Текст книги "Провалы (СИ)"

Автор книги: Ольга Птицева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– А отец вместо этого взял новый проект. Еще один дом. В нашем же квартале. Мать была в ярости. Они тогда чуть не развелись – единственный раз за всю жизнь. Кричала: ребенок пропал, тебе плевать, ты свои стены важнее семьи ставишь, а отец ей даже толком не отвечал, сидел за чертежами до ночи.

На кухне стало тихо. Только холодильник гудел, и за стеной у соседей бубнил телевизор.

– Я всегда считал, что мать была права. Что отец – упрямый, глухой, зацикленный на работе. – Виктор помолчал. – А теперь думаю: может, он этой работой своей пытался что-то изменить?

Тяжесть Виктора стала неподъемной – такой, что у Сони онемели плечи. Она задвигала ими, пытаясь разогнать кровь, сказала:

– Егор, проверь девяносто второй год. Рядом с Сыромятнической. Была ли стройка после пропажи мальчика?

Егор склонился над ноутбуком. Ника смотрела через его плечо.

– Есть, – сказал Егор. – ПРВ-82, корпус четырнадцать. Закладка фундамента – март девяносто третьего. Адрес – Нижняя Сыромятническая, 1.

– А пропажи до этого? – спросила Ника.

Егор полез обратно в архив. Листал, листал. Остановился.

– Девяносто первый год. Сыромятническая. Пропала женщина, сорок три года, вышла выгуливать собаку. Собаку нашли, женщину – нет.

– Как та девушка с лабрадором, – тихо сказала Соня.

– Как та девушка с лабрадором, – подтвердил Егор.

Он листал дальше. Красные точки «гиблых мест» одна за другой совпадали с синими точками строек. Бирюлево: пропажи в восьмидесятом – стройка ПРВ-82 в восемьдесят втором. Марьино: пропажа в восемьдесят первом – стройка в восемьдесят третьем. Люблино: пропажа в восемьдесят седьмом – стройка в восемьдесят девятом. У Сони захолодело в животе.

– Дома строили после того, как люди начинали пропадать, – сказал Егор. Голос у него был непривычно тихий. – Каждый раз.

От него отскакивали и тихонько звенели в воздухе маленькие кругленькие бусины чистого азарта, почти радости, будто он долго собирал пазл и наконец увидел цельную картинку.

– Эти дома как заплатки, – сказала Ника. – Дыра появляется, и кто-то ставит заплатку.

Все посмотрели на Виктора. Он стоял на пороге балкона, одной ногой внутри, другой – снаружи. Лицо ничего не выражало. Но Соня чувствовала, как внутри него медленно переворачивается плита и тяжело, со скрежетом сдвигается с места.

– Отец, – наконец сказал Виктор, – не строил дома.

Пауза.

– Он закрывал провалы…

Никто не ответил. Егор замер с пальцами над клавиатурой. Ника сидела с пугающе ровной спиной. Соня сжала чашку с остывшим чаем и боялась поднять на Виктора глаза.

– Дайте анкер, – прошептала Ника. – Без анкера не удержится.

Виктор зажег еще одну сигарету. Руки не дрожали. Только затянулся он с пугающей силой. Как воды хлебнул после долгого бега. Затяжка, выдох, затяжка. Дым уходил в августовскую ночь, и кухня пахла табаком, остывшим чаем и сыростью, как из глубокого подвала дома, который уже снесли. Вторая сигарета в руках Виктора догорела до фильтра, он затушил ее, убрал в мусорный пакет. Достал третью.

Тишина на кухне стала тяжелой. Произнесенные слова висели в воздухе вместе с дымом и не хотели рассеиваться. Егор сидел на полу с ноутбуком на коленях и молчал. Ника замерла на табуретке, прижав колени к груди. Соня стояла у стены и чувствовала их всех одновременно: Егоров азарт, уже остывший, свернувшийся в тугой комок тревоги; Никину сосредоточенную тишину, в которой что-то чуть слышно гудело; и Виктора – тяжелого, темного, стоящего спиной ко всем на пороге между квартирой и ночью.

– Давайте спать, – сказала Соня.

Егор поднял голову:

– Ты серьезно? Сейчас? Мы только что выяснили, что…

– Именно поэтому. Мы пьяные, уставшие и, если продолжим, начнем видеть связи там, где их нет. А утром еще звонить мифической Зинаиде Альбертовне…

Егор хотел возразить, но Ника положила ему руку на плечо. Он вздохнул и закрыл ноутбук.

– Ладно. Но подъем тогда в семь.

– В семь так в семь, – пообещала Соня. – Если сам в такую рань поднимешься.

Она раздала спальные места, радуясь возможности заняться чем-то простым и понятным. Егору досталось раскладное кресло в гостиной. Нике – диван, отгороженный в честь совместной ночевки ширмой. Виктору – кровать Ольги, если он, конечно, выйдет с балкона. Себе Соня взяла надувной матрас, расстелила его в гостиной, у окна, бросила сверху одеяло и подушки.

Ника молча ушла за ширму, забрав подушку и плед. Выглянула напоследок:

– Спокойной ночи. – Голос у нее был севший.

– Спокойной ночи, – ответила Соня.

Егор переоделся в футболку, которую притащил из дома, мятую, с анимешной мордочкой. Забрался в кресло, накрылся пледом до подбородка. Повозился, устраиваясь. Потом затих. Через минуту уже засопел. Только в шестнадцать лет можно узнать, что чей-то отец всю жизнь закрывал дыры в реальности, и через минуту уснуть. А вот Виктор все еще стоял на балконе. Соня видела его силуэт через балконную дверь – темный, неподвижный, с огоньком сигареты. Она подошла, хотела сказать: ложитесь, кровать застелена, но остановилась. Тихо прикрыла балконную дверь, чтобы сонная возня ему не мешала.

Надувной матрас прогнулся под Соней, холодный воздух внутри сдвинулся и расплылся по бокам. Егор был прав – никакой поддержки для поясницы. Соня легла на бок, подтянула колени к груди. Потолок над ней был низкий, с тонкой трещиной в углу – паутинной, почти невидимой. Соня зажмурилась, чтобы ее не видеть.

Из-за ширмы доносился тихий скрип – Ника устраивалась на диване. С балкона тянуло табачным дымом. В кресле Егор повернулся во сне, плед сполз, рука свесилась до пола. Соня лежала среди чужих людей в чужой квартире, на чужом надувном матрасе, и ей было так хорошо и так страшно, что она не могла определить, какое из этих чувств принадлежит ей, а какое она улавливает сквозь зыбкую дремоту.

Соня закрыла глаза. Думала, что будет лежать долго – перебирать в голове карты, точки и адреса, но усталость навалилась сразу, придавила к матрасу, и Соня провалилась в сон, не успев додумать ни одной мысли. Провалилась, и на секунду это слово показалось ей очень смешным.

Она открыла глаза.

Было еще темно. Не совсем – за шторой пробивался фонарный свет, рыжий и слабый. В кресле спал Егор. Плед сполз окончательно, обе руки раскинуты, рот приоткрыт. Во сне его лицо стало совсем детским: щеки округлились, лоб разгладился. Соне хотелось курить. Желание першило в горле – сглотнуть невозможно, оставить тоже. Она лежала и прислушивалась к себе. Крутила желание, как сигаретную пачку в руках. Свое? Чужое? Границу было не нащупать, она размылась – то ли от вина, то ли от усталости, то ли от того, что в этой квартире четыре человека дышали в темноте и их сны, тревоги и тела смешались в одно.

С кухни тянуло табаком. Значит, Виктор все-таки не лег.

Соня встала. Матрас чавкнул под ней. Егор не шевельнулся. Босые ноги на полу, линолеум прохладный, чуть липкий. Соня прошла через комнату и коридор. Заглянула в спальню: кровать Ольги осталась пустой, покрывало не тронуто. На кухне – темнота и тишина. Балконная дверь приоткрыта. Из щели сочился теплый воздух и дым. Соня шагнула ближе и посмотрела через стекло.

На балконе стоял Максим.

Серая футболка, в которой он всегда спал, – выцветшая, растянутая на вороте. Босые ноги на бетонном полу. Левая рука в кармане пижамных штанов. Правая – с сигаретой, локоть на перилах.

Соня перестала дышать. Он нашел ее. Приехал. Залез по пожарной лестнице, вскрыл балконную дверь, потому что Максим такой – он всегда получал то, чего ему хотелось. Он увидит чужие ботинки в прихожей, каску, надувной матрас. Скажет: ты ради этого сбежала, Сонька? Ради пьяных бредней на нищенской кухне твоей сестры? Ну ничего себе, я был о тебе лучшего мнения, детка.

Соня поняла, что думает слишком громко, и обхватила голову, чтобы не дать мыслям утечь прямо в уши Максима, но было поздно – он услышал и обернулся. Но не к Соне. К кому-то, кого не было видно из кухонного окна. Соня оперлась на подоконник, вытянула шею.

Ольга.

В клетчатой рубашке на голое тело. Распущенные волосы красивой волной опускаются на плечи и ниже. Лицо спокойное и мягкое. Она стояла рядом с Максимом, плечом к плечу, и гладила его по руке – медленно, от запястья к локтю и обратно. Кончиками пальцев. Максим не отстранялся. Стоял и смотрел на Ольгу, и на его лице было выражение, которого Соня не видела ни разу. Ни на свадьбе, ни в постели, ни когда она плакала и он брал ее лицо в ладони и говорил: ну, тише, тише, я тут. Нежность. Настоящая, голая, без единого слоя защиты. Как будто его наконец раздели до кожи – и под кожей оказался человек, которого Соня не знала.

Ольга потянулась и поцеловала его в краешек губ. Максим закрыл глаза.

Соня рванула дверь. Стекло задрожало, ручка впилась в ладонь, дверь ударилась о стену, и Соня шагнула через порог – холодный бетон обжег ступни. Ее не заметили. Ольга все так же впивалась губами в рот мужчины, стоявшего у перил. По подбородку у него потекла кровь – густая, черная в фонарном свете. Кровь стекала по шее, впитывалась в воротник рубашки. Вот только Максим ненавидел рубашки. И был он выше, и плечи у него были шире, и щеки, в которые Ольга вдавливала свои пальцы так, что побелела кожа, были подернуты легкой щетиной, а Максим уже десять лет как отращивал бороду. Соня помотала головой, прогоняя морок, и поняла, что это Виктор стоит перед Ольгой, обмякший, как дом, из которого вынули все анкеры.

Соня схватила Ольгу за волосы. Маленькая Соня расчесывала их сестре перед сном, если у той было благостное настроение, – осторожно и не дыша, чтобы не вырвать ни волосинки, а теперь Соня дернула со всей силы, поднявшейся со дна ее отчаяния. Ольга откинулась назад. Лицо – мокрое, красное, с кровью на губах и подбородке. А в руке у Сони остался клок волос: каждый волосок седой от корня до кончика. Соня открыла рот и закричала.

Подушка. Потолок. Трещина в углу.

Соня лежала на надувном матрасе, и сердце колотилось так, что она слышала пульс в ушах. Спина была мокрой. Футболка прилипла к лопаткам. Руки сжались в кулаки, и Соня не сразу смогла расслабить их. В кресле заворочался Егор. Промычал что-то, натянул плед обратно на плечо. Не проснулся.

Соня лежала и дышала. Вдох – четыре счета. Выдох – четыре счета. Вдох. Выдох. Потолок. Трещина. С кухни тянуло дымом, тонкая струйка ползла через приоткрытую балконную дверь, стелилась по потолку коридора, добиралась до комнаты. Соня уткнулась лицом в подушку. Дым тянулся и тянулся. Соня зажмурилась, стиснула зубы. Это просто дым. Просто сигарета. Просто Виктору не спится, бывает.

Соня почти заснула, но в последнюю секунду, когда еще можно было распознать запах, – она поняла, что дым был ментоловый. Плед полетел на пол. Соня подскочила – надувной матрас уехал из-под ног – и пошла на кухню. Балконная дверь была приоткрыта. Сладковатый дым тянулся оттуда. Соня осторожно заглянула через порожек. Балкон был пуст: перила, горшок из-под высохшей герани, жестяная банка. На перилах лежала и медленно тлела сигарета. Ольга часто оставляла их так, недокуренными, то там, то сям. Соня столько раз ругалась: ты дом подожжешь, дура.

Соня схватила сигарету, вдавила в жестяное дно банки. И держала так, пока та не погасла.

Карга старая

Егор торжественно жарил яичницу. Стоял у плиты подбоченившись и внимательно следил, как пузырится вылитый на раскаленное масло белок.

– Пожарил! – объявил он наконец, снимая сковородку с огня.

Ника поддела вилкой подгоревший край.

– Это называется карамелизация белка.

– Это называется «забыл убавить огонь».

Ника принесла из своей квартиры целый пакет черешни – темной и крупной – и теперь сидела на подоконнике, ела и выплевывала косточки через открытое окно во двор. Егор наблюдал за этим с нарастающим беспокойством.

– Жуткая антисанитария, – не выдержал он.

– Там же двор, – отмахнулась Ника. – Там голуби. Им понравится.

– Голуби не едят косточки вишни. В них содержится амигдалин, который при контакте с желудочным соком…

– Черешни, – перебила Ника. – Это черешня, не вишня.

– Амигдалин и в черешне, просто в меньшей концентрации…

– Егор, – попросила Соня, – ешь яичницу.

Она стояла у окна, держала кружку обеими руками и смотрела во двор. Велосипед у ограды никуда не делся за ночь. Рядом с ним сидел рыжий кот. Соня все ждала, что он подернется дымкой и станет прозрачным, но кот зевнул и юркнул в кусты сирени. На пороге кухни показался Виктор, налил себе кофе, выдержал напряженную паузу, потом сообщил:

– Зинаида Альбертовна работает сегодня до шести.

– Вы с ней говорили? – спросила Соня.

– Уточнил в регистратуре, или как у них там это называется?

– То есть она не подтвердила встречу.

– Но и не отказала.

Соня только головой покачала, сделала еще один глоток кофе.

– Где работает эта Зинаида Анатольевна? – спросил Егор с набитым ртом.

– Альбертовна, – поправил его Виктор. – В архиве. Тут рядом, буквально через два дома…

Соня поставила кружку на подоконник. Она приложила усилия, чтобы руки не тряслись, но Ника все равно покосилась на них с подозрением.

– Бывала я уже в одном архиве неподалеку… – сказала Соня.

– Кажется, опыт был не из приятных?

– Да, я просила выдать мне документы по делу Ольги, а одна старая карга меня выперла…

Виктор приподнял брови. Телефон лежал в нагрудном кармане его рубашки – до этого Соня думала, что так носят телефоны только отцы семейств, и то в дурацких ситкомах.

– А как звали ту старую каргу? – поинтересовался Виктор.

Соня взяла кружку обратно. Допила кофе до дна, хотя он уже остыл и стал горьким. Виктор не сводил внимательного взгляда.

– Она не представилась.

Егор обмакнул кусочек хлеба в растекшийся желток и отправил в рот.

– В любом случае, – подвел итог Виктор, – больше идти не к кому. Коль уж отец сумел продиктовать ее номер, то упускать такую зацепку нельзя. Если кто-то и знает про ПРВ-82 – это Зинаида Альбертовна.

Соня отправила пустую сковородку в раковину, залила водой. Вздохнула:

– Хорошо. Но предупреждаю сразу: если та карга окажется Зинаидой Альбертовной, я за себя не отвечаю.

***

До архива Соня шла, засунув кулаки в карманы длинного платья. Воздух вибрировал от ее нарастающего напряжения, и даже Егор притих, воздерживаясь от каких-либо научно-популярных экскурсов. Когда Виктор уверенно подвел их к дверям отделения МВД, Соня чертыхнулась, но не удивилась: не то чтобы ей сильно везло последние дни.

– Нам точно сюда? – уточнила Ника, с подозрением рассматривая табличку дежурной части.

Егор в ответ только присвистнул, а Виктор еще раз сверился с записями в телефоне и пожал плечами. Пришлось заходить – Соня пропустила их всех вперед, постояла немного, вскипая от раздражения, но тоже вошла, что ей еще оставалось? Их встретил все тот же запах старого дерева и влажной бумаги. Кудрявая девушка за стойкой нехотя оторвала взгляд от телефона, увидела Виктора и тут же приосанилась, форма на груди натянулась, еще чуть, и пуговки бы оторвались.

– Здрасьте, – залепетала она. – А вы по записи?

Виктор, кажется, смутился, откашлялся, ответил вопросом на вопрос:

– Зинаида Альбертовна у себя?

Девушка пригладила волосы, улыбнулась максимально обворожительно. За плечом Сони сдавленно захихикала Ника. Девушка зыркнула на нее и скривила губы.

– Без записи к Зинаиде Альбертовне не пускаю.

Но Соня решила ее не слушать. Она выскочила наружу, обогнула здание и толкнула дверь с табличкой «Архив», за которой в прошлый раз пряталась старая карга. Кабинет был точно таким же, каким она его запомнила: квадратным, с пыльными окнами и вялой геранью на них, с бумажными папками всюду, куда только падает взгляд. Они все так же кренились стопками, валялись на полу и громоздились на двух столах, за одним из которых сидела старая карга. Вязаный жилет поверх блузки, тугой пучок, очки с толстыми линзами. Листала бумаги, не поднимая головы.

– Зинаида Альбертовна, – утвердительно заключила Соня и скрестила руки на груди.

– Одну минуту, – отмахнулась та.

– Вы же меня помните, так?.. – угрожающе начала Соня.

Ей на плечо медленно опустилась тяжелая рука Виктора. Повисла пауза. Зинаида Альбертовна дочитала абзац, перевернула лист. Подняла на Соню совиные глаза, медленно растянула тонкие губы в подобии улыбки.

– Захарова-младшая.

– Немова, – поправила Соня. – Мы уже это обсуждали.

Зинаида Альбертовна с пронзительным любопытством осмотрела каждого вошедшего, от ее внимания у Сони заломило затылок.

– Документов у меня для вас нет, – сказала карга и вернулась к бумагам. – По-прежнему.

– Я не за документами, – сказала Соня.

– А за чем же?

– За объяснениями. В прошлый раз вы спрашивали меня про пазлы. Про антидепрессанты. Про то, чем занималась Ольга. Это не вопросы человека, который просто оформляет выписки. Вы проверяли меня. Я тогда не понимала зачем, теперь понимаю. Поэтому мы здесь.

Зинаида Альбертовна отложила папку. Посмотрела на Соню без выражения.

– Ваша сестра уехала, Софья Дмитриевна. Взрослый человек имеет право начать новую жизнь. Мне нечего добавить к тому, что я вам уже сказала.

Что-то внутри Сони щелкнуло, и в грудную клетку медленно полилась бурлящая лава.

– Моя сестра не уехала. И вы это знаете не хуже моего.

Зинаида Альбертовна сняла очки, протерла их вынутым из кармана платком, водрузила обратно на нос.

– Почему вы так решили?

Ладонь Виктора на Сонином плече легонько сжалась, Соня набрала побольше воздуха и выпалила:

– Чувствую. И не надо мне объяснять, что чувства к делу не пришьешь. Я знаю. Но я чувствую, что с Ольгой случилась настоящая беда. А вы знали это еще в прошлый раз, когда спрашивали меня про дебильные пазлы – поэтому и спрашивали. Не надо делать вид, что вы просто сотрудница архива

Зинаида Альбертовна смотрела, чуть склонив голову, будто та была тяжеловата для ее тонкой старческой шеи. Соня достала телефон. Открыла карту – красные точки гиблых мест, синие точки домов ПРВ-82, наложенные друг на друга, – и положила на стол перед каргой.

– Шестеро пропавших за последние недели. Все рядом с домом на Нижней Сыромятнической. Это среди актуальных поисков пропавших, а если смотреть глубже, то ниточка будет тянуться аж с восьмидесятых годов. Люди пропадают в гиблых местах, и следом на этих местах строят дома. Всегда одна серия – ПРВ-82. Дома, которые проектировал человек, назвавший ваше имя и номер телефона. Значит, вы знаете, что происходит. – Соня перевела дух, закончила уже мягче. – Мы почти разобрались. Помогите нам собрать цельную картину. Пожалуйста.

Зинаида Альбертовна посмотрела на карту. Выражение глаз, увеличенных линзами, стало цепким. Теперь Соня чувствовала два потока, бьющих от старой карги одновременно. Один привычный, усталый – раздражение человека, которого постоянно отвлекают от работы. И второй – острый, почти молодой, совсем не вязавшийся с первым. Любопытство. Оно просачивалось сквозь раздражение, как свет из-под плотно закрытой двери. Зинаида Альбертовна очень хотела, чтобы они ушли. И очень хотела, чтобы остались.

– Вы знаете, что я не выдумала это все, – сказала Соня тише. – Чувствую, что вы можете нам помочь.

Тишина. Зинаида Альбертовна, кажется, даже дышать перестала. Соня мысленно взмолилась, чтобы Егор выдержал эту паузу, не спугнул каргу неуместной шуткой. Или смешком. Или оглушительным чиханием. Но обошлось. Зинаида Альбертовна подняла сухой указательный палец и ткнула им в сторону Сони.

– Чувствуешь, значит? – протянула она. – Выходит, ты у нас эмпат.

Соня попятилась, спиной наткнулась на Виктора, но тот не отшатнулся. Зинаида Альбертовна медленно перевела палец на остальных: от Виктора к Егору, от Егора к Нике.

– Ну а вы кто у нас? – пробормотала карга себе под нос. – Обычно Провал собирает полную компанию.

В напряженной тишине Зинаида Альбертовна поднялась, обогнула стол и кивнула на дверь в дальнем углу кабинета:

– Пройдемте.

И они пошли, как глупые крысы за мальчиком с флейтой. Правда, вместо мальчика им выпала сухая и злобная старуха, которая с несвойственной ее летам резвостью скрылась за дверью. Там пряталась еще одна архивная комната, неожиданно большая после норы с геранью. Рассчитана она была человек на пять-шесть, не меньше: вдоль стен расположились запыленные столы. На одном засох цветок в горшке – стебель согнулся и прилип к краю. Другой был завален россыпью бумаг. Егор потянулся было поднять верхнюю страничку, но Ника перехватила его руку, покачала головой. Обжитым был только один стол – дальний, у окна. Его не было видно под папками и свернутыми в рулоны картами.

Соня огляделась. На стене за спиной Зинаиды Альбертовны висела групповая фотография – человек десять, все серьезные, в пальто и костюмах, снятые где-то на улице. В центре – женщина, которую Соня не сразу узнала: прямая спина, короткая стрижка, взгляд без очков – острый и спокойный. Молодая Зинаида Альбертовна смотрела в объектив так, будто знала секрет, скрытый от сторонних наблюдателей. Соня хотела рассмотреть остальных, найти среди них молодого отца Виктора, например, но Зинаида Альбертовна уже раскатывала на столе черно-белую карту, придавила углы двумя папками и солонкой, которая взялась непонятно откуда.

– Смотрите сюда, если уж решили поиграть в детективов.

Карта была старая, с пожелтевшими краями – район Лефортово, Соня узнала изгиб реки. Поверх топографической сетки от руки была нанесена паутина линий, и в центре – крестик с подписью: ПРВ-82, 1987. Рядом – столбик дат, некоторые обведены красным. Зинаида Альбертовна развернула вторую карту. Третью. Четвертую – они легли рядом и чуть внахлест, покрыв весь стол. Районы разные, годы разные: 1982, 1991, 2003, 2009, 2020. Но паутина на каждой была похожей, и в центре каждой – крестик.

– Вот центры, – Зинаида Альбертовна прошлась сухим пальцем по крестикам, не касаясь бумаги, – это и есть дома серии ПРВ-82. Тот человек, о котором вы сказали, Геннадий Петрович, да? Он строил их в местах, которым необходимо было укрепление.

Виктор стоял неподвижно. Соня заметила, что смотрит он не на карты, а на фотографию за спиной у Зинаиды Альбертовны.

– Провал – это не метафора, – продолжала та. – Это свищ в пространстве. Образуется там, где накапливается достаточно злобы, зависти и тоски. Человек проедает место, в котором живет. Медленно, как кислота. Десятилетиями. И в какой-то момент пространство не выдерживает и рвется.

– И туда попадают люди? – спросил Егор.

– Да, обычно те, чье состояние и так ослаблено. – Зинаида Альбертовна посмотрела на него поверх очков. – Тяжелое горе. Острый страх. Сильная потеря. Человек и без того уже наполовину не здесь, Провал просто забирает остальное.

Перед глазами Сони тут же появилась Ольга. Ее ядовитая резкость, вечная закрытость, злость какой-то особенной, нутряной силы.

– Геннадий Петрович умел запечатывать Провалы, – сказала Зинаида Альбертовна. – Через материал, через конструкцию. Домами серии ПРВ-82, как вы могли уже догадаться. Он был анкером. Резонатором – таким, который стабилизирует Провал. Не просто чувствует его, это не такая уж редкость, а физически удерживает от прорыва.

– Не думаю, что в сегодняшнем своем состоянии он способен что-либо укреплять, – медленно проговорил Виктор. – Мой отец уже несколько лет проходит лечение, но сознание к нему уже не вернется.

Зинаида Альбертовна окинула Виктора внимательным взглядом, поджала губы.

– Да, ваш отец ушел со службы по состоянию здоровья, и вот мы уже пять лет остаемся без умелого анкера, – согласилась она. – Старые стабилизаторы просто начали рушиться, понимаете? Дом держится, пока его держат. Бетон без подпитки анкера – просто бетон. Никакого бетона не хватит, если некому работать с самим Провалом. Если нет сработанной команды резонаторов.

Она помолчала, разгладила края одной карты, провела сухой ладонью по другой.

– Резонаторы чувствуют Провалы, каждый по-своему, слышат его, видят его края. Вот только запечатать язву – это другое. Для этого нужен анкер.

Соня смотрела на паутину линий, расползавшуюся по картам. Восемнадцать крестиков. Восемнадцать мест, где отец Виктора выстроил дома, чтобы реальность не расползалась прямо под ногами жильцов.

– А сейчас, – произнесла Соня медленно, – анкера нет.

Зинаида Альбертовна подняла глаза на Виктора. Тот выдержал ее взгляд. Она отвернулась первой и ответила нехотя:

– Да, анкера нет.

У Сони даже в глазах потемнело от этих слов, будто кто-то яркость убавил. Соня успела подумать: вот это некстати – и почувствовала, какими мягкими стали колени. Виктор поймал ее раньше, чем она упала. Подхватил под локоть уверенным движением, и Соня осталась стоять так, опираясь на его руку, зацепившись невидящими глазами за стопку карт на столе, пока мир не перестал покачиваться.

– Спасибо, – пробормотала она, не оборачиваясь.

– Главное, дышите, – подсказал Виктор.

Зинаида Альбертовна наблюдала за ними с видом человека, который ожидал именно такого развития событий и не особенно расстроен тем, что оказался прав.

– Какой у вас эмпат неуравновешенный, – произнесла она со смешком. – Не зря я пыталась запутать следы, Софья Дмитриевна. Такая, как вы, еще полезет в Провал, а потом ищи вас, как ветра в поле.

Соня выпрямилась, отступила от Виктора на шаг, распрямила плечи.

– А бывают уравновешенные?

Зинаида Альбертовна посмотрела почти сочувствующе, хотя сочувствие у нее вышло примерно таким же, как и улыбка: технически присутствовало, но тепла не добавляло.

– Не бывает, милая, – сказала она наконец. – Зато бывают те, кто спился и руки на себя наложил. Ну и те, кто просто еще не успел начать пить и самоистязаться. Ваше чутье – не самая приятная ноша.

Соня открыла рот, но что ответить, не нашлась. А Зинаида Альбертовна уже отвернулась к Виктору. Тот не шелохнулся, хотя от гнета внимания старой карги хотелось забиться под стол.

– Отцовская сила тебе не досталась, – констатировала она и чуть слышно вздохнула. – А жаль, появись сейчас новый анкер, дела пошли бы куда веселей…

Что-то вздрогнуло в воздухе. И Соня ощутила плотное и горячее давление, как перед грозой, за секунду до того, как ударит гром. Это Зинаида Альбертовна, кажется, выбралась из-под своего пыльного панциря и испытала наконец хоть что-то искреннее – жаль, что только разочарование. Соня не успела придумать, что с этим делать.

– Подождите, – не выдержал Егор, – а как же пропавшие люди?

Зинаида Альбертовна подняла худые руки, огладила ими зачесанный пучок на голове – и без того идеальный, ни один волосок не выбился. Все медленно и надменно, как вдовствующая королева. Но Егор плевать хотел на ее регалии: пружинистый и перепуганный, он уже пер напролом.

– Если я правильно понял, – затараторил он, – то они – эти люди, которых я сфоткал, – застряли в Провале? Потому что вибрации я чувствую именно в тех местах, где потом на снимках…

– Да, – раздраженно перебила его Зинаида Альбертовна. – Вибрации – это следы. Те, кто попал в Провал, оставляют отпечаток в пространстве. Ты его считываешь. А когда снимаешь – визуализируешь.

– То есть я их вижу.

– Не видишь. Фиксируешь. Не путай, пожалуйста.

Егор только плечом дернул, как муху надоедливую прогнал. Кажется, он нисколечко не боялся Зинаиду Альбертовну, хотя она прямо-таки надулась, чтобы задавить его своим масштабом. Зумеры, – с восхищением подумала Соня.

– И как это называется? – не отступал Егор. – Человек, обладающий моей суперспособностью.

– Это никакая не суперспособность. – Зинаида Альбертовна вся стала морщиной презрения между бровей. – Это чувствительность к ткани реальности, но… – Она сделала паузу. – Если вам так угодно, то резонаторов, умеющих визуализировать вибрации, называют эховизорами.

Егор замер, примеряя на себя это слово. Соня чувствовала, как воздух вокруг него становится прозрачнее и чище. Наконец он медленно кивнул.

– Хорошо, – сказал Егор. – Мне нравится, как это звучит.

Зинаида Альбертовна скривилась и отвесила ему шутовской поклон, но даже это не сбило с Егора торжественного настроя.

– А Ника? Кто тогда Ника, если она слышит голоса провалившихся?

Ника стояла в отдалении, прислонившись плечом к стеллажу, и молчала. Зинаида Альбертовна оценивающе оглядела ее. Ника приподняла бровь.

– Важно понимать, что аудианты слышат именно то, чего не было произнесено вслух, – сказала Зинаида Альбертовна. – Остаточные голоса. Акустические отпечатки. Следы присутствия тех, кто провалился. – Она помолчала. – Провал оставляет звуковую реверберацию. Ты ее различаешь.

– Реверберацию? – подала голос Ника.

– Именно так.

– Значит, когда я слышу голоса, это не…

– Это не голоса в привычном смысле. – Зинаида Альбертовна нервно хлопнула ладонью по столу. – Это отзвук. Эхо человека в пространстве, где он был. Провал не поглощает людей бесследно – он оставляет следы. Ты слышишь их лучше других.

Ника отвернулась к окну.

– Ладно, – равнодушно сказала она.

Но холодное стекло, которым Ника отгораживалась от остальных, запотело. Соне захотелось провести по нему ладонью, чтобы через открывшийся лоскуток разглядеть, как Ника улыбается, прикусив губу.

– Подождите, – заговорил Виктор негромко, но все сразу прислушались. – Вы рассказываете нам про целую систему так называемых резонаторов. – Он смотрел на Зинаиду Альбертовну в упор. – Но при этом не объясняете: а сами вы кто?

Зинаида Альбертовна выдержала паузу.

– Я – архивариус, – сказала она наконец и развела руками.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который у меня есть. – Она отвернулась к столу, начала аккуратно сворачивать одну из карт. – Хранительница знания. Не больше.

– Но кто-то же собрал все, что вы здесь храните.

Зинаида Альбертовна не ответила. Карта в ее руках превратилась в аккуратный рулончик, Соне внезапно и сильно захотелось выбежать из кабинета, найти ближайшую кондитерскую и купить бисквитный рулет с ягодным джемом.

– Когда-то нас было много, – все-таки сказала Зинаида Альбертовна, не поднимая головы. – Целый отдел. Сначала при Госстрое, потом при городской администрации. Официально мы занимались геодезической документацией – никто особенно не вникал. – Она убрала свернутую карту в шкафчик, взялась за следующую. – Работали вместе. Картографировали Провалы, отслеживали динамику, вели учет резонаторов. Геннадий Петрович строил, мы фиксировали. Ну а потом все посыпалось, как вы понимаете. Нас реорганизовали, бюджеты порезали, отдел и развалился, семьи-то надо чем-то кормить. А там и времена стали получше, не сразу, конечно, но к нулевым некротические процессы в пространстве замедлились, Провалов почти и не наблюдалось. – Она сухо закашлялась. – До поры до времени.

Зинаида Альбертовна подняла голову и обвела рукой комнату – пустые столы, ровный слой пыли, засохший цветок.