качество от Реджинальда, ни тем более теперь, когда я разменял шестой десяток. Уильям проявил себя как кровожадный болван и поплатился за это жизнью. Кроме того, проект приобретения земли у индейцев, важный когда-то для нас, уже не был для нас приоритетом; он перестал им быть с началом войны. Теперь нашей главной задачей было взять на себя командование армией, а поскольку честным способом сделать это не удалось, оставалось прибегнуть к нечестному – убить Вашингтона.

Но этот план был поставлен под удар, когда следующим ассассин застрелил Джона, нашего офицера в Британской армии, за то, что Джон истреблял мятежников. Опять же, хотя потеря такого ценного человека и раздражала, сорвать наш план она все-таки не могла, если бы не письмо в кармане Джона – к сожалению, в нем были подробности плана убийства и назывался исполнитель, Томас Хикки. Новоявленный ассассин не замедлил отправиться в Нью-Йорк, и следующим в его списке стоял Томас.

Томас занимался там подделкой денег, помогая в сборе средств и в подготовке убийства Вашингтона. Чарльз тоже был уже там вместе с Континентальной армией, поэтому я незаметно явился в город и снял комнату. И не успел я приехать, как получил известие: парень добрался до Томаса и они оба арестованы и брошены в тюрьму Брайдуэлл.

– Больше никаких ошибок, Томас, – сказал я ему при свидании, поеживаясь от холода и морщась от тюремной вони, гвалта и скрежета, и вдруг за решеткой соседней клетки я увидел его: ассассина.

И признал. Глаза у него были, как у матери, и тот же упрямый подбородок, но рот и нос – Кенуэев. Он был слепком ее и меня. Вне всяких сомнений он был мой сын.

4

– Это он, – сказал Чарльз, когда мы с ним покинули тюрьму. Я вздрогнул, но он не обратил на это внимания: в Нью-Йорке было холодно, пар от дыхания клубился в воздухе, и Чарльз изо всех сил старался согреться[21]21
  В оригинале: I gave a start, but he didn’t notice: New York was freezing, our breath hung in clouds, and he was far too preoccupied with keeping warm.


[Закрыть].

– Кто «он»?

– Тот парень.

Конечно, я прекрасно понял, о чем он.

– Что за ерунду вы болтаете, Чарльз? – сердито спросил я и подышал в ладони.

– Помните, я рассказывал о мальчике, которого встретил в шестидесятом, когда солдаты Вашингтона уничтожили индейскую деревню?

– Да, помню. Это наш ассассин, да? Из гавани Бостона. Убийца Уильяма и Джона.

Тот, что теперь в тюрьме, да?

– Похоже, что да, Хэйтем.

Я развернулся к нему.

– Да вы понимаете, что это значит, Чарльз? Мы сами создали этого ассассина. В котором горит ненависть ко всем тамплиерам. Он ведь видел вас, когда сжигали его деревню, верно?

– Верно, я же вам говорил…

– Думаю, что и кольцо ваше он тоже видел. И еще я думаю, что несколько недель после встречи с вами он носил на своей коже отпечаток этого кольца. Я прав, Чарльз?

– Ваша забота об этом ребенке трогает, Хэйтем. Вы всегда были горячим сторонником индейцев…

Слова застыли у него на губах, потому что в следующий миг я схватил его за грудки, скомкав пелерину его плаща, и со всего маха притиснул к каменной тюремной стене. Я высился над ним и готов был испепелить его взглядом.

– Моя забота – это Орден, – сказал я. – Это – моя единственная забота. Поправьте меня, Чарльз, если я ошибаюсь, но ведь Орден не проповедует бессмысленное истребление туземцев и сжигание их деревень. Это, насколько я помню, с очевидностью отсутствует в моих наставлениях. И знаете почему? Потому что такие поступки создают – как вы там говорите? – «враждебность» у тех, кого мы могли бы привлечь на нашу сторону. Это заставляет даже нейтральных людей принимать сторону наших врагов. Как в итоге и вышло. Наши люди погибли и планы срываются из-за вашей выходки шестнадцатилетней давности.

– Не моей выходки – Вашингтона…

Я отпустил его, сделал шаг назад и заложил руки за спину.

– Вашингтон заплатит за то, что сделал. Мы об этом позаботимся. Он жесток, это ясно, и занимает не свое место.

– Я тоже так думаю, Хэйтем. Я уже принял меры, чтобы нам никто не помешал и мы смогли бы убить двух зайцев разом.

Я внимательно смотрел на него.

– Продолжайте.

– Этот индейский парень должен быть повешен за участие в заговоре с целью убийства Джорджа Вашингтона и за убийство тюремного надзирателя. Вашингтон, конечно, будет там – я берусь это обеспечить – и у нас появится возможность убить его. Томас будет более чем счастлив исполнить это поручение. Вам, как великому магистру Колониального Обряда, остается только дать этому плану ваше благословение.

– Это неожиданно, – похоже, у меня дрогнул голос.

Ну почему? Почему именно я должен решать, кому жить и кому умереть?

Чарльз развел руками.

– Самые лучшие планы чаще всего неожиданные.

– Конечно, – согласился я. – Конечно.

– Так как?

Я медлил. Попросту говоря, я должен утвердить казнь собственного ребенка. Какое чудовище способно на это?

– Выполняйте, – сказал я.

– Хорошо, – ответил он и облегченно вздохнул. – Тогда нам лучше не терять ни минуты. Сегодня же к вечеру весь Нью-Йорк будет оповещен, что завтра изменник революции встретит свою смерть.

5

Мне слишком поздно испытывать отцовские чувства. Всё, что было у меня когда-то годным для воспитания ребенка, давно уже исковеркано или выжжено. Годами предательства и жестоких убийств.