Текст книги "Провалы (СИ)"

Автор книги: Ольга Птицева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Ника шумно выдохнула, взъерошила ему волосы, сказала почти нежно:

– Ну какой же ты ботан, пиздец.

Если бы Соня могла, она бы обняла их двоих, сказала бы им, что рядом с ними она в первый раз за последние годы почувствовала себя дома, но тьма за подвальной дверью пахла сырой землей и старым железом, и липкие нити уходили в нее, сплетаясь между собой.

– Вам нужно уйти, – сказала Соня.

Егор протестующе вскинулся, схватился за Нику, попытался подняться на ноги, но Соня смотрела только на Виктора.

– Вам нужно их увести, – повторила она. – Они не смогут пройти дальше и выйти без вас тоже не смогут. Уведите их, Виктор, пожалуйста.

Тот криво улыбнулся, но глаза у него стали льдистыми.

– Думаете, мы бросим вас одну?

– Если они останутся здесь, то они сами провалятся, – тихо, но твердо сказала Соня. – Буквально соскользнут в подвал и еще дальше, черт знает куда.

Егор наконец справился с обмякшими ногами и рванул было к Соне, но Ника мягко перехватила его и осталась стоять, неловко прижимая к себе сразу и мальчика, и кота.

– А ты? – спросила она. – Ты что, не провалишься?

– Я уже провалилась, – сказала Соня. – Это моя история. И моя сестра. – Она снова повернулась к Виктору. – Послушайте, я первый раз в жизни точно знаю, что должна сделать. Доверьтесь мне.

Виктор выдержал ее взгляд, и только тени на его лице залегли еще глубже.

– Пожалуйста, – прошептала Соня. – Я должна это сделать сама.

Виктор шагнул к ней и взял ее руку, осторожно, словно крохотную птичку. Посмотрел на ее пальцы и поднес к губам. Тихо прикоснулся к ним – не поцелуем, нет – и сразу отпустил. Потом пошарил рукой в кармане и вложил в Сонины дрожащие пальцы латунный анкер.

– Вы оставили анкер дома, но мне кажется, он нужней вам здесь, – сказал Виктор и перевел взгляд на остальных. – Егор, вставай. Идем.

Егор дернулся всем телом, как от удара.

– А Соня? Мы не можем бросить ее здесь!

– Соня знает, что делает, – сказал Виктор.

Соня смотрела, как он подхватывает Егора под руку, как Ника прижимает кота, оглядывается в последний раз и идет следом за ними. Как они поднимаются по лестнице – медленно, держась друг за друга, – и исчезают в дверном проеме, за которым еще не занялся рассвет.

Соня дождалась, пока их шаги стихнут, и повернулась лицом к подвалу. В кармане джинсовой куртки наливался тяжестью латунный анкер, Соня сжала его в руке – он был ледяным, но быстро нагревался от прикосновения ее пальцев. Из густой темноты пахло стоялой водой и едва-едва сигаретами с ментолом. А чем еще могло пахнуть там, где пряталась Ольга?

Соня вдохнула поглубже и нырнула на самое дно.

Неизвестная

Подвал пах затопленным погребом и подсохшей ментоловой жвачкой, прилепленной под ящик старого трюмо. Соня остановилась на последней ступени и подождала, пока глаза привыкнут к темноте.

Подвальная комната была обставлена так, будто ее собирали по кускам со всего дома: туалетный столик с мутным зеркалом и облупившейся рамой на нем, два стула с вылезшей наружу пожелтевшей ватой, тахта у дальней стены, а на ней горой лежали подушки с расплывающимися пятнами плесени. Со стены на Соню глядел портрет женщины в черной шляпе с белым пером, она смотрела куда-то в сторону с надменным выражением смуглого лица. Соня уставилась на нее, попыталась вспомнить, как же называется эта картина: неизвестная? чужая? безымянная? Она и не задумывалась раньше, как похожа эта женщина в рамке на Ольгу. Только чем? Темными волосами, наверное. И взглядом абсолютной незнакомки. Соня сделала шаг, под ногами захлюпало – ковер, пропитанный сыростью насквозь, слипся ворсом и почернел по краям.

Неясный свет разливался по всей комнате, вибрировал в такт тревожному гулу, что наполнял все пространство. Его источник – большое зеркало в тяжелой раме с облупленной позолотой – стоял в дальнем углу, приставленный к туалетному столику, тоже старому, с круглыми ручками на ящиках. И за этим столиком сидела Ольга.

Соня не сразу поняла, что это она.

Женщина у зеркала была ссохшейся до размеров подростка. Плечи остро выступали под тонкой тканью рубашки. Шея была слишком длинной и тонкой. Кожа на руках стала пергаментной, в желтоватых разводах, как у старухи. Паутина оплетала ножки столика, поднималась по ногам Ольги до колен, но она, кажется, не замечала, слишком увлеченная движением гребня по волосам. Гребень был костяной, в глубоких трещинах. А волосы лежали тяжелой темной волной – до поясницы, дальше, – и Ольга медленно тянула сквозь них гребень. Сверху вниз. Сверху вниз.

– Оля… – позвала Соня и испугалась своего голоса.

Ольга обернулась, в глазах мелькнуло что-то похожее на испуг. Но только на секунду, – а потом ее рот растянулся в довольной улыбке, уголок пересохших губ треснул, и из него засочилась густая черная кровь.

– Сонька! – Ольга развернулась на табуретке, паутина у нее на бедрах натянулась, но не лопнула, гул вокруг стал глубже и тревожней. – Ты видишь? Видишь, какие волосы у меня отросли?

Она откинула гриву через плечо. И Соня разглядела, что в зеркале отражается совсем другая Ольга – живая, румяная, с блестящими темными глазами и покатой линией округлых плеч. Та Ольга в зеркале улыбалась, и в ее улыбке была знакомая насмешка, и гордость, и что-то еще – легкое, почти детское. Соня отвела взгляд от отражения, после него смотреть на высохшую Ольгу было больно, до горячего узла в животе.

– Всегда хотела такие, – продолжала Ольга, снова беря гребень. – Помнишь, я отращивала? Три раза. А они вот сюда доходят, – она показала на ключицу, – и все. Ломаются, секутся, мама говорила, что я просто не ухаживаю за ними, а я все делала, просто у меня такие волосы были. – Она потянула гребень от корня вниз, медленно, с удовольствием. – А здесь выросли. Сколько времени прошло, не знаю. Тут время другое.

– Оля, – снова проговорила Соня, но что говорить дальше, не придумала и осталась стоять, неловко разведя руки.

– И смотри. – Ольга склонилась к зеркалу, поворачивая голову. В отражении ее лицо было свежим, с нежным румянцем на скулах. – Кожа. У меня всегда была эта дурацкая кожа – то сухая, то жирная, я столько сил на нее потратила. А здесь все само. – Она провела пальцем по щеке. – Правда, я красивая, Сонь? Скажи честно.

Соня не ответила. Пальцы Ольги тянули гребень через силу, высохшая рука плохо слушалась ее. В отражении вся Ольга исходила внутренним мягким светом, но настоящая она медленно высыхала, опутанная паутиной. Соня сделала осторожный шаг к ней, потянулась и почти дотронулась до плеча, но не решилась. Только позвала сестру еще раз.

– Оля, – сглотнула, но продолжила. – Посмотри на меня, пожалуйста…

Ольга чуть замешкалась, гребень замер на полпути. Потом она все-таки опустила руку и повернулась. Отражение в зеркале продолжило ослепительно улыбаться и вычесывать роскошную гриву, укладывая волосок к волоску.

Соня не дала себе отвести взгляд. Кожа на лице Ольги была бледно-серой, почти прозрачной – под ней просвечивали синие ниточки вен. Веки казались слишком тяжелыми. Губы стянулись в тонкую прямую линию. И глаза, темные строгие глаза Ольги, стали мутными, как вода в луже после долгого дождя.

– Ты чего такая? – спросила Ольга, голос ее осип, как от долгого молчания. – Как зомбака увидела…

На зомбака Ольга похожа не была, скорее на египетскую мумию. Соня присела на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. От Ольги пахло сухой старой бумагой и немного жвачкой. Ее взгляд блуждал по комнате, Соня попыталась перехватить его и удержать.

– Нам нужно отсюда уходить, слышишь?

Ольга втянула воздух, в груди у нее захрипело.

– Зачем? – спросила она и снова взялась за гребень. – Мне здесь хорошо.

Отражение смотрело на Соню с насмешкой, а потом подмигнуло ей и плотоядно облизало губы. Только теперь Соня поняла, что сама она в зеркале не отражается.

– Я тебе скажу кое-что, – начала Ольга. – Только обещай, что это будет секрет. Обещаешь?

– Обещаю, – прошептала Соня, чувствуя, как холод поднимается вверх по ногам.

От тоски и усталости захотелось лечь прямо на стухший ковер и зарыться в его ворс лицом, но Соня стояла и всматривалась в сухое лицо сестры, запутавшейся в паутинных лохмотьях. В зеркало Соня больше не смотрела.

– Ну смотри, Сонька, ты пообещала. Мама будет спрашивать, не говори. – Она попыталась улыбнуться, но губы ее больше не слушались. – Ко мне скоро кое-кто придет. Очень важный. Слышишь? Мой мужчина.

– Оля. – Дышать в этой влажной плесени становилось все тяжелее, Соня оперлась о край туалетного столика. – Я знаю про Сергея… Я про все знаю.

Спина Ольги окаменела, но она тряхнула головой и продолжила старательно расчесывать пряди.

– Он обязательно придет. Увидит, какая я теперь красивая, и останется со мной. Посмотри, Сонь, я никогда себя такой не видела…

– Это зеркало врет. – Соня наклонилась к Ольге, взяла ее ледяное лицо в ладони, развернула к себе. – Ты всегда была самая красивая, в любом зеркале. Но сейчас нам надо отсюда уходить. Не нужно ждать Сергея, он не придет. Ты просто запуталась, а я пришла тебя спасти. Пойдем со мной.

Ольга вырвалась, засмеялась коротко и громко, как от боли, зашипела на Соню:

– Ты никогда не хотела меня спасти и сейчас не хочешь. Не надо было приходить, Соня. Это ты врешь, а не зеркало.

Времени спорить с ней не было, Соня присела рядом с Ольгой на корточки и потянулась к нитям, оплетавшим ее выше колен. Паутина была холодной и неожиданно плотной – не паутиной даже, а чем-то средним между леской и сухожилием, живым и упругим. Соня дернула первую нить, та натянулась, впилась в подушечку пальца тонким острым жгутом. Не лопнула.

– Не трогай, – сказала Ольга, голос ее стал низким и чужим. – Убери руки.

– Я не собираюсь с тобой спорить.

Соня потянула сильнее. Ольга резко вскрикнула и вцепилась в Сонины запястья обеими руками. Пальцы у нее были слишком сильными для такого иссохшего тела, они сжались, и у Сони захрустело в костях.

Что-то хлынуло через эти пальцы в Соню, горячее и горькое, как кипяток с полынью, и вмиг заполнило ее. От ощущения чужой жизни еще можно было удержаться за стеклянной стеной, но все, что было Ольгой, оставалось родным, как запах их общей комнаты, вкус их общего детства, прикосновения их общей матери. Соня так долго бежала от любого подтверждения их с Ольгой родства, что прибежала к самому его истоку.

Кухня. Соне лет семь, она сидит за столом и рисует. Мама приходит с работы, еще в пальто, наклоняется к Соне, целует в макушку – вот моя красавица, как красиво у тебя получается, иди ко мне. Берет Соню на руки, хотя та уже слишком большая для этого. Ольга стоит в дверях кухни и внимательно наблюдает. Ее давно уже не берут на руки. Мама смотрит на Ольгу через Сонино плечо – иди уроки делай, Оля, что стоишь как вкопанная. Ольга молча разворачивается и уходит, с хлопком закрывает за собой дверь. И только сейчас Соня замечает, как мамино лицо на долю секунды искажается остро и некрасиво – и тут же прячется за сладкую улыбку, когда мама целует мягкую Сонину щеку.

Соня подцепила ногтями паутинную нить и просунула пальцы между ней и ледяным коленом Ольги. Та трепыхалась, пробуя встать, но паутина крепко держала ее, не вырваться.

Когда папа умирает, Ольга оформляет документы, звонит в морг и похоронное бюро, сообщает всем дальним родственникам, с которыми не виделись лет десять, составляет список приглашенных на поминки. Все это время мама лежит лицом к стене, а Соня переползает между спальней и ванной, где умывается ледяной водой, чтобы перестали болеть глаза. На третий день мама поднимается, оглядывает Ольгу – мрачную, но спокойную – и говорит: он любил тебя как родную, а ты по нему ни слезинки не пролила. Ольга домывает тарелку, ставит на сушилку, вытирает руки полотенцем, отвечает, иронично заламывая бровь: мне было некогда, мам, без меня вы бы его из морга еще неделю не забрали. Соня видит, как Ольга выходит на балкон и закрывает за собой дверь, как стоит там одна с идеально ровной спиной, нужно было выскочить к ней и обнять, но Соня остается на месте.

Нить под пальцами натянулась и впилась глубже. Кровь потекла вниз по запястью.

Ольга переезжает каждые полгода – из одной квартиры в другую, квартиры все хуже и хуже. Соня знает это в общих чертах: про тараканов и плесень на стенах, про соседей-алкашей – одного вчера вывернуло прямо у двери. Ольга занимает у подруг, у знакомых подруг, у совсем незнакомых знакомых подруг, отдает, и снова не хватает, и снова занимает. Когда она звонит, Соня слышит только очередную просьбу и раздражается, и отвечает коротко, и сбрасывает иногда, потому что занята, потому что устала, потому что Ольга и ее проблемы бесконечные и необъятные, как дыра, в которую сколько ни кидай – все мало. Соня не слышит, как Ольга стесняется. Не знает, что та каждый раз стоит с телефоном в руке, уговаривает себя: ну давай, ну она же сестра, ну не съест же. Набирает и выдыхает в трубку что-то быстрое и виноватое, потому что просить – хуже всего на свете, хуже тараканов, и плесени, и блюющих соседей. А потом мама собирается переезжать из старой квартиры к новому мужчине, звонит Соне посоветоваться: может, предложить Ольге пожить дома? Соня говорит: ну конечно, предложи. И чувствует не радость, а глухое раздражение: опять проблемы Ольги решаются чужими руками, но хоть деньги просить перестанет, и то хлеб.

Скользкие нити паутины резали пальцы, выскальзывали из рук и все сильнее опутывали Ольгу. Соня хватала их, тянула все сильнее, рвала, но упускала снова и снова.

– Пусти, – прохрипела Ольга. – Пусти меня. Ты только хуже делаешь.

Ольга приходит в приют каждую субботу. Там моет вольеры, выгуливает собак, сидит на полу с теми, кого никак не заберут в семью, – с некрасивыми, старыми, покусанными. Соня не знает этого, потому что ни разу не спросила. Не знает и про собаку – про смешные уши, которые никак не могут решить, стоять им или висеть, про холодный нос, который Ольга каждое утро чувствует у себя на щеке. Первый раз в жизни кто-то любит Ольгу просто так, ни за что, верно и без условий – просто потому, что она есть, просто потому, что семья. Но она отвлекается всего на секунду, одну секунду, и доверчивая ее собака успевает подхватить с земли лакомство с крысиным ядом. Они ушли в сторону от дорожек парка, откуда здесь отрава, как такое могло произойти? Связи нет, никто не поможет, некуда бежать. Пена из пасти течет сначала белая, потом окрашивается кровью, судороги ломают еще живое, еще теплое тело, Ольга прижимает его к себе и говорит – ну не надо, ну я тебя прошу, ну пожалуйста, – но понимает, что собака уже не дышит. Глупая. Тупая. Идиотка чертова, лучше бы это тебя отравили. Ольга звонит Соне, Соня не берет трубку. Соня не узнает про долгую дорогу по ночному парку, про холмик, на котором Ольга лежит до рассвета, про то, какая земля под ней холодная и твердая, а небо – огромное и совершенно безразличное. Потом Ольга долго кашляет. Соня ругает ее: это все твое курево, Оль, сколько можно.

– Перестань, – прошептала Ольга.

Она положила голову на столик, свесила руки до пола, окончательно сломалась и теперь была похожа на куклу, которую забыли на балконе однажды и навсегда. Соня почувствовала, как растревоженная ее руками паутина высасывает из Ольги последние силы, но не могла отпустить, не могла отступить: они теперь связаны, все втроем – сестры и паутина, паутина и сестры, никогда еще Соня не была так близка ни к кому, как к этой поломанной иссохшей женщине и хищным нитям, что впились в ее тело. Соня знала, что будет в последней дозе непрожитого яда, которую Провал вкачает в Ольгу перед тем, как захлопнуться со всеми, кто застрял в нем.

Квартиры, которые Сергей продает достаточно неспешно, чтобы потрахаться в каждой минимум три раза. Кухни, где они пьют кофе из чашек, купленных специально для встреч с возможными жильцами. Диваны, пахнущие химчисткой, от них потом чешется кожа на спине и бедрах. Ольга уговаривает себя, что это не стыдно, что это не то, чем кажется, что он просто еще не готов, что обязательно уйдет от жены, вот только – немного еще, немного. Она верит. Она очень хочет верить. Она ждет, что кто-нибудь – хоть кто-нибудь – выберет ее. Выберет – и останется. Сергей не остается. И его слова, последние его слова: я устал, ты меня измучила, я хочу домой. Ольга толкает его, просто толкает, она хочет только, чтобы он замолчал и никогда больше не трогал ее на чужом диване, она никогда бы не… Но ковер, но угол журнального столика, но кровь из уха тонкой темной струйкой.

И ужас.

Такой, что реальность начинает расходиться прямо под руками – пузыриться и плавиться, как пленка над огнем. Ольга сидит на полу рядом с неподвижным Сергеем и смотрит на свои руки. Короткие ногти, татуировки на пальцах. Заусенец на большом. Она отдирает заусенец. Она не может остановиться.

Соня почувствовала этот ужас всем телом. Он вошел в нее через Ольгины пальцы и заполнил все до самого горла. Соня хотела отдернуть руки, но паутина уже подхватила ее, оплела, обездвижила рядом с сестрой, чтобы они навсегда остались лежать здесь, как на старом диванчике – спина к спине.

– Оля, – выдохнула Соня, и слезы потекли у нее по щекам. – Оля, прости меня.

Ольга вздрогнула, но уже не смогла открыть глаза.

– Я не видела, – чуть слышно зашептала Соня. – Я не хотела смотреть в твою сторону, понимаешь? Мне не нравилось, что я вижу, проще было просто не смотреть…

Паутина еще крепче стиснула Соню, ноги подломились, и она завалилась прямо на Ольгу, уткнулась лбом ей в плечо и мигом промерзла от ледяной безжизненности ее тела. Теперь в отражении мутного зеркала они красовались вдвоем: ликующая Ольга встряхнула волосами и прижала к себе Соню – юную, румяную и нежную, кажется, такой она когда-то выходила замуж, ужасно злая на Ольгу, которая опоздала на роспись и заявилась к банкету в неуместных джинсах. Теперь обе победно улыбались, сверкая неживыми глазами. Соня отвернулась, чтобы не видеть их.

– Зеркало врет, – повторила Соня, оттягивая от своего горла липкое щупальце паутины. – Мы никогда не были такими красивыми и довольными. Приглядись как следует. У меня сначала были прыщи, а потом сразу морщины появились. Ты вечно носилась с обветренной физиономией. А там, – она кивнула на отражение, – мы как отфотошопленные тупые версии, ну!

Глаз Ольга открыть не смогла, но губы у нее дрогнули. И от этого по паутине пронеслась короткая, но болезненная судорога. Соня чуть вывернула запястье, буквально на несколько миллиметров, но до кармана, налившегося тяжестью горячего анкера, стало чуть ближе.

– Слушай, – сказала Соня, старательно напрягая руку, чтобы выиграть еще немного свободы, – а помнишь, как ты на мне стричь училась?

Ресницы Ольги дрогнули – она приоткрыла глаза, мутная пленка на них начала рассеиваться.

– Ты мне кривую челку отмахнула, – продолжила Соня. – И такую короткую, что ее никакие заколки не брали. Ходила как чучело.

– Ты сама дернулась, – хрипло отозвалась Ольга.

Соня извернулась, чтобы оказаться к ней поближе, но нить паутины в ответ стиснула ее еще сильнее.

– Я дернулась, потому что ты ножницами размахивала и чуть мне глаз не выколола ими.

– Ножницы были тупые.

– Оля, ты стригла меня кухонными ножницами для курицы.

Губы у Ольги дрогнули сильнее. По нити, обвивавшей ее плечо, пробежала судорога – и та чуть провисла.

– Зато бесплатно, – сказала Ольга.

– Бесплатно, – согласилась Соня. – Дешево и сердито. Особенно сердито. Мама потом три дня на тебя орала.

– Мама на меня всегда три дня орала. Это был ее базовый режим.

Еще одна нить провисла. Соня осторожно, по миллиметру, потянула руку к карману. Анкер в нем нестерпимо жегся, еще чуть – и вспыхнет.

– А помнишь, как ты меня затащила на какую-то тусовку этих своих экологических активистов? – спросила Соня. – Сказала: пойдем, это будет мило.

– Там и было мило. – Ольга оперлась на локоть и чуть приподнялась. – Мы плели фенечки, чтобы собрать денег для собачьего приюта.

– Ага, и одна из собак съела мою сумку.

– Она не съела. Она пожевала.

– Сумка стоила двадцать тысяч, Оль.

– Ого, пожертвуй ты столько денег приюту, можно было новый вольер построить…

– Ну, тогда я пожертвовала сумку. Надеюсь, собаке было вкусно.

– Зато она тебя выбрала. – Да, Ольга определенно улыбалась. – На тусовке было человек сорок, а она выбрала тебя.

Паутина на запястье Ольги медленно, почти неохотно разжалась и повисла, недовольно шевеля кончиком. Соня почувствовала пальцами край кармана, а в нем раскаленный анкер – и рывком вытащила его наружу, пока паутина ослабила хватку. Одно мгновение, и латунная втулка легла Ольге в ладонь.

– Что это? – слабо шевеля губами, спросила та.

– Анкер. – Соня по одному согнула ее пальцы, чтобы втулка оказалась зажатой в кулаке. – Прямо как ты.

Одна из нитей, что опутывали ее ноги, лопнула – тонко и резко, как струна на скрипке. Ольга вздрогнула всем телом, и воздух рядом с ней завибрировал так, что у Сони свело под ребрами.

– Больно? – спросила она.

– Да, – сказала Ольга, слабо улыбаясь. – Но это даже хорошо…

Соня неловко обхватила ее обеими руками и помогла сползти с табуретки на пол. Теперь они обе сидели на мокром ковре, и паутина лезла между ними, цеплялась за волосы и одежду. Соня и забыла, какой угловатой и жесткой бывает Ольга, если обнять ее покрепче, но держала изо всех оставшихся сил. Держала и впускала в себя все, чем Ольга исходила, как отравленной рвотой. Холодное и сырое одиночество. Жгучий, намертво въевшийся стыд за бедность. Голод по любви – настолько привычный, что Ольга давно перестала его замечать. И под всем этим – обида. Детские незакрывшиеся раны без единого рубца. По одной на каждый раз, когда Ольгу не выбирал человек, которого она сама уже выбрала.

– Смотри, я прямо сейчас тебя выбираю, – прошептала Соня ей в плечо.

Ольга не ответила. Но ее рука еще сильнее сжала анкер. Еще одна нить лопнула. Потом еще.

Там, где паутина не рвалась, она расплеталась. Медленно, нехотя, нить за нитью, словно старый свитер, если потянуть за правильную петлю. Соне казалось, что это она тянет ниточки снаружи, а вот Ольга ведет работу изнутри, выбирая, как именно дернуть, как вывернуться и отсечь белесую нить рукой, сжатым в ней анкером, чтобы напитанные щупальца Провала безжизненно падали на ковер.

– Молодец, – шептала и шептала Соня. – Еще немножко осталось, давай.

Пальцы у нее горели. Кровь текла по обоим запястьям, капала на ковер, расползалась темными пятнами. Ольга свернулась калачиком, положила голову Соне на колени и прикрыла глаза.

– Сонь, – сказала Ольга, и голос у нее стал пусть и слабым, но живым. – У меня ведь волосы никогда такими длинными не выросли бы, да?

Вместо ответа Соня осторожно прикоснулась к полупрозрачным тоненьким волосам Ольги и начала нежно перебирать их в пальцах, смахивать пыль и хлопья пепла, запутавшиеся в них.

– Зеркало мне врало все это время? – Ольга попыталась подняться, но не вышло.

– Это уже неважно. – Больше всего Соне хотелось спрятать сестру в карман ее же джинсовки и вынести из Провала, но паутина еще вилась вокруг, так просто не вырвешься.

– Я знала. – Ольга помолчала. – Конечно, я знала, что оно врет. Просто очень хотелось побыть вот такой… – она облизала пересохшие губы, – идеальной. Я бы такой и была, не сложись все по-идиотски…

Соня крепче обхватила ее:

– Будь ты идеальной, я бы тебя еще в детстве подушкой задушила.

Ольга устало засмеялась. От этого смеха нити начали рваться одна за другой, быстрее и быстрее. Паутина сползала с ног Ольги, скручивалась, рассыпа́лась в воздухе серым пеплом. Анкер становился все горячее, Соня чувствовала его через пальцы Ольги – как быстро нагревается металл, как невыносимо держать его. Ольга морщилась, но держала.

– Сережа не придет, – сказала она наконец.

– Оль… – начала Соня, но не нашла слов.

– Он меня так обидел. – Ольга смотрела мимо нее, куда-то через низкий подвальный потолок, слезы собрались в уголках ее глаз, но все никак не проливались. – Так страшно меня обидел. И я его толкнула, хотела, чтобы он перестал меня трогать, чтобы он ушел, а он упал… И все, Сонь, он упал. И все.

Ольга зажмурилась, и слезы наконец заструились по ее щекам, смывая подвальную пыль, осевшую на коже. Соня принялась смахивать их подушечками пальцев, как в детстве, когда Ольга ревела, спрятавшись от всех, кроме маленькой сестры-прилипалки.

– А знаешь, что я первое подумала… – прошептала Ольга, губы ее не слушались, – когда увидела, что у него из уха кровь течет? Я подумала: вот и хорошо, если он умрет. Потому что живой он бы ко мне обязательно вернулся, а я бы его простила, понимаешь? – Она говорила все тише и тише, Соня наклонилась, чтобы разобрать. – Это я только на секундочку так подумала, а потом поняла, что это на самом деле. И что я этого не выдержу. Мертвого Сережу не выдержу. Себя такую не выдержу. И все поехало. Стены, пол, потолок. Все поехало сразу.

– Я понимаю, – сказала Соня. – Нам, главное, отсюда выбраться. Мы потом разберемся, я понимаю…

– Нет. – Ольга чуть отстранилась, посмотрела на нее. Глаза у нее стали черными и глухими. – Не понимаешь. Но это ничего. Ты же все равно пришла.

Последняя нить лопнула. И Соня телом почувствовала, как что-то сдвинулось, переместилось и со скрежетом встало на место. Низкий гул, к которому Соня успела привыкнуть, стих так резко, что в ушах зазвенело. Анкер рассыпался в пальцах Ольги и превратился в ржавую крошку.

– Вот и все, – сказала Ольга и закрыла глаза.

Голова закружилась. Соня оперлась затылком на угол туалетного столика, зашарила взглядом по стене, чтобы хоть за что-то ухватиться. Женщина в черной шляпе с белым пером смотрела теперь не в сторону, за край картины, а прямо на Соню. В ее глазах больше не было надменности. Одна только усталость и, может быть, облегчение. Неизвестная – вспомнила Соня. Подвальная комната вертелась перед глазами, Соня закрыла глаза и позволила стремительному движению подхватить себя.

Уютная кухня с большим окном, яркие незабудки, вышитые на скатерти. Уставшая женщина вздрагивает над плитой, втягивает воздух через нос и чувствует запах гари – кастрюля вся почернела, хватает ее прихваткой, тащит к раковине, пока из соседней комнаты доносится недовольное младенческое покряхтывание, и женщина бросает кастрюлю в мойку, идет на этот плач быстро-быстро, почти бежит, подхватывает мягкое, теплое, прижимает к себе: тихо, тихо, все хорошо, мама здесь.

Подвал сделал еще один круг, увлекая Соню за собой.

Дворик с собачьей площадкой за зеленым заборчиком. Девушка стоит, схватившись за спинку скамейки, ноги ее не слушаются. У нее нет сил, чтобы выпрямиться, она не помнит, как здесь оказалась, но слышит стук когтей по асфальту, чувствует горячее дыхание и узнает пса за секунду до того, как его лохматый бок впечатывается ей в бедро, они вместе заваливаются на газон, пес лижет ей лицо, девушка смеется и плачет одновременно, зарывается пальцами в жесткую шерсть .

Еще одна вспышка. Еще один выдох.

Мальчик. Он стоит на лестничной площадке перед дверью, под мышкой у него скейт, он неуверенно нажимает на звонок, потом смелее, и уже протяжно в третий раз, пока дверь не распахивается. Мама появляется на пороге, у нее красные опухшие глаза, и мальчик успевает только сказать: да чего, мам, ты чего, – прежде чем она стискивает его так, что скейт падает на бетонный пол и скатывается вниз по лестнице, отчаянно грохоча, но никто не оборачивается.

Соня катилась вместе со скейтом вниз и больше не могла ни вздохнуть, ни отвернуться. С каждым покинувшим Провал она все глубже погружалась в его схлопывающуюся воронку, но смотрела и смотрела, как рвутся нити на их измученных телах.

Вот парень сидел за столом так долго, что его шея, плечи, спина, колени и ступни забыли, зачем ему были даны. Он смотрит на экран, но на экране очень давно уже ничего нет, только курсор мигает в пустой строке. Соня шепчет: вставай, пожалуйста, а то скоро лето закончится. И парень одним движением смахивает со стола всю технику, что вросла в него, медленно поднимается, пошатываясь, идет к окну. Тянет раму – она поддается с усилием, с металлическим скрипом, но все-таки открывается. Густой летний воздух врывается в комнату и сразу заполняет ее целиком. Парень закрывает глаза.

Соня почувствовала сквозняк из чужого окна на своей коже. В горле защипало, она сглотнула и замерла, зная, что будет дальше. И чего уже никогда не случится.

Сергей лежал на ковре около журнального столика. Кровь уже не текла по его лицу, мертвые глаза смотрели куда-то сквозь Соню, сквозь Провал и сквозь все пространство, которому Сергей больше не принадлежал. Ольга сидела рядом с ним и пыталась пригладить его слипшиеся от крови волосы, но руки ее почти не слушались. Слов, чтобы окликнуть ее и утешить, Соня не знала. Через непрерывное кружение, через весь этот морок и тошноту Соня смогла только подползти и обнять Ольгу, та помедлила секунду и обняла ее в ответ.

Соня не успела подготовиться.

Горе вошло в нее, такое плотное, так долго зревшее внутри Ольги, и начало разматываться отравленным клубком: от Сергея к мертвой собаке на обочине, бесконечным долгам и плесневелым съемным комнатам, сквозь равнодушие мамы, усталость Сони, мертвого отчима и несуществующего отца. Все это навалилось разом, и Соня почувствовала, как стремительно сужаются стены и становится нечем дышать.

Она смогла только крепче стиснуть Ольгу, прежде чем Провал схлопнулся над их головами.

В палате пансионата «Светлый Дом» на смятой постели мечется старик. Седые тонкие волосы прилипли к вспотевшему лбу, простыня сбилась в жгут под ногами. Его скрюченные пальцы скребут грудь – судорожно и настойчиво, будто пытаются вскрыть грудную клетку и вырвать мучительно засевший в ней крюк. Потом старик резко делает вдох, его позвоночник выгибается, из распахнутого рта вырывается сдавленный хрип. Одно бесконечное мгновение старик висит над кроватью, изломанный невидимой силой, и опадает на простыню, мокрую от пота.

Тело безжизненно застывает, но грудь чуть заметно поднимается от слабого вдоха. Потом еще и еще. Геннадий Петрович открывает глаза – ясные, немного растерянные. Он так долго спал, он так долго не мог проснуться. Геннадий Петрович не может понять, где он, и не уверен, что знает, кто он. Геннадий Петрович медленно садится на кровати, упирается руками в матрас, чтобы не завалиться. Он оглядывает палату: белые стены, тумбочка, пластиковая кружка с водянистым компотом, прямоугольник окна, а за ним ночь и ветки березы в свете фонаря. Геннадий Петрович не помнит, как сошел снег, да и какой сейчас год, он тоже не может сообразить. Единственное, что согревает его слабое тело, – удивительная легкость, которая обычно наполняла его после успешного закрытия Провала.