Текст книги "Маша без медведя 2 (СИ)"

Автор книги: Ольга Войлошникова

Соавторы: Владимир Войлошников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Приглашайте, Томочка. Да ведите его прямо сюда, тут у нас уголок тихий, спокойно побеседуем.

Тома умчалась. Завучиха, которой, очевидно, уже тоже доложили о прибытии столь солидного гостя, продолжала своё курсирование по гостиной, изредка стреляя на входную дверь глазами.

– То, что он расчётлив, я ещё на этом благотворительном ужасе поняла, – поделилась я. – Торговаться начал, чтоб показать намерения. Дошёл до довольно высоких ставок…

– Чтоб показать возможности? – засмеялась Маруся.

– Ну, да. И вовремя соскочил, чтоб не тратиться столь беспутно.

– Что, в общем-то, говорит в его пользу.

– Н-да. Надеюсь, сейчас он не будет столь же упорен.

– Думаешь, за картиной пришёл?

– Ну, не для того же, чтобы выразить мне соболезнования в утрате семьи.

– А вдруг он ищет невесту?

– Без связей и капиталов? Сильно сомневаюсь.

В отворившиеся двери гостиной вплыл наш солидный посетитель (выше среднего роста, широкий в кости мужик), чинно раскланялся с завучихой и двинулся в нашу сторону под руководством горничной.

– С другой стороны, – Маруся слегка приподняла брови, – если ты напишешь пару десятков картин, которые можно будет продать хоть вполовину столь же удачно, как аукционные, это само по себе интересно. Плюс кое-какое приданое от государыни всё-таки будет.

Я посмотрела на Марусю со смесью скепсиса и зарождающегося опасения:

– Только не накаркай, прошу тебя…

В качестве жениха господин Бирюков нравился мне не очень. Во-первых, он был довольно возрастной – голова совершенно седая. Во-вторых, вот эта его прижимистость сразу отталкивала. Я, по правде говоря, привыкла к Баграровской щедрости, а этот каждый раз считать будет да выгадывать. Я с ужасом осознала, что на полном серьёзе анализирую перспективу стать госпожой Бирюковой, и потрясла головой.

– Вполне возможно, у него есть сын… – «порадовала» меня Маруся.

И тут гость остановился у нашего диванчика.

– Присаживайтесь, господин Бирюков, – на правах хозяйки кивнула я ему. – Чему обязана?

Бирюков цепко ухватился за спинку стула, не торопясь, однако, садиться.

– Я бы попросил вас, Мария, уделить мне четверть часа или около того вашего драгоценного времени для приватного разговора.

– Не беспокойтесь, это именно приватный формат. Разговор у нас пойдёт, я так понимаю, деловой – а барышня Рокотова является моей поверенной. Можете говорить смело. Также прошу вас обойтись без длинных вступлений. Вполне вероятно, что скоро прибудут ещё посетители.

Марусина фамилия заставила его присмотреться к ней куда внимательнее, чем первоначально. Затем он слегка кивнул:

– Н-ну-с, хорошо, – он разместился напротив нас в широком кресле и прислонил к подлокотнику тяжёлую трость. – Итак, барышни, касательно цели моего визита. Я хотел бы заказать портрет.

– Портрет? – удивилась я. – Ваш?

– Нет-нет! Моей покойной супруги. Такое возможно? – Бирюков извлёк из нагрудного кармана плоский кожаный кошелёк, а из него – фотографию, размером примерно с ладонь.

– Сочувствую вашей утрате.

Он слегка нахмурился и склонил голову:

– Благодарю за тёплые слова. Три года я держал траур по ней, и теперь мне хотелось бы…

– Увековечить её память? – подсказала Маруся.

– Да.

– Что ж, – я ещё раз взглянула на карточку, – тогда первый вопрос. Принципиальный. Вы видели, в какой манере выполнены мои последние работы – вы хотите такой же портрет?

Про магическое наполнение я уточнять, ясное дело, не собиралась, но в точечном стиле упрессовывать ману мне проще всего. Да и воронки-накопители к ним удачнее всего крепятся.

– Да. Хорошая манера, хоть и слегка непривычная. Словно свет из них идёт. Пусть также будет.

М-м, а господин Бирюков не лыком шит – имеет, очевидно, некоторую склонность к восприятию истинного вида вещей. Возможно, это ему и в делах способствует. Однако вслух я на эту тему рассуждать не стала.

– Размер? Наверное, побольше, чем фотография?

Господин Бирюков изобразил руками довольно обширное полотно. И уточнил, что хотел бы иметь портрет, написанный маслом или чем-то столь же долговечным. Так-так. Мы с Марусей переглянулись.

– Итак, если общие вопросы утрясены, – сухо подвела итог она, – осталось договориться о стоимости заказа, и можно будет начинать работу над портретом.

– Назовите вашу цену, – сурово предложил Бирюков.

– Нет уж, – я откинулась на спинку дивана. – Вы назовите цену. И если она будет справедливой, я соглашусь заключить с вами договор. Если же нет – разойдёмся каждый при своём. Заняться мне есть чем. Великая княжна Софья попросила меня нарисовать несколько пейзажей для украшения личных покоев императорской семьи в Зимнем дворце.

Над нашим кружком повисла напряжённая тишина. Бирюков явно боролся сам с собой. Прижимистость хотела поставить ценник пониже, а рассудочность, в свою очередь опасалась, как бы я не отказалась. Губы его подрагивали и вообще, лицо он удерживал с трудом.

– Триста тысяч.

Маруся расширившимися глазами посмотрела сперва на него, потом на меня…

– Двести семьдесят пять, – согласилась я. Надо же вознаградить человека за честность. – Только уж холст и раму по желаемому размеру сразу доставьте. Мне, как вы понимаете, это затруднительно. Теперь вот что. Обратитесь в дирекцию гимназии и объясните им ситуацию. Попросите личный счёт воспитанницы для помещения туда денежных средств. Только… сумму вы им скажете другую.

Бирюков оглянулся через плечо на завучиху и спросил, понизив голос:

– Какую же?

– Десять тысяч. Думаю, этого будет довольно. Их вы и положите на счёт. Остальные двести шестьдесят пять принесёте в следующее воскресенье. Возьмёте с собой саквояжик, не думаю, что вас досматривать станут.

Бирюков смотрел на меня с недоумением:

– Да куда ж, барышня, вы их прятать станете?

– А не переживайте, это уж будет наша печаль.

– Не вышло бы скандала…

– Не выйдет, не беспокойтесь. Да и нет в этом ничего преступного. Просто хочу иметь возможность распоряжаться заработанными деньгами, не подавая для этого особых прошений. Договорились? – я подала Бирюкову руку, и он, поражённо покрутив головой, её пожал. И сразу успокоился, потому как убеждающее воздействие через непосредственный контакт получается быстрее и прочнее. – Когда холст ждать, господин заказчик?

– Завтра с утра переговорю с вашей директоршей, да к вечеру и пришлю.

– Вот и отлично, я сразу и работать начну. Месяца на два рассчитывайте, вряд ли быстрее получится.

От входной двери снова семенила горничная. К нам!

– Кто, Томочка?

– Кумушка к вам пришла, – полушёпотом, стреляя глазами на солидного гостя и словно извиняясь перед ним, сообщила Тома.

Гость понял, что пора и честь знать и откланялся, а я пошла заниматься обычным каждодневным целительским трудом.

КОГДА БАТЮШКА ЛУЧШЕ ЗНАЕТ, ЧТО ДЕЛАТЬ

Перед самым обедом Тамара снова примчалась и попросила меня выйти.

– Только, барышня, сразу уж тепло оденьтесь.

– Это для чего? – не поняла я.

– Так Степаныч не пустил их. Надежда Генриховна сильно больных не велит пускать, боится эту… пид е мию. Так она не уходит, на коленочки за воротами падает. Вы хоть выдьте да издалека-то помаячьте.

Ну, если целительства толком нет, а доктора уповают только на таблетки – будешь тут «пидемию» бояться. Я вздохнула:

– Не переживайте, помаячу.

Я автоматически проверила под манжетой ряд обработанных браслетиков и пошла.

Степаныч воевал с женщиной, падающей ему в ноги и цепляющейся за шинель и дворнический фартук:

– Сказано тебе: не положено! Занесёшь свою лихоманку, а тута девочек цельный дом! Они тебе чем виноваты⁈

Женщина рыдала и заламывала руки.

– Дядь Степаныч…

От моего голоса дворник аж подпрыгнул и начал костерить уже меня, что, дескать, не положено, и что случится, если эти все болящие ему свои болячки прицепят, а у него шестеро детей, кормить надо…

– Шестеро детей! – восхитилась я. – Степаныч, ты не бойся. Дай-ка я тебе верёвочку намоленную привяжу, тебя Боженька защитит…

Женщина перестала хватать его за полы и только всхлипывала, сидя на коленках прямо на тротуаре. Степаныч же смотрел на меня, как на блаженную, в некотором оцепенении. Я сняла из-под рукава верёвочку и привязала ему на левое запястье – еле-еле хватило, эка кость широкая у мужика!

– Вот. Ты не снимай, никакая хворь тебя не возьмёт. А будут ещё сильно болящие приходить – пусть гулянье ждут, у заборчика, я выходить буду.

Степаныч кивнул как замороженный – и чего он, я же ни капельки никакого внушения ему не делала?

– Твой ребёнок где? – спросила я женщину.

– Не ребёнок! Мама! Мама у меня…

Я выглянула из ворот и увидела в сторонке инвалидное кресло, всё укутанное одеялами.

– Барышня, не положено… – неуверенно сказал Степаныч.

– Знаю, Степаныч. Но иногда надо делать и что не положено.

Я подошла к креслу в котором, казалось, спала очень пожилая бабулька. То, что она спит, а не отошла, пока мы тут разговоры разговаривали, было понятно по шумному, но слабому дыханию. И по тому, что трясло её, как осинку. Я вздохнула. Оглянулась на женщину.

– Руку дай.

Она суетливо выпростала из одеял тоненькую кисть с прозрачной, почти пергаментной кожей.

– Да свою руку дай! Кровью ведь кашляешь? – я завязала ей верёвочку. – Молись чаще, поняла? И не просто читай – пой. Кашляешь – всё равно пой. Через кашель пой. Любые молитвы, какие знаешь.

Взрослых целить сложнее. Тут одной заплаткой не отделаешься, и приток энергии нужен был сильнее. А молитвенное пение поднимало концентрацию маны сразу минимум на порядок.

– Нет, мало будет. Дай вторую руку. И не снимай верёвочки, поняла?

– А мама?

– И маме завяжем. Чтобы спокойно ушла. Чего ты на меня таращишься? Боженька её зовёт, ты не слышишь, что ли? К батюшке беги, он тебе лучше скажет, что с матушкой делать… Езжайте с Богом.

Я поправила одеяло. Сухонькая ручка вдруг потянулась, сжала мне пальцы:

– Спасибо, деточка… Дай Бог тебе счастья…

– Барышня, заругают! – позвал от калитки Степаныч.

Ну и заругают. Что теперь?

07. ИСКУССТВО И СПОРТ

КТО СКАЗАЛ, ЧТО ПО ПОНЕДЕЛЬНИКАМ ДОЛЖНО БЫТЬ ЛЕГКО?

Пятое ноября.

То, что у господина Бирюкова удачно прошло собеседование с дирекцией, я поняла из того простого факта, что Ефимыч притащил в учебку здоровенный мольберт-треножник, а следом – подготовленный холст. Я лично не исключаю, что бывший купец (и по-прежнему удачливый делец) заручился для успешности реализации своего замысла поддержкой неких менее деловых, но более именитых покровителей.

После обеда директриса достаточно пришла в себя и примирилась с ситуацией, чтобы вызвать меня и приветливо побеседовать относительно того, что мне «дозволяется» работать над портретом «из уважения к памяти».

У меня было некоторое подозрение, что как только о сделке станет известно, появятся ещё желающие обзавестись модной картиной (пусть даже под видом уважения к памяти), и тянуть с портретом два месяца я, на самом деле, не собиралась. Но тут уж, выражаясь словами Баграра, как попрёт.

Ещё одной новостью, взбудоражившей старшую часть гимназии, стало известие о выезде третьего и четвёртого отделений в ближайшее воскресенье на осенние военно-спортивные соревнования к артиллеристам. В смысле – в высшее командное артиллерийское училище.

– Если бы нас пригласили в морскую академию, – многозначительно сказала мне Маруся, – это можно было бы рассматривать как ответный визит вежливости. Но поскольку нас туда не пригласили, мы с тобой расценим это как жест предусмотрительности некой небезызвестной нам семьи.

– Предосторожности, – кисло пробормотала я.

– И предосторожности, конечно. А как же.

ГОСПОЖА БИРЮКОВА

Вечером я решилась взяться за портрет. На фотографии госпожа Бирюкова была молодой полноватой женщиной с мягкими чертами лица. Почему она ушла так рано? Или муж хотел сохранить её в памяти именно такой – молодой? Какой она была на самом деле?

Я так долго вглядывалась в её лицо, что мне показалось, будто женщина кивает и говорит мне что-то.

– Маша… Маша!

Я вскинулась, выныривая из странного, почти наведённого состояния. Маруся смотрела не меня тревожно.

– Я всё понимаю, сорок минут смотреть на фотографию, проникаться образом и тому подобное. Но когда ты начала бормотать…

– Спасибо. Это было очень своевременно.

– Всегда пожалуйста, – иронично ответила Маруся.

Да, мне было немного не по себе. Зато я теперь знала, как нужно нарисовать эту женщину.

КУМУШКИ-ГОЛУБУШКИ

Воскресенье, одиннадцатое ноября.

Не успели мы после завтрака устроиться в цветочной гостиной, как за мной пришла горничная с известием, что ко мне пришла кума. «Кумой» оказалась тётя Таня. Я сперва обрадовалась, а потом испугалась:

– Что⁈ Хуже стало?

– Что ты, что ты, Машенька! Наоборот! Порозовел, щёчки наел. Я вот к тебе с благодарностью и с гостинцем, – она сунула мне коробку шоколадных конфет и, видя моё лицо, попросила: – Возьми, не обижай…

– Спасибо. Я просто думаю – дорого для вас.

– Так ведь за ради жизни, – тётя Таня посмотрела на меня своими светло-серыми, прозрачными глазами, – это капелька малая.

В носу у меня защипало.

– Как ваши ноги? Не болят?

– У! – оживилась она. – Летаю!

– А я вот хотела шарфики отдать, да не знаю кому. Может, вы найдёте, кому пристроить? Не век же им лежать! Они тоже с молитвой были связаны.

– Найду, найду, милая! Пристрою!

Я сбегала в спальню, достала из комода два давно уж заготовленных шарфа. Тётя Таня, увидев их, заохала, засуетилась, откуда ни возьмись вытащила авоську:

– Поди в больницу-то снесу, да? Узн а ю там, кому похуже…

– Их, если что, передавать можно. Не знаю уж, сколько они проработают, но года два-то…

Тут я поняла, что болтаю лишнее и осеклась.

– Ладно, пойду я, Машенька, – тётя Таня поднялась. – Спасибо тебе, родная! Дай Бог здоровья и жениха хорошего!

Вот это последнее было внезапно. Все хотят, чтобы девушки поскорее вышли замуж. За хорошего, естественно.

Я вернулась в наш с Марусей облюбованный уголок, размышляя о женихах, о здоровье и о малых капельках. И тут (ни раньше, ни позже!) явился Бирюков.

ВОТ ГОЛОВА ДРАКОНА…

Да. Мне лично со стороны наша компания напоминала встречу двух сторон, в процессе которой голову дракона меняют на руку принцессы. Бирюков сел, прикрывая чемоданчик от завучихи своей широкой спиной, расстегнул замочки. Если бы он знал, что мы давно уже укутаны плотной тенью, наверное, так бы не нервничал – но не могла же я его посвятить в такие тонкости!

На стол легли две толстеньких пачки тысячных купюр, перетянутых полосатыми бумажками с гербовыми печатями. И ещё по отдельности: пятитысячная красненькая и шесть бумажек чуть более крупного формата, десятитысячных. Я совершенно дурацким образом растолкала деньги по карманам.

– Я начала работу над портретом вашей покойной супруги. Должна предупредить, что композиционно картина будет отличаться от фотографии.

Он настороженно замер:

– Но лицо-то похоже будет?

– Безусловно! Портретное сходство сохранится, а как же иначе!

– Тогда можете менять ваши композиции как вам угодно. Это не страшно.

Ну, вот и славно.

– Пригласить вас посмотреть на промежуточный результат я, к сожалению, не могу, сами понимаете, допуск во внутренние помещения гимназии строго ограничен, – Бирюков кивнул. – Но если вы оставите телефон секретаря, я попрошу, чтобы ему позвонили, если я завершу работу раньше.

– Конечно. Возьмите визитную карточку.

На этой положительной ноте мы разошлись каждый в свою сторону. Денежки перекочевали в мой комод, и это было лишним поводом показать Марусе наложение «тени» и «безразличия».

Маруся немного хмурилась:

– Маш, тебе не кажется, что есть в этом что-то…

– Противозаконное? – усмехнулась я.

– Да нет… Противозаконного я здесь ничего не нахожу. Но… Неправильное, что ли?

– Это у тебя такое чувство из-за скрытности. На самом деле, я выполняю работу, получаю за неё деньги. Я и налоги заплачу при случае, но позже, когда получу самостоятельность – иначе ты представляешь, какая скандальная история вокруг всего этого развернётся?

– Мда, пожалуй. Слушай, это же очень солидные деньги. У тебя есть какие-то конкретные планы?

– Есть, на самом деле. И подозреваю, что для моей цели этих тысяч будет, наверное, маловато.

– Даже так?

Я провела пальцем по шее дугу, изображая оправу.

– А-а, ты хочешь восстановить утраченные камни?

– Лучшего применения денег лично для себя я придумать не могу. Риталид держит ману. Но ты не представляешь, насколько это более мощный аккумулятор, когда он в сборе с камнями!

– Нужны именно драгоценные?

Я задвинула ящик комода и плюхнулась на кровать, покачиваясь на пружинах.

– Знаешь, меня несколько озадачили два виденные мной артефакта. Судя про всему, местная магическая школа сильно отличается от той, в традициях которой я училась. Оба раза на поверхность непрозрачного камня был нанесён рельеф, к которому и были привязаны магические формулы. Мы же работаем с сам о й структурой камня. С мутными и непрозрачными камнями это малоэффективно. Нужны чистые – это аксиома.

– И они, я так понимаю, тоже разные?

– Коне-ечно! В дикий, неогранённый камень – алмаз, например, который только что из земли выковыряли – проще всего впихнуть сырую же ману. В шлифованный её входит уже больше, за счёт повышения упорядоченности. А вот если камень хорошо огранён, это позволяет работать с заготовками формул и сложными структурами или даже сразу настроить его на генерацию определённой волны – скажем, исцеляющей.

– Это то, что ты делаешь с бусинками для браслетиков?

– Именно. И если ты заметила, все они прозрачные.

– Цвет неважен?

– Совершенно. Главное – чистота. Почему мутные и непрозрачные камни подходят хуже, я не вполне могу объяснить. Также не годятся камешки, трансформированные из других материалов.

– Это как – трансформированные?

– Хотелось бы сказать, что очень просто, но на самом деле, довольно сложно. Это магия перестройки внутренних структур материи, очень энергоёмкая и кропотливая. Но если маны и времени навалом, можно заняться. Меня когда в больницу поместили, я проснулась и постеснялась зубную щётку попросить.

– И что – сделала? – восторженно удивилась Маруся.

– Ага. Из хлебной корочки.

– Покажи⁈

Я заглянула в комод:

– Да вот. Обыкновенная щётка.

Маруся дотошно оглядела объект.

– Не знаешь – не догадаешься ведь!

– Ну, да.

– Но ты говоришь, трансформированные не годятся? А почему?

– Вот этого я не знаю. Совсем плохо энергию берут, и рассеивается она очень быстро, как сквозь решето.

– М-м-м, жаль, – Маруся прикусила губу и вытянула оправу из-под воротника.

Маг из Маруси был пока аховый. Наши упорные тренировки, подкреплённые регулярными тайными полётами на остров, давали свои плоды. По крайней мере, её ментальный план постепенно переставал походить на дуршлаг. Она научилась собирать ману по крошкам, хотя до полного самостоятельного поддержания было ещё далеко, и необходимость постоянного ношения риталидовой оправы никак не отступала. Мы даже на тот бал-распродажу Марусе её надели. Правда, на ногу, но иначе она даже стояла с трудом.

Сейчас она пыталась рассмотреть оправу, не снимая и отчаянно кося глазами.

– Не могу сказать тебе, сколько будет стоить всё колье, даже приблизительно. Но этой суммы едва ли хватит на средний камушек. Может, на пару мелких…

– Значит, буду работать усерднее, – усмехнулась я. – А потом, если бы у меня хотя бы один камешек был! Пусть даже и маленький! Ты знаешь, по энергоёмкости он насколько вместительнее стекла? Наверное, с десяток таких комодов, стеклянными бусинками набитых, нужно.

– На один небольшой камешек?

– Ага.

– Мощно!

– Это, матушка моя, уже серьёзные масштабы. Теперь ты представляешь, с какой силой меня шарахнули, что они выгорели все… Я поэтому и не стала замену искать. Можно же было стекляшки вставить – пусть даже самые дешёвые, лишь бы прозрачные – но это к мастеру надо обращаться, который бы взялся. А смысл? Браслетиков у меня и так пара десятков всегда. Да и переделывать колье потом не хочется.

– Мда, – согласилась Маруся, – особенно если в этом колье в свет выйти. Это только в гимназии можно с бижутерией на шее красоваться. А в общество – не комильфо, лучше уж с ниткой жемчуга, пусть тоненькая, зато настоящая…

А после обеда мы поехали к артиллеристам.

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ГДЕ-ТО

Оперативный отдел тайного городского магоуправления города Заранск.

Мужчина бегло просмотрел стопу возвышающихся передним папок. Когда же воскресенье перестало быть выходным днём? Эдак и вовсе забудешь, как жена выглядит. Верно говорят: штат расширять надо, иначе завалит совсем. И смело можно поспорить, что притащат ещё, как бы не столько же.

Дверь с лёгким стуком отворилась и показался руководитель оперативного отдела:

– Иван Семёнович, посмотрите материалы. Вам может быть интересно.

Вот! Чисто накаркал!

Начальник взял бумаги, пролистал. Резко вернулся к первой странице и начал перечитывать, темнея лицом.

– Это что такое? – подчинённый вытянулся во фрунт и хотел что-то ответить, но не успел. – ЧТО ЭТО ТАКОЕ, Я СПРАШИВАЮ??? Эпизоду три недели! Благотворительный бал прошёл – с участием ВЕЛИКОЙ КНЯЖНЫ! А если бы с ней эдакая гадость приключилась? Вы вообще представляете себе?.. – он рванул ворот ставшего душным мундира.

– Виноват, ваше высокоблагородие! Эпизод изначально проходил как независимый. У них и фамилия другая, никто их с родственницей-гимназисткой не сопоставил…

Начальник прошёл к столу, налил стакан воды из хрустального графина, выпил залпом:

– Так. По порядку. Садись и рассказывай.

– Наше ведомство вообще первоначально не привлекалось. В пятницу, за день до благотворительных вечеров, наши шерстили по сводкам всё странное – и на них случайно наткнулись. Муж и жена Сотейниковы, поражены странной стремительно развивающейся болезнью неизвестной природы. Первый же доктор, к которому они обратились, вызвал экстренную бригаду, которая перевезла их в закрытый бокс инфекционной больницы.

– В тяжёлое, полагаю?

– Верно. Видели бы вы их…

– Так, давай без особых подробностей. Почему решили, что это наши клиенты?

– Один из дежурных врачей приписал на листе предварительного диагноза, что отмечается очевидная связь между состоянием и словами или действиями больных.

– И какие же?

– В первую очередь это проявилось на мужчине. Он попросил выдать ему бумагу и карандаш, а также пригласить полицейского инспектора. Пока с приглашением замедлилось, он написал четыре листа признательных показаний, затем потребовал священника и исповедался, после чего состояние его значительно улучшилось. Супруга же говорить со священником отказалась, кричала бессвязное. Всё, что персонал смог разобрать: «Моё!» – да: «Не отдам!» И в продолжение короткого времени впала в состояние бреда, за которым последовала кома. Не помогло даже вмешательство магов-врачевателей, только агонию протянули.

– Так она что же – преставилась?

– Да, утром двадцать восьмого октября.

– А этот?

– Жив. Не особо здоров, но сейчас далеко не так страшен, как в тот момент, когда я его впервые увидел. Струпья сошли, ни нарывов, ни гнойных язв. Сотрудничает со следствием. И с каждым разом выходит с немного улучшившимся самочувствием.

– Так-так. Явно наш клиент. Ну, и в чём он там накаялся?

Подчинённый немного приосанился.

– Прежде всего, совершил признание касательно того, что имеет отношение к делу заговора против императорского инспектора графа Рокотова с последующим его убийством.

– И чем ему инспектор не угодил?

– Так это его родной брат. А фамилии разные, потому как Рокотов государем пожалован наследственным дворянством с присвоением новой фамилии – за особые заслуги. Я когда эти признательные читал, на фамилию наткнулся – у меня сразу в голове и щёлкнуло, что видел её – в отчёте по девице Мухиной. Очень уж быстро она подружилась с Марией Рокотовой, дочерью того самого погибшего.

– Так, не перескакивай пока. И что Сотейников?

– За некую мзду перерисовал злоумышленникам план дома и устройство кабинета, помимо прочего надеясь на последующую корысть – по смерти брата по закону был объявлен управителем его имущества до совершеннолетия дочери. Подробности признания он уж устно при мне высказывал, мы ради ускорения процесса следственного дознавателя с собой привезли, так вместе с ним и присутствовали, как свидетели. И в растратах совершённых этот Каин каялся, и в сокрытии драгоценностей покойной супруги графа Рокотова.

– Так. Это всё уже проза жизни – деньги, цацки, материальный интерес. Нас волнует что? Непонятные магические брожения вокруг императорской гимназии. Тут ещё Рокотова эта…

– Иван Семёнович, я тут дело её отца поднял. Любопытный был человек. Пока в Якутии золотодобывающую банду ковырял, неоднократно посещал местных шаманов, в подробностях интересовался их деятельностью.

– И дочь с собой брал? – живо уточнил начальник.

– По свидетельствам, он её вообще далеко от себя не отпускал, всё боялся, что похитят. Выходит – да, брал.

Начальник поднялся и прошёлся из угла в угол, заставляя подчинённого поворачивать вслед за собой голову.

– А не Рокотова ли всю эту кашу крутит?

– Сомнительно. Сколько они в той Якутии пробыли…

– И сколько?

– Четыре года.

– Четыре года! Да за это время можно, брат, такого набраться! Может, он и по шаманам ездил – учителей дочке подыскивал? Если девочка талантливая…

– Так может, вызвать её на беседу – да к нам?

– Можно было бы… – Иван Семёнович снова прошёлся по кабинету и остановился напротив окна, задумчиво глядя на по-осеннему серую реку, – … было бы, если бы не эти невнятные телодвижения вокруг императорской семьи. А что, если девочка уже завербована? Там, в Якутии, вокруг золота знаешь сколько желающих приобщиться топчется? Ого-го! И япошки, и бриташки, и китаёзы. Бриташки особенно мерзопакостны. Может, не так ухищрены в магии, но по части нам подгадить всем фору дадут…

08. ВОТ ТАКОЙ ВЫЕЗД ПОЛУЧИЛСЯ

НА СОРЕВНОВАНИИ

По дороге меня просветили, что это мероприятие вовсе не такое камерное, как я себе вообразила. Артиллерия по-прежнему считалась богом войны, здесь учились многие отпрыски аристократических кланов и даже кое-кто из самого верхнего эшелона элиты. На подобные мероприятия обязательно приезжала родня – посмотреть, как молодёжь себя показывает (и как смотрится в сравнении с другими).

– Так что сегодня встретиться могут всякие, – предупредила меня Маруся. – В том числе очень нелицеприятные.

– Ты, главное, помни: держи себя в руках, огненными шарами не кидайся и никаких формул не произноси, даже про себя, – не осталась в долгу я. – Остальное как-нибудь переживём.

Автобусы гимназии чинно въехали на площадку, и местный распорядитель замахал флажками, указывая им место на парковке среди самых дорогих машин. Я удивилась, а Маруся усмехнулась:

– Императорский герб на двух бортах. Хотела бы я посмотреть на того, кто выскажет своё недовольство таким соседством!

Действительно.

Вопреки моим ожиданиям, всё происходило не на улице, а в огромном крытом комплексе. Внутри было тепло. Мы оставили вещи в обширном гардеробе, похожем на театральный, а дальше стало понятно, почему сегодня с нами гораздо больше классных дам, чем даже классов – собственно, здесь присутствовали все воспитательницы, кроме двух дежурящих на первом и втором отделении. Соревнования будут происходить по разным видам… э-э-э… спорта? В общем, по разным категориям, и в кои-то веки воспитанницам предоставлялся самостоятельный выбор: куда пойти и на что посмотреть.

– Я бы с удовольствием посмотрела на котиков, – вдруг сказала Анечка. – Или хотя бы на буфет.

После эпизода с отказом от балетной подготовки, на Анечку периодически нападал дух бунтарства. Иногда как сейчас – бессмысленный и беспощадный.

– Пошли с нами на футбол! – подхватила её под руку староста Шурочка, не дожидаясь, пока кто-нибудь из класснух закипит. – Поглазеем на толпу бегающих парней.

– А буфет нам потом покажут, не переживай, – поддержала подругу Соня, вцепляясь в Анечкин локоть с другой стороны.

Мы с Марусей переглянулись:

– Это, кажется, связано с мячом и ногами, – наморщила лоб она, – извини, я не сильна в мужских видах спорта.

– Мне, в сущности, всё равно.

– Мне тоже… – и мы потянулись вслед за девчонками.

Ну, допустим, футбол.

Вокруг большого прямоугольника поля внушительным овальным амфитеатром возвышались трибуны. Нас усадили на ряд, позади которого шла довольно широкая дорожка – должно быть, опять для того, чтоб никто бесконтрольно ни с кем не знакомился.

По полю бегала целая куча парней в футболках и трусах. Зрелище, с учётом строгости местных нравов, вроде бы даже вызывающее, но никто в обморок не падал – значит, здесь можно. На построении я не удосужилась их посчитать, и теперь синие и красные пятна прям-таки рябили у меня перед глазами.

– Итак, дамы, за кого болеть будем? – азартно спросила Шура.

– Предлагаю за тех, кто победит, – выступила с оригинальной мыслью Соня. – А что? Самая верная стратегия.

– Ну, нет! – возразила Анечка. – Это неспортивно. Давайте выберем кого-нибудь и будем болеть за них насмерть, даже если их в лепёшку растопчут.

Они начали обсуждать, в какой команде молодёжь каких кланов бегает, и ст о ит ли за них болеть вообще, а я внезапно потеряла нить разговора. Да я вообще перестала их слышать, потому что внезапно поняла, что синим подыгрывает маг! Он сидел где-то совсем рядом, и проходящая направленная волна маны в этом скудном на магию мире произвела на меня такой эффект, что я поняла чувства Баграра, когда у него шерсть на загривке вставала дыбом.

Я полуобернулась к Марусе и улыбнулась:

– Смотри на меня и разговаривай.

– Что случилось?

– Очень близко маг, и я пытаюсь понять – кто он.

– Где-то позади нас?

– Кажется, да. Я почувствовала движение энергии.

– Ну, тогда давай я в двух словах опишу тебе, кто выше нас по сектору.

Пока происходил мини-экскурс в близсидящие клано-родовые кучки, маг нашёлся – в четвёртой ложе. Парень в тёмном мундире, обыкновенный во всех отношениях, если бы не длинные каштановые волосы, собранные в хвост. Такие мужские причёски здесь редкость, дядьки в основном короткостриженные.

Он следил за полем со скучающим лицом, но взгляд был слишком уж сосредоточенным. Вот оно! Узконаправленная волна маны прошла, и игрок в красном подскользнулся, потеряв мяч. Девчонки с досадой выдохнули: «Н-н-н!» На ледышке подскользнулся, между прочим, так-так… Маг-стихийник, говорите? Или нет?

– А что, за которых мы там решили болеть?

– За красных, – с похвальным равнодушием сообщила Маруся.

Ах, за красных…

Если я выставлю щит, это же должно быть слишком очевидно, так? Тогда мы будем точечно…

– Всё, – сказала Маруся, – разворачиваемся, а то Домна уже готовится молнии метать.

Да и ладно. Мне теперь туда смотреть не надо. Мне можно и вовсе не смотреть.

ЧЕСТНО СКАЗАТЬ, ХУЛИГАНСТВО…