Текст книги "Провалы (СИ)"

Автор книги: Ольга Птицева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

– Слушай, – сказала тогда Ольга, не отрываясь от экрана. – Если тебе станет хреново – ты всегда можешь сюда приехать, да?

Соня кивнула, хотя не понимала, о чем речь. Ольга была последним человеком, к которому бы Соня пришла за помощью, если бы потребовалось. Она была влюблена в лучшего парня на свете, мир казался большим и открытым, в паспорте стояла трехгодичная виза, а Максим уже зарабатывал больше, чем Соня умела потратить.

– Всегда можешь приехать, – повторила Ольга, и в ее голосе проскользнула неуместно печальная нота. – Просто знай это.

В носу закололо. Соня провела ладонью по дивану. Ткань была мягкая, вытертая. В квартире было так тихо. И никому не нужно было ничего объяснять. Максим не звонил – наверное, ждал, когда она сама напишет. Мама тоже молчала. Егор появится только завтра к обеду.

Соня лежала и слушала тишину. Подушка пахла травяным шампунем – наверное, так пахли и волосы Ольги. Это странно: не знать, чем пахнет твоя сестра. Как она проводит день, чем занята вечером, с кем планирует полететь в Стамбул, если планирует, конечно. Соня сама не поняла, как провалилась в сон.

Ей снилась бабушкина кухня. Широкий стол, посыпанный мукой. Соня маленькая, лет семи, стоит на табуретке, чтобы дотянуться до миски с фаршем. Бабушка раскатывает тесто, а Ольга – уже взрослая, ей шестнадцать, что ли, лет, – сидит напротив и лепит пельмени с такой скоростью, что ее пальцы мелькают, как крылья синички.

– Сонька, ты чего застыла? – смеется Ольга. – Давай, запускай руку, не бойся.

Соня неуверенно опускает пальцы в миску. Фарш холодный, липкий, скользкий. Противно, но Ольга так увлеченно месит его, что Соня решается. Скатывает маленький шарик, кладет на кружочек теста. Ольга подмигивает ей:

– Вот так, молодец. Видишь, как приятно?

И правда приятно. Холодное мясо податливо сминается под пальцами, из него можно лепить что угодно – хоть шарики, хоть колбаски. Соня увлекается, забывает про брезгливость. Бабушка хвалит ее, гладит по макушке теплой ладонью. Ольга показывает, как правильно защипывать края, чтобы пельмень не развалился в кипятке.

– Смотри, вот так, уголки друг к дружке, – шепчет Ольга, наклоняясь к Соне. – И чуть прижать. Чувствуешь?

Соня кивает. От Ольги пахнет ментоловыми сигаретами – она начала курить тайком от взрослых. Соня лепит еще один пельмень, потом еще. Руки в муке, подвернутый фартук в пятнах, но ей хорошо. Так хорошо, что хочется остаться здесь навсегда – на бабушкиной кухне, рядом с Ольгой, которая мажет ей нос мукой и смеется.

Соня открыла глаза. За окном было совсем светло. Она лежала, глядя в потолок, и пыталась удержать это ощущение – Ольгины руки, мягкое тесто, морщинки у бабушкиных глаз, когда та улыбается. Но чем дольше Соня лежала, тем отчетливее понимала: что-то не так.

Она села, потерла лицо. И вспомнила.

Это Ольга любила трогать сырое мясо. Ольга месила фарш голыми руками, ковырялась в нем, пропускала между пальцами сжатого кулака, пока бабушка не видела. А Соню от этого всегда мутило. Она стояла на табуретке и смотрела, как Ольга лепит пельмени, но сама не прикасалась к фаршу.

– Белоручка ты, Сонька, – смеялась Ольга и убегала на балкон курить.

Соня встала с дивана, застыла в дверях кухни. Сон был таким ярким, таким настоящим. Но он врал. Зачем ей приснилось то, чего не было? Зачем мозг подсунул ей чужое удовольствие вместо собственной брезгливости? Соня открыла холодильник. Внутри было пусто – только старая горчица, пакет молока с истекшим сроком годности и початая банка маринованных огурцов. Соня потянулась к морозилке. Там, между пакетами с замороженными овощами, лежала помятая упаковка пельменей.

Соня вытащила пачку, открыла. Пельмени были слипшиеся, покрытые инеем. Она налила в кастрюлю воду, поставила на плиту. Пока вода закипала, Соня стояла у окна, глядя во двор. Там играли дети, кто-то выгуливал собаку. Вода забулькала. Соня кинула туда щепотку соли, помешала ложкой. Засыпала пельмени – они быстро всплыли на поверхность, раздулись, стали похожи на маленькие подушки. Соня подождала пять минут, выловила несколько штук, положила в тарелку. Села за стол.

Взяла вилкой один пельмень, откусила краешек. Тесто было рыхлым, несоленым. Но внутри – горячий, жирный бульон. Соня втянула его губами, зажмурилась. Съела еще один. Потом еще. Высасывала бульон из каждого – медленно, сосредоточенно. Не жевала мясо, просто выплевывала его обратно в тарелку. Ей нужен была только этот горячий пряный сок, который тек по горлу и грел изнутри.

Когда тарелка опустела, Соня посмотрела на кучку выплюнутого фарша и нервно сглотнула. На губах застыл мерзкий жир. Соня провела языком по небу. Но во рту не осталось привкуса мясного бульона. Только холодный ментол. И, может, немного горечи табака. Будто она только что затянулась сигаретой. Соня облизнула губы. Ментол никуда не делся. Ольга постоянно курила ментоловые тонкие сигаретки, а Соня терпеть их не могла – от одного запаха мутило. Ольга посмеивалась: мол, привыкнешь, рано или поздно все привыкают.

Соня чертыхнулась, пригладила волосы и засобиралась на улицу. До встречи с Егором оставалось два часа – хватит, чтобы купить нормальной еды. И кофе. Много кофе. Достаточно, чтобы хватило сил вытрясти правду из всех, кто так отчаянно скрывал ее от Сони. Например, из перепуганной сотрудницы «Второго шанса» – да, именно с нее и следовало начать.

Нижняя Сыромятническая, дом 1

Из магазина Соня вышла с лотком черешни и свертком свежих булочек – еще теплых и одуряюще пахнущих. Соня представила, что распахнет окна на кухне Ольги, заварит свежий дрип и будет сидеть в тишине, изучая, как выросла липа под окном. Но Егор уже ждал Соню у подъезда – она разглядела его издалека: сгорбился на лавочке, уткнулся в телефон. У подъезда напротив две старушки поглядывали на него с видимым осуждением. Егор тоже заметил Соню, поднялся и помахал рукой – неловко и коротко, словно застеснялся, что обрадовался ей. На нем было все то же темное худи, хотя день выдался жаркий и Соня успела вспотеть, пока тащила пакет с булками.

– Привет, – сказала она. – Давно меня ждешь?

Егор покачал головой, подвинулся, уступая Соне место. Скамейка была теплая от солнца, деревянные рейки продавились посередине. На спинке кто-то нацарапал «Катя + Дима = навсегда», а ниже другой рукой было дописано: «пиздеж». Соня села рядом, достала из пакета булочки – они уже почти остыли, но все еще пахли сдобой и корицей. Егор взял одну, откусил побольше и принялся деловито жевать.

– Вкусно, – проговорил он с набитым ртом.

Соня улыбнулась. Сахарные комочки с глянцевого бока булочки приятно таяли на языке, прогоняя ментоловый дух. С площадки донесся детский визг – мальчишка лет пяти гонял голубей, размахивая палкой. Его мама сидела на соседней лавке, уткнувшись в телефон, и только изредка бросала вполголоса: Тема, не бегай так быстро! От нее расходилась усталая апатия – серая и тягучая, как переваренная овсянка.

Егор полез в рюкзак и вытащил оттуда жестяную банку – яркую, с рисованной долькой арбуза и надписью LAPOCHKA на боку. Летом Максим всегда покупал пару таких лимонадов, возвращаясь из зала, и они долго сидели на балконе и цедили кисленькую водичку, перекидываясь сплетнями. От воспоминания у Сони закололо в носу.

– Держи, – протянул ей банку Егор. – В жару надо пить больше. Лучше, конечно, простую теплую воду, но в натуральном лимонаде есть витамин C – он защищает клетки от окислительного стресса, который усиливается при высоких температурах, а еще помогает коже противостоять УФ-излучению…

– Спасибо. – Соня поспешно забрала у него баночку.

Лимонад был холодный, сладкий, с легкой горчинкой. От Егора исходило любопытство – с похожим, ненавязчивым, чуть шипящим привкусом.

– Короче, – начала Соня, вытирая липкие пальцы о голую коленку. – Я вчера зашла отдать вещи Ольги в секонд-хенд. И там была сотрудница – молодая девушка. Короче, она испугалась. Прямо вот очень сильно.

– Испугалась чего? – уточнил Егор, с усилием проглотив последний кусок булки.

– Вещей. Пазла, если конкретно. Ее так накрыло, когда она коробку в руки взяла! Уши заткнула, глаза закатила. Я думала, ей плохо стало.

Егор нахмурился:

– Может, у нее эпилепсия какая-нибудь? Ты не спрашивала? Или она не стала объяснять?

– Да ничего она не объяснила, – отмахнулась Соня, умолчав про стыдную погоню за перепуганной Никой. – Сказала только, что вещи Ольги принимать не станет, и убежала домой. Она вот тут живет. – Соня кивнула на соседний подъезд, где на козырьке сидели три голубя, воркуя и переминаясь с лапы на лапу. – В соседнем подъезде от Ольги. Зовут Ника.

– Толком вы не поговорили? – спросил Егор, выбрасывая булочный пакет в мусорку.

Соня потерла переносицу.

– Ну, если не считать ее пожелание, чтобы я провалилась, как моя сестра, то нет, не поговорили.

Егор присвистнул. Одна из старушек у противоположного подъезда недовольно обернулась на звук, поджала губы и стала похожа на египетскую мумию.

– Ничего себе. Прям так и сказала? Серьезно?

– Серьезно. Мне показалось, что она что-то услышала, когда взяла в руки коробку. И я ей включила голосовое от Ольги, а у нее паничка началась… Сказала, что Ольга вообще не должна говорить. Что ее больше нет.

– Жесть, – заключил Егор. – Думаешь, она тоже слышит гул?..

– Наверняка. – Соня провела ногтями по голени, не сильно, чтобы без следов. – Но со мной она общаться отказывается. Дверь закрыла прямо перед моим носом. Так что придется ждать ее у подъезда.

Егор посмотрел с сомнением:

– Как-то стремно сидеть в засаде. Тем более если она тебя испугалась. Нужен адекватный план.

– Какой, например?

Но Егор только плечами пожал – к званию лучшего помощника месяца он явно не стремился. Соня достала телефон. Экран мигнул и погас. Она нажала на кнопку включения – ничего. Снова. Телефон завибрировал, показал логотип, но тут же снова вырубился.

– Да твою же мать, – прошипела Соня.

– Что?

– Телефон сдох. Эта припадочная меня вчера толкнула, телефон из рук выпал прямо на бетонный пол, и вот. Дай свой, пожалуйста.

Егор полез в карман худи, вытащил потрепанный смартфон в чехле с Бэтменом. Соня взяла его, разблокировала – пароля не было – и огляделась. На столбе у подъезда висело выцветшее объявление: «Уважаемые жильцы! Присоединяйтесь к чату нашего дома». Под текстом красовался QR-код.

– Вот. – Соня навела камеру на код.

– Блин, да это мошенники, стопудово, – начал Егор, но телефон уже пискнул, и открылся мессенджер.

Соня быстро пролистала чат: жалобы на шум, обсуждение вывоза мусора, объявления о потерянной кошке. А про пропавшую Ольгу – ни слова. Соня вышла в браузер, набрала: «Ольга Захарова пропала». Первой ссылкой выскочил сайт поисковиков – то самое объявление с фотографией Ольги, которое они с мамой развешивали по району. Соня скопировала ссылку, вернулась в чат и вставила ее туда. Подумала было, что надо перезайти в свой аккаунт, но пальцы подрагивали от напряжения. Написала, игнорируя аватарку Егора у сообщения:

«Добрый день! Ищу свою сестру Ольгу Захарову. Она пропала в конце июля. Если кто-то что-либо слышал про эту девушку, пожалуйста, напишите мне в личку. Это очень важно!»

Подумала и выделила «СЛЫШАЛ» капсом. Нажала «Отправить». Сообщение ушло в чат. Соня вернула телефон Егору и откинулась на спинку лавочки.

– Думаешь, кто-то ответит? – спросил Егор.

Соня не успела кивнуть, как телефон завибрировал.

– Тебе пришло, – сказал Егор, глядя на экран.

В чате появилось новое сообщение от админа с инициалами «ЗА»:

«Прекратите флудить в общем чате. Для объявлений есть отдельная ветка. Еще раз нарушите правила – заблокирую».

Пока Соня читала, к сообщению админа добавилось три лайка от жителей.

– Вот уроды, – пробормотала она и начала печатать ответ, но телефон снова завибрировал.

«Вы заблокированы администратором».

– Да ты издеваешься! – Соня ткнула пальцем в экран, но чат больше не открывался.

Егор наклонился, хмыкнул.

– Ну вот, – заметил он философски. – Не успела.

Соне захотелось его стукнуть, но телефон снова дернулся. На этот раз пришло личное сообщение. Ника. Яркое фото на аватарке: короткие осветленные волосы, россыпь пирсинга, огромные наушники, закрытые глаза, неоновый свет, тонкие цепочки вместо лямок топа. Соня и не помнила, когда в последний раз была в клубе, – слишком шумно и душно, – но примерно так представляла себе звезду диджей-пульта.

«Я ничего не знаю про твою сестру, – написала Ника, и Соня даже вздрогнула от ее прозорливости. – Кроме того, что она была очень громкая и очень злая. А еще она тебя ненавидела».

Соня замерла. Перечитала сообщение. Слова не менялись. «Очень громкая». «Очень злая». «Ненавидела».

– Что там? – спросил Егор, заглядывая через плечо.

Соня молча протянула ему телефон. Егор прочитал, нахмурился.

– Ну и сука, – выдал он.

– Ника или Ольга?

– Не знаю. Обе, наверное.

С площадки донесся пронзительный детский вопль. Соня вздрогнула, обернулась. Мальчик Тема лежал в песочнице, размазывая слезы по красному лицу. Видимо, споткнулся и упал. Мама даже не подняла головы от телефона.

– Тема, вставай, – сказала она монотонно. – Ничего страшного, ты не убился, значит, не ори.

Но Тема орал еще громче, захлебывался рыданиями. От него разлетались молнии яркой, чистой боли – не от ушиба, а от обиды. Мама не подошла, не пожалела, даже не посмотрела. Соня почувствовала, как эта детская обида липнет к ее вспотевшей коже. Зажмурилась, сжала виски ладонями.

– Соня? – позвал Егор. – Ты чего?

– Сейчас, – выдавила она.

Женщина наконец оторвалась от телефона, тяжело поднялась и побрела к песочнице. Потянула Тему за подмышки, отряхнула от песка. Мальчик все еще всхлипывал, но уже тише, прижимаясь к маминому плечу.

– Пошли домой, – примирительно сказала ему женщина. – Я тебе компотика охладила.

И потащила его к дальнему подъезду. С каждым ее шагом Соне становилось легче дышать.

– Ты в порядке? – Егор смотрел на нее с испугом.

– Да. Просто… много всего. – Соня забрала телефон, начала печатать:

«Ника, давай встретимся. Выпьем кофе, поговорим. Мы можем друг другу помочь. Пожалуйста».

Отправила. Отложила телефон. Егор допил лимонад, смял баночку и положил ее в рюкзак. Телефон завибрировал.

«Ладно. Кофепоинт на углу. Приходите через полчаса. И хватит меня караулить!!! Я вас вижу из окна».

Кофепоинт оказался сетевой забегаловкой – пластиковые столы, выцветшие постеры с чизкейками и надписью «Счастье в каждом кусочке!», кондиционер, который гудел сильнее, чем охлаждал. Соня с Егором выбрали столик у окна, откуда был виден дом Ольги. Соня опустилась на жесткий стул и потянулась к меню.

– Флэт уайт на безлактозном, – сказала она подошедшей официантке.

– А мне просто воду, пожалуйста, – добавил Егор. – Комнатной температуры, если можно.

Официантка кивнула и ушла. Егор наклонился к Соне через стол:

– Ты вообще в курсе, что кофеин приводит к обезвоживанию? Он блокирует антидиуретический гормон, из-за чего почки начинают активнее выводить воду из организма. Плюс кофеин стимулирует центральную нервную систему, что повышает температуру тела, и ты потеешь еще больше…

– Егор, – перебила Соня, массируя виски. – Прости, но прямо сейчас единственное, что негативно сказывается на моей центральной нервной системе, – это ты.

Егор поджал губы, но говорить перестал. Официантка принесла чашку с кофе. Соня сделала первый глоток. Горечь разлилась по языку, прогоняя остатки ментола. Егор потягивал воду маленькими глотками и смотрел в окно. От его молчаливого осуждения кофе пить расхотелось.

– Вон она, – сказал он негромко.

Соня вгляделась. Ника шла по тротуару – сутулясь, прижимая к груди небольшой рюкзак. Сегодня на ней были черные джинсы и мешковатая футболка с выцветшим принтом. Волосы спрятаны под бейсболкой. Она остановилась у входа в кафе, огляделась, словно проверяя, не следит ли за ней кто-нибудь. Потом решительно толкнула дверь. Внутри Ника замерла. Ее взгляд наткнулся на Соню. Ника поморщилась, но подошла к их столику. Села на самый край стула, словно готовилась в любой момент вскочить и убежать.

– Привет, – сказала Соня.

Ника кивнула. От нее исходила такая густая тревога, что Соне стало трудно дышать. Когда бариста уронила ложку за стойкой, Ника зажмурилась и сжала кулаки.

– Тебе что-нибудь принести? – спросил Егор максимально заботливым голосом, на какой был способен его подростковый речевой аппарат.

– Нет, – отрезала Ника. – Давайте быстрее. Чего вы хотели?

Егор переглянулся с Соней. Потом откинулся на спинку стула и заговорил – ровно и бережно, опуская все возможные научные справки:

– Значит, так. У меня есть… способность. Я чувствую вибрации. Гул. Там, где его быть не должно. И когда я фотографирую эти места, на снимках появляются люди. Размытые, нечеткие. Как будто их там нет, но они все равно есть. Вот.

Ника отвернулась к окну, но, кажется, чуть расслабила плечи.

– Недавно я снова почувствовал гул и сфотографировал девушку, – продолжал Егор. – Это оказалась сестра Сони. Ольга. Она пропала примерно тогда же, когда пропал мой отец.

Ника так громко цокнула языком, что официантка вздрогнула за прилавком.

– Это бред какой-то! Сорян, я на кастинг «Битвы экстрасенсов» не записывалась. – Ника гневно уставилась на Соню. – Ты что, думаешь, я знаю, куда делась твоя сестра?

– Ничего я не думаю, – огрызнулась та. – Но ты испугалась, когда взяла в руки ее вещи. И сказала, что она провалилась. Что она не должна говорить. Значит, ты что-то знаешь. Правильно?

Ника стиснула челюсть. Помолчала. Потом выдохнула:

– Да. Слышу. Постоянно. Все время. Везде.

– Что именно? – Егор подался к ней через стол.

Ника потерла лицо ладонями. Сняла бейсболку, взлохматила волосы.

– Голоса. Звуки. То, чего нет. Где-то с полгода как. Вообще я работала звукорежиссером на радио, потом ушла в подкасты. Сводила треки, чистила шумы, монтировала дорожки. А по вечерам в клубах стояла за вертушкой. И вдруг начала слышать… всякое. Шепот под музыкой. Крики какие-то. Скрежет там, где его быть не может.

Она замолчала. Ждать, когда она продолжит, было так мучительно, что Соня сцепила пальцы.

– Сначала я думала, что это артефакты записи, – наконец сказала Ника. – Потом поняла, что слышу это не только в наушниках. Везде. На улице, дома, в магазине. Мне кажется, что мир орет на меня. Постоянно. Я не могу выключить это, понимаете? Не могу заткнуть уши и перестать слышать.

Егор потер лицо ладонью. И все-таки спросил:

– А у тебя кто-то пропал? Из близких?

Ника покачала головой:

– Нет. Никто не пропадал. Единственное, что пропало, – это работа. Меня уволили, когда я в третий раз сорвала эфир. Сказали, что я поехавшая. Что мне нужно к врачу пойти.

– Ты ходила? – спросила Соня.

– Конечно, ходила. – Ника скривила губы. – Прошла всех, кого могла. Психиатр, невролог, лор. МРТ делала, энцефалограмму. Все чисто. Врачи разводят руками. Говорят: слуховые галлюцинации, стресс, переутомление. Пропишут таблетки – не помогает. Другие таблетки – тоже не помогает. Я уже смирилась. Устроилась в секонд-хенд, думала: ну ладно, буду вещи сортировать. Тихое место, мало народу. Авось попустит.

Она подняла на Соню глаза – усталые, покрасневшие.

– А потом пришла ты. С этими чертовыми пазлами. И она снова начала кричать.

– Кто? – Соня почувствовала, как вдоль позвоночника потекла холодная капля. – Ольга?

Ника кивнула.

– Я взяла коробку в руки и сразу услышала. Крик. Такой громкий, что я думала, барабанные перепонки лопнут. Злой крик. Полный ненависти. Я не разобрала слов, только чувство. Ярость. Боль. Так кричат, когда теряют что-то важное…

Соня сглотнула. Во рту пересохло. Она потянулась и допила воду из стакана Егора.

– Почему ты написала, что Ольга меня ненавидела?

– Она сама так говорила. – Ника пожала плечами. – Не лично мне, конечно, я ее вообще не знала. Видела пару раз в подъезде, и все. Но когда она жила… когда она еще была… – Ника запнулась. – Короче, последние месяцы от нее всегда шел такой… шум. Громкий. Неприятный. Как будто она вся состояла из скрежета и гула. И шепот. Ольга постоянно на кого-то ругалась, бормотала всякое… злое. Имена, адреса – я не вслушивалась. Но твое имя, – она без жалости посмотрела Соне прямо в глаза, – я точно помню. Да, она точно говорила про тебя всякие гадости.

Соне даже обидно не было – просто стало очень горячо в груди. Она уткнулась в меню: гранд-капучино с миндальной пастой и марципановой посыпкой – 850 рублей. Ничего себе цены у прямого рейса в диабет второго типа.

– А сейчас? – спросил Егор. – Сейчас ты ее слышишь?

Ника кивнула на окно, в сторону дома:

– Иногда доносится. То тихо, то громче. Как радио. Иногда ловит сигнал, иногда теряет. Пару дней назад я слышала ее голос. А вчера было тихо.

Соня откинулась на спинку стула. Голова шла кругом.

– Ника, – позвал Егор. – А что, если мы попробуем разобраться? Втроем. У каждого из нас что-то странное происходит. Может, если мы объединимся, то поймем, что случилось с Ольгой. И с моим отцом. И тебе станет легче.

Ника посмотрела на него недоверчиво:

– Легче? Ты думаешь, если мы найдем ваших потеряшек, мне перестанет казаться, что весь мир на меня орет?

– Не знаю, – честно ответил Егор. – Но стоит попробовать. Хуже уже не будет.

Ника помолчала. Потом сунула в рюкзак бейсболку, достала наушники – большие, с шумоподавлением – и положила их на стол.

– Хуже? Полгода назад я микшировала звук для гигантского фестиваля. Меня знали все электронщики в городе. У меня была классная квартира, кот, парень. Нормальная, блядь, жизнь.

Она замолчала, сжимая и разжимая кулаки.

– Сейчас я сортирую чужое барахло за тридцать пять тысяч в месяц. Парень съехал – сказал, что не выдерживает моих психов. Кота пришлось отвезти родителям, потому что его мяуканье буквально режет мозг. Мне газ скоро отрубят за неуплату. И я каждый гребаный день просыпаюсь с надеждой, что голоса исчезли. А они не исчезают. Только громче становятся. Так что да. Если есть хоть микроскопический шанс, что ваша… – она поискала слово, – экспедиция поможет мне просто побыть в тишине, я пойду. Потому что так жить нельзя. Понятно?

Соня кивнула, сглотнув комок в горле.

– Но если я зайду к твоей сестре, – Ника посмотрела ей в глаза, – для меня там может стать очень громко. И не факт, что Ольга обрадуется. Ты готова?

Соня кивнула:

– Понимаю. Но я должна разобраться, что за хрень со всеми нами происходит. Помоги мне, пожалуйста.

Ника закрыла глаза. Вздохнула. Ответила, еще крепче зажмурившись:

– Ладно. Только быстро. Зайдем, я послушаю, что она там верещит, и сразу свалю. Идет?

– Идет, – кивнула Соня.

Они встали из-за стола. Соня мазнула телефоном по терминалу – благо стикер работал отдельно от телефона. Рассеянно подумала, что финансовой подушки хватит недели на три максимум, а дальше она, вероятно, пойдет устраиваться во «Второй шанс», если Ника не скинет ее с лестницы, конечно.

Пока Соня возилась с оплатой кофе, Егор выпустил Нику из кофейни, и та сразу натянула наушники на голову. Так они и пошли – Ника впереди, Егор с Соней за ней. Солнце било в глаза. Воздух был густой, липкий, пропитанный душным августовским жаром. Соня чувствовала, как с каждым шагом внутри нарастает тревога.

Сейчас они зайдут в квартиру Ольги. Что будет делать Ника? Ощупает стену спальни, прислонится к ней правым ухом? Или левым? Раздастся ли тревожная музыка? Или полный ненависти голос Ольги прорычит: «Соня, чтоб ты сдохла, дура дурацкая!» – стоит им только переступить порог?

Подъезд встретил их приятной прохладцей. Соня полезла в сумку за ключами. Руки дрожали. Ника замерла у стены, сжимая в напряженных пальцах наушники. Егор тоже заметно побледнел.

– Готовы? – спросила Соня, вставляя ключ в замок.

Ника медленно сняла наушники. Кивнула:

– Готова.

Соня повернула ключ. Дверь открылась. Стоило переступить порог, как на плечи навалилась многослойная тяжесть – не тревога, не страх, а что-то застарелое, как краска на стенах в подъезде: ковырнешь – отойдет пластом, а под ним еще пять таких же. Подавленность. Густое, спекшееся отвращение к чему-то, что Соня не могла распознать. Но укусы раздражения зудели и зудели в ней без перерыва.

Квартира после маминой уборки выглядела странно. Вечером Соня и не разглядела, что полки вытерты, подушки взбиты, фикусы политы – но все это аккуратное и чистое было словно обернуто в невидимую пленку, от которой у Сони немели кончики пальцев. Ника замерла в прихожей, прикрыв глаза. Наушники она так и держала в опущенной руке, как сапер держит миноискатель, чуть на расстоянии от тела, осторожно, но крепко. Егор скользнул мимо нее в комнату, достал телефон и начал медленно вести камерой по стенам. Соня застыла посреди кухни и пыталась дышать.

Мама расставила все кружки по размеру. Повернула баночки со специями этикетками наружу. Собрала разбросанные по столу бумажки в стопку и придавила сверху солонкой. Все это было сделано с механической тщательностью, так мама заполняла пустоту. Бардака в квартире Ольги больше не осталось. Как и самой Ольги.

Соня прошла через кухню, дернула ручку балконной двери. Та поддалась с трудом – разбухшее от влаги дерево скрипнуло. На балконе было тесно: старый складной стул, банка из-под печенья с мелким хламом, растянутая веревка с одинокой деревянной прищепкой. Воздух снаружи был горячий, пыльный, но после квартиры казался почти свежим. Соня облокотилась на перила – те были шершавые, в мелких хлопьях облупившейся краски. Внизу раскинулся двор: лавочки, тополя, чей-то велосипед, пристегнутый к ограде.

На подоконнике, за жестяной банкой, лежала пачка сигарет. Тонкая, мятая, бледно-зеленая. Соня взяла ее – почти пустая. Внутри были три сигареты: белые фильтры торчали из смятого ряда. Соня поднесла пачку к носу. Ментол ударил в ноздри – прохладный, сладковатый, – и тут же стало тесно в горле, будто Соня сама затянулась. Она сжала пачку в ладони. Вспомнила, как Ольга стояла на этом самом балконе, перегнувшись через перила, выпускала дым через нос и щурилась на закатное солнце. Сонька, ты бы хоть раз попробовала. Может, перестанешь быть скучной такой. Лучше быть скучной, чем с раком в легких, что думаешь? Думаю, что все это ску-у-чно-о-о.

– Соня? – Голос Егора приглушила балконная дверь. – Ты тут?

Он выглянул из кухни, мельком оглядел Соню – та стояла, привалившись к перилам, крутила в пальцах пачку сигарет, – и поднял телефон.

– Не снимай меня, – попросила Соня.

Но Егор уже сделал кадр и уставился на экран. Нахмурился. Приблизил изображение, отдалил, приблизил снова. Потом медленно протянул Соне.

На фотографии Соня стояла у перил, чуть наклонив голову. Но контуры ее фигуры были размытыми – не так, как бывает от дрожания руки или плохого фокуса. Размыто было иначе: будто Соню потянули в сторону, но часть ее не успела и осталась стоять, растерянно глядя в объектив. И в пальцах, которыми она сжимала пачку, тлела сигарета. Тонкая ниточка дыма, отчетливая на фоне пыльного неба, поднималась вверх, к карнизу.

Соня посмотрела на свои руки. Пачка. Закрытая, мятая пачка. Никакой сигареты. Никакого дыма.

– Егор, – сказала она. – Я не курю. Но она курила.

Егор не стал уточнять – кто. Только кивнул и вернулся в кухню, тут же снова выглянул.

– Там Ника, – сказал он громким шепотом. – Кажется, что-то слышит. Она села и не двигается.

Соня сунула пачку сигарет в карман. Ментол словно просочился сквозь ткань и холодком лег на бедро. Соня протиснулась мимо Егора обратно в квартиру. После балконного солнца глаза не сразу привыкли к тусклому свету кухни. Ника сидела на табуретке у окна – той самой, колченогой, с облезлым лаком, на которую Соня в детстве забиралась, чтобы дотянуться до верхней полки шкафа, мама прятала там конфеты. Ника сидела очень прямо, сунув ладони между коленями, и смотрела в одну точку на стене. Губы ее были плотно сжаты, на виске билась тонкая жилка. Тревога, исходившая от нее, стала плотнее – не рассеянная, как раньше, а сфокусированная, стянутая в тугой узел.

– Ника? – позвала Соня.

Та не шевельнулась. Только моргнула – медленно, как человек, который пытается не расплескать кипяток в маленькой чашечке.

– Ника, – повторила Соня и присела перед ней на корточки. – Что ты слышишь?

Жилка на виске дернулась. Потом Ника разлепила губы – медленно, с усилием – и заговорила шепотом:

– Меньше всего на свете мне хочется снова слышать твою сестру. Я серьезно. Когда я сюда зашла, я думала: ладно, послушаю, что там. Пять минут. Десять. Может, тихо будет. Иногда бывает тихо.

Она замолчала. Егор остановился в дверном проеме, прислонился плечом к косяку. Соня ждала, стараясь дышать неглубоко: от Никиного напряжения у нее самой начинало ломить в затылке.

– Но она тут, – выдавила Ника. – Она шепчет. Прямо сейчас. Одно и то же. Без остановки. Как заевшая пластинка. Один и тот же адрес, снова и снова, снова и снова, господи… – Голос дрогнул, Ника зажмурилась. – Если я пробуду тут еще хоть немного, я сойду с ума от этого шепота. Он прямо вот здесь. – Она ткнула пальцем себе в левый висок. – Вот тут сидит и долбит, долбит, долбит.

– Какой адрес? – спросила Соня.

– Нижняя Сыромятническая, один. – Ника открыла глаза. Зрачки у нее были огромные. – Нижняя Сыромятническая, один. Нижняя Сыромятническая, один. Нижняя Сыромятническая, один. Вот так она это говорит. Именно так. С одной и той же интонацией, как заведенная, блядь. – Ника дернула головой, будто стряхивая с уха насекомое. – Все. Я ухожу. Хватит с меня.

Она поднялась с табуретки, и та жалобно скрипнула ножкой. Ника натянула наушники и прошла мимо Сони к двери. Остановилась в прихожей, обернулась. Лицо у нее было серым.

– Имей в виду, – сказала она. – Голос злой. Именно что злой. Она этот адрес не запомнить просит. Она им угрожает.

Входная дверь хлопнула. Соня осталась сидеть, упершись ладонями в холодный линолеум. Егор присел рядом на корточки, покачался на пятках.

– Нижняя Сыромятническая, один, – повторил он. – Это же рядом. «Курская» почти. «Артплей» еще недалеко, да?

Соня поднялась, прошла в комнату, вытащила из чемодана зарядку, воткнула в розетку дохлый телефон. Пока тот нехотя оживал, взяла телефон Егора, открыла карты, вбила адрес. Синяя булавка воткнулась в переплетение улиц у набережной Яузы. Соня развела пальцами экран: кирпичные корпуса бывшего завода, проходная, пустырь с граффити на бетонном заборе, желтый кирпичный дом с узкими балконами. Маршрут пунктиром потянулся от дома Ольги до синей точки. Восемь остановок на трамвае. Семнадцать минут.

– Это прям вообще рядом, – повторил Егор, заглядывая ей через плечо. – Туда можно пешком дойти.