Текст книги "Провалы (СИ)"

Автор книги: Ольга Птицева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

ПРВ-82

На Третьем транспортном встали намертво. Красные огни тянулись до горизонта, сливаясь в сплошную полосу. Виктор выключил мотор, откинулся на спинку сиденья. Никто не разговаривал – молчание, начавшееся у «Светлого Дома», загустело и стало почти уютным, как общее одеяло.

Телефон Сони звякнул. Потом еще раз. Она посмотрела на экран: Максим, три сообщения подряд. Первое начиналось с «Сонь, я просто хочу…» – дальше она не прочитала. От мамы пришло голосовое, минута сорок две. Соня знала, что там: тревожное дыхание, «доченька, ну позвони», и в конце обязательное «я просто волнуюсь». Погасила экран и убрала телефон в карман. Не сейчас.

Егор заснул на заднем сиденье, привалившись виском к стеклу. Рот приоткрыт, капюшон съехал. Ника сидела с закрытыми глазами, но не спала, пальцы чуть двигались на коленях, будто она крутила невидимые рукоятки на вертушке. Пробка сдвинулась. Виктор завел мотор.

– Куда сначала? Егор, давай тебя отвезем?

Егор проснулся мгновенно, дернулся, протер глаза.

– Бауманская. Там направо во дворы и…

Свернули с кольца. Соня смотрела на город за окном – фонари, вывески, люди у метро – и представляла, как Виктор уедет к себе, будет гладить рубашку и пить вечерние витамины: почему-то она именно так представляла его холостяцкие вечера. Егора заставят хорошенько поужинать, он будет жевать макароны с сыром, не отрываясь от экрана телефона. А Ника просто наденет наушники, и все, что случилось сегодня, станет для нее лихорадочным бредом. Заварит себе чай с мятой, по привычке нальет воды в кошачью миску и будет до ночи стоять у окна, слушая музыку. К утру каждый из них найдет для себя рациональное объяснение всему, что с ними происходит. И Зинаида Альбертовна из городского архива так и останется одиннадцатью цифрами в чужом телефоне. Никто ей, разумеется, уже не позвонит.

– Слушайте, – выпалила Соня, – а давайте все ко мне поедем?

Виктор притормозил. В зеркале заднего вида мелькнули удивленные Егоровы глаза.

– В смысле переночевать, – уточнила Соня и тут же подумала, что лучше бы не уточняла. – Я боюсь, что до утра мы все остынем. Разъедемся по домам, ляжем спать, а утром решим, что фотография – дефект матрицы, старик просто бредил, а мы перегрелись на солнце. Я так не хочу.

– Соня, вы уверены, что это будет удобно? – уточнил Виктор.

– Мне в целом не то чтобы очень удобно в последнее время, – огрызнулась она, но Виктор даже бровью не повел.

– А у вас есть четыре спальных места?

– Диван, надувной матрас, – начала перечислять Соня. – Раскладное кресло и кровать моей сестры.

– У меня аллергия на надувные матрасы, – сообщил Егор.

– У тебя нет аллергии на надувные матрасы. – Соня тяжело вздохнула.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что надувной матрас – не аллерген, Егор.

– Между прочим, – он сел удобнее и набрал побольше воздуха в грудь, – ПВХ-пластизоль при нагревании выделяет фталаты, которые являются сильнейшими раздражителями для слизистых. А еще воздух внутри матраса остывает за ночь, и ты спишь на холодной подушке, что критично для поясничного отдела и почек. Плюс у надувного матраса нулевая ортопедическая поддержка: позвоночник провисает, и к утру ты встаешь как семидесятилетний дед…

Пауза.

– Тебе шестнадцать.

– И я хочу дожить до семнадцати с работающими почками.

– Ты поспишь на диване, – простонала Соня. – Господи…

– Мне в любом случае надо домой заскочить, – сказала Ника, не открывая глаз. – Линзы новые взять. Я весь день проходила в одноразовых – под веками как песком присыпали.

– И мне тоже надо домой. – Егор оживился. – На пять минут буквально. Совру маме, что ночую у друга.

– Ты ведь правда ночуешь у друга, – сказала Соня.

– У трех незнакомых взрослых, один из которых инженер с привычкой простукивать стены, а другие слышат и видят то, чего нет. Мама оценит.

Виктор включил поворотник и молча перестроился в правый ряд. Соня решила считать это согласием. Нику высадили первой. Она вышла, хлопнув дверью. Егор выскочил у своего дома – аркой ближе к Бауманской улице, крикнул: «Десять минут!» – и нырнул в подъезд. Соня осталась с Виктором.

– Нам нужны продукты, – сказала она, чтобы не молчать. – В холодильнике мышь суициднулась. Макароны бы взять, соус, что-нибудь на утро… – Подумала немножко, добавила: – И вино.

– Я за рулем, – напомнил Виктор.

– Через полчаса вы будете уже не за рулем. Через полчаса вы сядете на балконе с бокалом игристого.

Виктор посмотрел на нее. Лицо у него было серое после клиники. Но уголок рта дрогнул.

– Пенне или спагетти? – спросил он.

– О, у вас глубокие познания о пасте? – улыбнулась Соня, откинулась на кресле.

– У меня в целом глубокие познания…

Они припарковались у «Перекрестка». Соня взяла корзину. Виктор шел позади – чуть поодаль, но не отставал, и Соня легко поймала его ритм.

– Давайте сделаем пасту с тунцом, – предложила Соня у полки с бакалеей. – Это быстро, остро и скроет тот факт, что я не умею готовить.

– Я умею, – сказал Виктор.

– Вот и прекрасно. Тогда готовите вы, а я руковожу.

Она складывала в корзину помидоры, несколько банок тунца, чеснок, перец чили, пармезан. Виктор добавил пачку сосисок, молоко, яйца и хлебную нарезку.

– У вас есть тайный рецепт макарон с хлебом? – спросила Соня.

– Утром заставим молодежь жарить яичницу, – объяснил Виктор.

В винном отделе Соня остановилась перед рядами красного. Прикинула: три взрослых человека, тяжелый день. Красное потянет всех вниз, они станут грустными и быстро разойдутся спать. Или даже разъедутся. Соня развернулась к холодильнику с игристым.

– Считаете? – спросил Виктор.

– Абсолютно. Мы заслужили пузырьки. К тому же я вам обещала бокальчик на балконе.

– День не то чтобы праздничный, – напомнил Виктор. – Мы из пансионата для старых и безумных только вернулись.

– Именно поэтому. Нам нужно что-нибудь глупое и праздничное, чтобы не свихнуться от всего этого.

Виктор посмотрел на холодильник. Потом на Соню. Открыл дверцу и без колебаний достал бутылку.

– Вот это вроде бы неплохое, – сказал он. – Игристое, оно же тоже немного дом. Снаружи ничего особенного, а внутри прячется целая конструкция.

Соня взяла у него бутылку, взвесила в руке.

– Тогда две, – решила она и взяла вторую.

На кассе Виктор потянулся к терминалу, но Соня оказалась быстрее и приложила карту первой.

– Не спорьте, – предупредила она. – Это я вас пригласила, я и угощаю.

– Значит, в следующий раз приглашаю я, – пожал плечами Виктор.

Соня хотела было усмехнуться, мол, а вы планируете следующий раз? И дальше началось бы что-то смешное и легкое, но Виктор уже забрал пакеты с продуктами и направился через распахнутые двери «Перекрестка» к парковке.

Соня догнала его, и они пошли к машине вместе, почти соприкасаясь плечами. Соня ощущала что-то теплое, мягкое, разлитое в ребрах, как от первого глотка вина, которое они еще не открыли. Она привыкла различать чужое и свое. Чувства Максима чаще были острыми и колючими. Мамины – тягучими и вязкими. А те, что сейчас наполняли грудь Сони, с ходу и не определить. Ни границы, ни шва. Как если бы одно тепло возникло одновременно в двух людях, не разобраться, в ком раньше.

Виктор убрал пакеты в багажник, захлопнул и обернулся.

– Вы все время так делаете? – спросил он.

– Как?

– Улыбаетесь, когда думаете, что никто не видит.

Соня не нашлась, что ему ответить. Вместо этого она юркнула в салон. Виктор сел за руль. Завел мотор. Заиграла легкая песенка на французском. Соня удивленно покосилась на Виктора – тот даже бровью не повел.

– За Егором?

– За Егором, – подтвердила Соня. – А я пока Нике напишу, чтобы минут через десять уже подходила к нам.

Когда Соня открыла дверь квартиры, то все четверо ввалились в прихожую почти одновременно с пакетами, рюкзаками, желтой каской Виктора, которую Егор зачем-то стащил из машины. В небольшом коридоре сразу стало тесно и шумно.

– Обувь оставляйте на коврике, – сказала Соня. – И каску тоже…

– А вдруг пригодится? – возразил Егор, но каску все-таки поставил на тумбочку.

Ника сняла кроссовки, выпрямилась, заглянула в комнату, пробежалась по полкам, задержалась на фотографии Ольги с собакой, присвистнула, заметив парусник на шкафу. Наклонила голову, прислушиваясь.

– Ну как? – осторожно спросила Соня. – Пока тихо?

– Тихо. – Ника кивнула и пошла на кухню.

Виктор поставил пакеты на стол, расставил по порядку покупки: помидоры, банки тунца, чеснок, перец чили, пармезан. Посмотрел на плиту, потрогал конфорку, кажется, принюхался. Соня закусила губу, чтобы не рассмеяться – еще обидится.

– Сковородка есть нормальная?

– Понятия не имею, – призналась Соня. – Здесь же все чужое.

– Почему чужое-то? – встрял Егор, открывая нижний шкаф. – Твоей сестры.

Соня не стала спорить. Нормальная сковорода нашлась – большая, чугунная, с желтой ручкой. Ника обнаружила в морозилке лимон, непонятно как оказавшийся среди ледяных наростов, и сунула обе бутылки игристого в камеру.

– Надо охладить, – объяснила она. – Минут десять, не больше. А то перемерзнет и потеряет аромат.

– Двадцать минут минимум, – сказал Виктор, не отрываясь от плиты. – При температуре морозилки минус восемнадцать игристое достигает оптимальных шести-восьми градусов примерно за полчаса. Десять минут – это еще десять градусов, вы будете пить теплое.

– При минус восемнадцати через двадцать минут оно будет ледяным, – возразила Ника. – Холодное игристое теряет пузыри быстрее. Вы хотите пить тихое?

– Пузыри зависят от давления внутри бутылки, а не от температуры подачи.

– Неправда. При низкой температуре CO₂ растворяется быстрее, это базовая химия.

– CO₂ растворяется быстрее при повышении давления, а не при понижении температуры. Это закон Генри, а не базовая химия.

Соня стояла у стены и с интересом наблюдала. Ника открыла рот, закрыла, снова открыла.

– Ладно, – сказала она. – Пятнадцать.

– Восемнадцать, – сказал Виктор.

– Шестнадцать.

– Договорились.

Егор смотрел на них с нарастающим возмущением. Потом повернулся к Соне:

– Они сейчас торговались из-за десяти минут. Ты это слышала?

– Слышала, – подтвердила Соня.

– А когда я начинаю умничать, ты сразу глаза закатываешь и вздыхаешь! – Егор аж надулся от негодования.

Соне захотелось взлохматить ему волосы, чтобы в воздух поднялась смешная пыльца дурашливой обиды, запорошившая Егора.

– Мне было интересно про закон Генри, – призналась она.

Егор набрал воздуха:

– Между прочим, при резком охлаждении в морозилке бутылка может лопнуть, потому что стекло расширяется и сжимается неравномерно, и если там микротрещина – все, винище ваше на потолке, и это я вам говорю как человек, который однажды так потерял японскую газировку. Так что вопрос вообще не в минутах, а в том, аккуратно ли вы ее транспортировали из магазина, и я бы проверил…

Ника чуть слышно хихикнула.

– Что? – вскинулся Егор.

– Ничего, – сказала Ника. – Проверь бутылки, раз переживаешь.

– Я серьезно говорил про стекло.

– Мы поняли, – сказала Соня. – Это была ценная информация, Егор.

Он посмотрел на нее подозрительно, но ничего не ответил. Демонстративно достал из пакета луковицу и начал чистить с оскорбленным видом. Виктор как раз обозначил задачи: Егору – почистить и мелко нарезать лук и чеснок. Нике – разобраться с помидорами. Соне – сварить макароны.

– Только не передержите, умоляю вас, – попросил Виктор, поддевая пальцем ключик на банке с тунцом.

– Я в курсе, как варить макароны, – обиделась Соня.

– Хорошо. Тогда наши шансы на ужин увеличиваются.

Кухня была маленькой, четыре человека в ней не помещались нормально – все время кто-то пихался локтем или загораживал нужный ящик. Егор чистил лук над раковиной и морщился, Ника резала помидоры на маленькие аккуратные кубики, а Соня мялась у стены, не зная, куда себя деть, пока вода не начнет кипеть в кастрюле.

– Соль, – попросил Виктор.

Соня нашла солонку, протянула. Их пальцы не соприкоснулись, но Соня все равно почувствовала тепло чужой кожи и резко отдернула руку. Виктор не обернулся, а Соня забилась в дальний угол и решила смотреть в окно. Там вечерело, во двор вышли собачники и теперь бродили то тут, то там, сходились в группы, но сразу разбегались, спеша за деловыми песиками разных мастей.

– У тебя уже слезятся глаза? – спросила Ника у Егора.

– Нет, – шмыгнул он. – Мужчины не плачут, а если плачут, то только из-за конца света. Или проигрыша любимой футбольной команды.

– Я вообще-то пошутила. – Ника передала доску с нарезанными помидорами Виктору.

Егор повернулся к ней, слезы текли по его щекам, но сам он довольно улыбался.

– Я тоже! Потому что, во-первых, мужчины, конечно, плачут, а во-вторых, синтиалин. Летучее вещество, раздражающее слизистую оболочку глаз. Ему плевать, мужчина ты или нет.

– Син-пропантиаль-S-оксид, – поправила Ника, взяла салфетку и промокнула луковые слезы.

– Что?

– Это вещество, которое выделяется при нарезке лука. Ты назвал неправильно.

– Я сразу понял, что ты будешь невыносимой, – вздохнул Егор, но слезы все равно текли, и он улыбался сквозь них так широко, что Соне стало щекотно в горле.

На плите зашипело масло, по кухне поплыл запах чеснока. Соня прислонилась к стене и наблюдала, как Виктор двигает по сковородке деревянную лопатку. Вода закипела. Соня засыпала пасту, посолила, засекла время. Егор дорезал лук и стоял, хлопая слипшимися ресницами, с ножом наперевес.

– Это химическая атака, – сообщил он. – Официально. Я требую компенсацию.

– Компенсация – тарелка пасты, – пообещала Ника. – Потерпи.

Виктор открыл еще одну банку тунца, слил масло, добавил в соус. Подождал, помешал. Попробовал с лопатки, чуть поморщился, добавил хлопья чили. Ника достала бутылки из морозилки – запотевшие, холодные. Протерла одну полотенцем. Умело сняла фольгу, раскрутила проволоку, придержала пробку ладонью – хлопок получился глухой. Разлила по трем бокалам. Бокалы Ольга явно притащила с блошиных рынков: один – хрустальный, тяжелый, с мутной гравировкой в виде виноградной лозы; второй – тонкий, на длинной ножке, со сколом на ободке; третий – пузатый, коньячный, в котором игристое смотрелось нелепо и трогательно. Егор достал из рюкзака банку колы, взял из морозилки пару кубиков льда и отправил все это в фужер зеленого стекла.

– За что пьем? – спросил он.

Все помолчали.

– За тех, кто провалился, – предложила Соня.

– Мрачновато, – заметила Ника.

– И за то, чтобы у них получилось выбраться.

Чокнулись. Игристое было холодным, с мелкими пузырями, чуть горьковатым. Соня сделала первый глоток и почувствовала, как внутри ослабился узел, стискивавший ее последние дни. Паста была готова. Виктор слил воду, добавил макароны прямо в сковородку с соусом, перемешал. Тер пармезан Егор – старательно, высунув язык. Ника нашла четыре тарелки и расставила на столе.

Уселись кое-как. Виктор взял стул из комнаты, Соня с Никой уместились на табуретках, Егор забрался на подоконник и поджал под себя ногу. Было тесно, но удивительно хорошо, Соня и не вспомнила бы, когда ей было настолько спокойно, чтобы вышло сидеть рядом с малознакомыми людьми и молча есть, не изнывая от повисшей паузы.

– Слушай, Егор, – наконец подала голос Ника. – А тебя мама вообще отпустила?

– Она только обрадовалась, – сказал тот, накручивая пасту на вилку. – Типа, хорошо, что есть друзья. Ну и вообще.

Помолчал. Добавил:

– Мне кажется, она сама куда-то сорвалась. Может, на свидание.

– Серьезно? – Соня подняла глаза.

– Ну. Она в последнее время какая-то другая стала. Телефон прячет, духи поменяла. – Егор зачерпнул побольше соуса. – Может, давно уже было. А может, только сейчас. Я не спрашивал.

– И ты спокойно к этому? – спросила Ника.

Егор подумал немного.

– Ну пусть. Если ей так лучше. – Он дожевал, потянулся за бокалом. – Они с папой давно не были счастливыми. Я же видел.

Никто не нашелся что ответить. Соня долила ему колы.

– Он вообще крутой, – сказал Егор тише. – Ну, папа. Правда, ему всегда времени не хватало – риелтор, вечно по объектам, звонит в девять вечера: задержусь, не ждите. Но когда был дома, то не в телик втыкал, а со мной болтал. Он один мне верил. Просто садился рядом и спрашивал: ну и что ты там чувствуешь? Расскажи.

Егор смотрел в тарелку.

– Никто больше так не спрашивал.

Первая бутылка кончилась быстро. Соня открыла вторую. За окном стемнело, на кухне горела одна желтая лампочка. И тени от нее лежали как-то по-домашнему. Соня вообще ненавидела верхний яркий свет, а Максим постоянно включал все, что только можно, и отмахивался, если Соня просила погасить: что мы как дети подземелья, Сонька?..

– Я всю жизнь стеснялась родителей, – призналась Ника. Она сидела, обхватив бокал обеими руками, глядя в потемневшее окно. – Если есть каталог самых обычных людей на свете, то мои там будут на первых страницах. Папа – бухгалтер. Мама работает в поликлинике, оформляет направления в регистратуре. На работе в восемь, дома в шесть.

Она чуть повела плечом.

– Я уехала в Москву и была уверена, что это потому, что я другая. Клубы, фестивали, имя в титрах. – Пауза. – А потом все посыпалось, и я поняла, что мне даже позвонить особо некому. Подруги отвалились. Парень уехал. И оказалось, что разговоры с мамой про погоду вполне себе ценность. Кто бы мог подумать?

Ника допила, поставила бокал.

– А у меня с родителями всегда нормально было, – произнес Виктор задумчиво. – Мама человек понятный, заботливая такая, тихая. А вот отец… Всегда был закрытый и со странностями, но добрый и понимающий. Но к старости его, конечно, понесло…

Виктор повертел бокал.

– Он каждую неделю объезжал свои дома. Уже на пенсии, уже не работал, а все равно по воскресеньям садился в машину и ехал по маршруту. Все дома, которые сам проектировал, – он их помнил наизусть. Заходил в подъезды, трогал стены руками. Проверял швы. Иногда просто стоял с закрытыми глазами. Минут по десять. Иногда больше. Я однажды поехал с ним, чтобы посмотреть. Он стоит, руки на стене, глаза закрыты. Я спрашиваю: пап, ты что делаешь? Он говорит: слушаю.

Виктор помолчал.

– Я решил, что это профессиональная деформация. Привязался к своей работе. Трогательно даже в каком-то смысле.

Он поставил бокал, отодвинул тарелку.

– А потом ковид. Два месяца в реанимации, и стало ясно, что я один уже не справлюсь. Мама умерла в восемнадцатом, в девятнадцатом я развелся. Короче, кроме меня никого не осталось. Я перевел отца в пансионат в начале двадцать первого. – Виктор помолчал. – А в апреле того же года в первом его доме пошли трещины. Потом в третьем. Потом в пятом. Не сразу, постепенно, будто без его визитов они начали… не знаю.

– Разваливаться, – тихо подсказала Соня.

– Совпадение, конечно. – Виктор пожал плечами. – Дома старые, износ, отложенный ремонт. Я понимаю механику процесса и не питаю иллюзий.

– Понимаете, – согласилась Соня. – Но все равно почему-то остались с нами. Почему?

Виктор не ответил. Только головой покачал, мол, что тут скажешь?

– А с женой почему развелись? – встрял Егор. – Мне сугубо из исследовательских интересов важно спросить! Хочу изучить феномен разводов…

Соня поморщилась, но Виктор, кажется, не обиделся.

– Бывшая жена говорила, что я слишком много думаю о работе и слишком мало – об остальном. Наверное, права была. – Виктор вздохнул. – Но мы нормально разошлись, даже созваниваемся иногда.

– Скучаете? – спросила Ника.

Виктор подумал.

– Сейчас кажется, что я больше переживаю из-за пропавшего кота соседки, чем из-за развода.

Егор прыснул, разбрызгивая по сторонам колу.

– Моцарт? – уточнила Соня.

– Моцарт. Он смешной такой был, часто выбегал из квартиры соседки, когда я курил в подъезде, терся о ноги и мурчал. Я уже думал предложить ей помощь, животинка-то активная… – Виктор допил, поставил бокал. – А теперь он только на фотографии Егора и остался. Еще и прозрачный…

Соня засмеялась, неожиданно громко. Игристое мягко кружило в голове, она потянулась к бокалу и сделала еще глоток.

– Вы серьезно? – спросила она, облизнула губы. – Кот расстраивает вас больше, чем неудавшийся брак?

– Кот не предъявлял претензий к моему графику, – усмехнулся Виктор. – С котом было проще.

– Научите меня, – попросила Соня, перехватывая его взгляд, слишком трезвый для этого вечера. – Вот так легко разводиться.

Прозвучало нелепо, почти жалко. И сразу же кольнуло под ребрами. В телефоне толпились непрочитанные сообщения от Максима, а она сидит тут, пьет вино и ерничает про чужой развод, примеривает его на себя, завидует даже. Пьяная дура.

– Извините, – сказала Соня и встала.

Взяла бокал, поставила его в раковину. Этому столику больше не наливать. Соня кожей чувствовала на себе внимательный взгляд Виктора. Она нашарила ручку балконной двери. Та поддалась со скрипом. Снаружи растеклось теплое молоко вечернего августа. Соня облокотилась на перила. Под ней спал двор: фонарь, три машины, велосипед у ограды. Где-то тявкнула собака, смолкла. На подоконнике стояла жестяная баночка для окурков. Соня достала из кармана мятую пачку, еще две сигареты внутри. Покрутила в пальцах. Ментол холодил сквозь целлофан.

Научите меня так легко разводиться.

Вот же дура дурацкая. Человек потерял отца – ну то есть не потерял, но почти потерял, а ты ему про развод. И смеешься. И просишь научить. Такая смелая и крутая, бросила мужа, собрала компанию, еще немного – и разгадаешь великую тайну, спасешь пропавших людей, может, даже начнешь чего-то стоить. Три сообщения от Максима, все непрочитанные, а ты стоишь на чужом балконе и крутишь в пальцах чужие сигареты. Соня спрятала пачку обратно за банку. Нет, ты не смелая. Ты просто пьяная. Это разные вещи, Сонька, не путай.

Балконная дверь со стороны гостиной скрипнула за спиной. Соня не обернулась – она уже знала, кто это. Виктор с его тяжестью подошел и встал рядом, привалился к перилам. Щелкнула зажигалка. Потянуло табаком, не ментоловым, и на том спасибо. Виктор молча протянул Соне зажигалку.

– Я просто подышать вышла, – сказала она. – Не собиралась курить.

– А я вот собирался, – ответил Виктор и затянулся.

Помолчали. Дым уплывал вверх, к темному небу без звезд.

– Виктор, простите меня за то, что я сказала. Про развод. Это было…

– Нормально, – перебил он. – У всех бывают сложные времена. Вы не обязаны за них извиняться.

Виктор курил, стряхивая пепел в жестяную банку. Соня вдыхала его дым, так они становились еще ближе. Потом Виктор сказал:

– Я на кухне стул подтянул. Он качался, задняя левая ножка совсем расшаталась.

– Спасибо, – машинально ответила Соня.

– Болт закрутил пальцами, нормального ключа у вашей сестры, разумеется, нет. – Виктор затянулся. Выпустил дым. – Там крепеж интересный, давно не видел конструкцию с мебельным анкером. Это такая втулка с внутренней резьбой, вставляется в отверстие, распирается при затяжке болта.

Соня повернулась к нему:

– Анкер?

– Анкер. – Виктор смотрел на огонек сигареты. – Тот же принцип, что в строительных, только масштаб другой. В стене стальной стержень, а в стуле стоит латунная втулка. Но механика одна: ты вставляешь крепеж, затягиваешь – он распирается изнутри. И так держит.

Виктор замолчал. Но Соня уже чувствовала тонкую и горькую железную стружку, что осела у нее на языке. Это тяжесть Виктора распалась на вину и боль.

– Виктор, – позвала Соня тихо. – Вы хороший сын.

– Это не имеет отношения к делу.

– Имеет.

Он докурил. Затушил окурок о жестяную банку. Соня стояла рядом и не двигалась. Внутри нее все перемешалось: стыд за собственную выходку на кухне, железный привкус чужой вины и еще третье – теплое, незнакомое. Оно поднималось откуда-то из-под ребер, где стало пусто и мягко, как после долгих слез. Соня не сразу поняла, что это. А когда поняла, то испугалась. Нежность. Не подхваченная от кого-то – ее собственная. Соня отступила от перил.

– Пойду проверю ребят, – пробормотала она. – А то Егор уже наверняка рассказывает Нике про влияние инфразвука на кишечную микрофлору.

Виктор хмыкнул. Соня скользнула за балконную дверь и вернулась в квартиру. Сердце колотилось. Она прижала ладонь к груди и замерла так, закрыв глаза, пока не отпустило. На кухне горела все та же желтая лампочка. Егор сидел на полу, привалившись спиной к холодильнику, ноутбук на коленях. Ника – рядом, в руках телефон, вид сосредоточенный. Между ними стояла пустая тарелка с крошками от чипсов.

– О, – сказал Егор, не поднимая глаз. – Живая. Мы тут кое-что нашли.

Соня поставила чайник. Достала из шкафа коробку с двойной мятой, самое то для расшалившейся нежности внутри, пусть притихнет и успокоится.

– Мы решили пробить дома, которые строил отец Виктора, – сказала Ника, не отрываясь от экрана. – Серия ПРВ-82. Я посмотрела, в районе Сыромятнической они как раз подозрительно кучкуются.

– Кучкуются?

Ника кивнула, запустила руку в волосы, растрепала их еще сильнее и стала похожа на домовенка Кузю.

– И я начал копать. – Егор развернул ноутбук к Соне. На экране была страница из строительного реестра. – Есть серия П-44, вот они типовые панельные, их штамповали сотнями по всей Москве. Но у отца Виктора – другая серия. ПРВ-82. Она редкая, малоэтажная и не блочная. Смотри.

Соня присела рядом. На экране – карточка: «Серия ПРВ-82. Панельные жилые дома повышенной прочности. Период строительства: 1982–2020. Разработчик: Московский институт укрепленного проектирования».

– Их строили в старых районах, спальниках и не очень, – продолжил Егор. – Бирюлево, Марьино, Люблино, Капотня. Окраины. И строили долго – почти сорок лет, последний дом сдали в двадцатом.

– Это необычно, – подала голос Ника. – Типовые серии часто живут лет пятнадцать-двадцать, потом их сменяют новые. А эту тянули и тянули.

Чайник щелкнул. Соня разлила кипяток по чашкам. Погрузила в него четыре пакетика, один за другим.

– Подождите, – сказала она. – То есть отец Виктора работал над какими-то особенными домами? Столько лет подряд?

– Я пока не нашел в открытом доступе никаких списков разработчиков ПРВ-82. – Егор пожал плечами. – Но дом на Нижней Сыромятнической, 1 – это стопроцентно ПРВ-82.

Балконная дверь скрипнула. Виктор появился на пороге, остановился, прислонился плечом к косяку. Достал сигарету, но не зажег – просто крутил в пальцах.

– ПРВ-82, – сказал он. – Вы правы. Отец работал именно над этой типовкой. Даже называл их ласково – провальчиками.

– Простите, как? – Соня дернулась, кипяток пролился ей на пальцы.

Она зашипела, рванула кран холодной воды и сунула руку под него.

– Я тоже удивился, когда вы начали использовать глагол «провалились» по отношению к пропавшим людям, – признался Виктор, протягивая ей кухонное полотенце, – но решил, что это совпадение.

– Ничего себе у вас совпадение, – пробормотала Ника, забрала свой чай и перебралась на табуретку.

– А что значит ПРВ? – спросила Соня, недовольно дуя на обожженные пальцы.

Виктор тоже подхватил кружку. Отпил. Постоял так немного, раздумывая.

– Панельный, районный, высотный. Не знаю, отец никогда не расшифровывал. – Виктор помолчал. – В документах я тоже расшифровки ни разу не видел. Да и вообще, существует не так уж много документации по этим постройкам.

– Егор, покажи ему, – сказала Ника.

Егор развернул ноутбук к Виктору. Тот наклонился, прищурился.

– Документация есть, если знать, что искать, – сказал Егор. – Но в целом их самих-то немного построили. Не больше двадцати домов по Москве.

Виктор не ответил. Смотрел на список адресов.

– А теперь самое интересное. – Егор открыл другую вкладку.

Страница грузилась медленно – старый сайт, темный фон, мелкий зеленый шрифт. Сверху – баннер: «Подземная Москва. Форум диггеров и краеведов. Основан в 2004 году».

– Это что? – спросила Соня.

– Чистый подарочек нам, – хмыкнул Егор. – Не зря я по крипипастам городским угораю давно, да? Один чувак, ник MoleRat, в две тысячи одиннадцатом году составил карту так называемых «гиблых мест» Москвы. Точки, которые местные жители веками обходили стороной. Мертвые деревни, пустыри, где ничего не растет, дворы, из которых люди старались переехать. Он сильно заморочился! Там и церковные записи, краеведческие архивы и воспоминания всякие.

Егор открыл карту. Москва нарисовалась схематичная, с нанесенными поверх красными точками. Точек было много – штук тридцать-сорок, раскиданных по всему городу, но с явным сгущением на юго-востоке.

– А теперь, – Егор открыл вторую вкладку на карте, наложил поверх, – адреса домов ПРВ-82. Можно попробовать отметить их на отдельном слое, чтобы посмотреть…

Он пощелкал клавишами, и синие точки легли на карту. Соня смотрела на экран и считала совпадения. Красная – синяя. Красная – синяя. Красная – синяя. Семь из восемнадцати домов стояли точно на «гиблых местах». Еще четыре – в радиусе пятисот метров.

– Одиннадцать из восемнадцати, – подсчитала Ника. – Это не совпадение.

– Это соотношение, – осторожно сказал Виктор. – И не обязательно значимое. Спальные районы строились на пустырях, оврагах и бросовых землях. Естественно, совпадения будут.

– Семь – прямо на точках, – повторил Егор.

Виктор молчал. Он так и стоял в дверном проеме. Сигарета в пальцах оставалась незажженной, зато измятой до табачной крошки.

– Короче, – наконец продолжил Егор, насладившись эффектом. – Если полезть дальше, то становится еще любопытнее, в наших точках люди пропадали до того, как там построили дома…

Он открыл новую вкладку – архив газеты «Вечерняя Москва», оцифрованные номера.

– MoleRat в своем посте ссылается на заметки из семидесятых-восьмидесятых. Пропажи людей в конкретных районах. Вот, например, – Егор ткнул пальцем в экран, – Бирюлево, семьдесят восьмой год. Двое подростков ушли играть на пустырь и не вернулись. Нашли только велосипед. Марьино, восемьдесят первый. Пенсионерка вышла в огород и пропала. Люблино, восемьдесят третий. Рабочий со стройки не явился на смену, в бытовке остались его вещи.

– И в восемьдесят втором начали строить ПРВ-82, – подсказала Ника.

– Именно. В восемьдесят втором. Через год после того, как в Марьино пропала пенсионерка.

Тишина. Чай остывал в чашках. Виктор наконец зажег сигарету, повернулся к балкону и выдохнул дым в вечерний воздух. Не оборачиваясь, сказал:

– Леша Сомов.

– Что? – переспросила Соня.

– Мой одноклассник. Леша Сомов. Пропал в девяносто втором. Мне было четырнадцать, ему – тринадцать. Он вышел из дома в субботу утром и не вернулся. Искали две недели. Не нашли.

Виктор затянулся. Дым ушел в темноту.

– Мама тогда очень сильно испугалась. Неделю не выпускала меня из дома. Потом стала просить отца переехать. В другой район, подальше отсюда. Она уже и квартиру присмотрела в Теплом Стане. Уговаривала несколько месяцев.

Виктор затушил сигарету. Открыл шкафчик под раковиной, выбросил окурок в мусорный пакет.