Текст книги "Провалы (СИ)"

Автор книги: Ольга Птицева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Фигура у окна не дрогнула, но задышал Виктор быстрее, чем раньше. Соня уловила, как ему захотелось расстегнуть воротник рубашки, пойти умыться и, может, даже поплакать, пока шум воды из крана заглушает все остальные звуки. Но Виктор не сделал ничего из этого, он только откашлялся и затушил сигарету в маленькой, серой от пепла вазочке, удобно оставленной Ольгой на подоконнике.

– Зинаида Альбертовна сказала, что никто из провалившихся не возвращался, – произнес он наконец. – Это тоже факт.

– Зинаида Альбертовна сказала много чего, – подала голос Соня. – И часть из этого оказалась неправдой.

– Вы не можете спорить с тем, что она все-таки на нашей стороне, – заметил Виктор. – Иначе зачем ей делиться с нами документами?

Соня фыркнула:

– Просто ей совесть не позволила остаться в стороне.

Виктор не ответил. За окном проехала машина, кто-то раздраженно засигналил, взвизгнули тормоза.

– Егор чувствует эхо от дома, – напомнила Ника. – Значит, нам есть к чему идти. Есть что слушать. И кого искать.

– Ну найдем мы кого-нибудь, – перебил ее Виктор. – А дальше что? Без анкера это бессмысленно.

Он засунул руки в карманы брюк и стоял теперь, легонько покачиваясь с носков на пятки, будто ноги разминал перед тренировкой. Или перед вылазкой без гарантий на возвращение.

– Геннадий Петрович сказал, что анкер есть. Иначе Провал уже схлопнулся бы, а он тут. – Соня кивнула на закрытый ноутбук в руках Егора.

Тот переводил взгляд с Сони на Виктора и обратно и мелко подрагивал от напряжения, Соня чувствовала его дрожь у себя в кончиках пальцев.

– Можем попробовать его поискать? – неуверенно сказал Егор. – Вдруг анкер где-то рядом ходит, а мы и не в курсе?

– Ага, – поддакнула Ника. – Просто будем таскаться по улицам и приставать к прохожим, угадай, как быстро мы окажемся в дурке? Или в отделении по соседству с архивом.

Егор хотел было ей что-то ответить, но только губу закусил.

– Нам просто надо решить, кому мы больше доверяем, – сказала Соня. – Старой карге или вашему отцу, Виктор. И лично я верю Геннадию Петровичу. Если он сказал, что у нас уже есть анкер, – она кивнула на крепеж, лежащий на столе, – значит, нам этого хватит.

– Зинаида Альбертовна и мне не показалась приятной женщиной, – покачал тот головой. – Но мой отец болен, он давно перестал отделять реальность от вымысла.

– Наша реальность как-то очень с вымыслом перемешалась, не находите? – едко заметила Ника и поднялась с дивана.

– Ты куда? – вскинулся Егор.

– Попи́сать, – скривилась она. – Можно? – Егор смущенно кивнул. – Благодарю. Может, пока я там свои дела делаю, вы тут на пальцах скинетесь, кто из вас будет анкером…

И ушла, неловко переступая отсиженными ногами. Соня проводила ее взглядом.

– На что, на что мы должны скинуться?.. – спросил Виктор, выглядел он растерянным.

– Я тоже не понял, – признался Егор.

Они оба – взлохмаченные и рассерженные – казались такими похожими, как отец с сыном, но не замечали этого и даже щеки надули от недовольства друг другом. Соня уперлась головой в подушку дивана и шумно выдохнула.

– Заходят как-то в бар бумер с зумером, – пробормотала Соня. – Скинуться, ну! Вы что, не знаете?

И она затрясла в воздухе пальцами, складывая то ножницы, то бумагу, то камень. В воцарившейся тишине было слышно, как Егор цокнул языком и снова спрятался за капюшоном, Виктор же решил выкурить еще одну сигарету. Так они и молчали, пока не вернулась Ника, размахивая мокрыми руками, чтобы те скорее высохли.

– С чистыми полотенцами в этом доме напряженка, – сказала она и оглядела хмурые лица. – Как и с анкерами, да, господа резонаторы?

Дальше их Соня не слушала. Слова долетали обрывками: надо ехать, прямо сейчас или с утра, засветло лучше – и разбивались о внутреннюю стену, за которой начинала закипать лава раздражения. Опять руины, строительная сетка, битый бетон, они четверо шатаются по пустырю, как придурки, и пытаются почувствовать то, чего не существует на самом деле.

Соня встала с дивана.

На нижней полке стеллажа, между стопкой журналов и засохшим фикусом в горшке, стояла коробка. Соня достала ее, сняла крышку. Деревянные бруски – пятьдесят четыре штуки. Соня смахнула документы в сторону и выложила деревяшки на журнальный столик, начала собирать башню.

Разговор за спиной не останавливался.

– …карта нужна, я могу распечатать…

– …в темноте там делать нечего, это точно…

– …Зинаида Альбертовна сказала, что времени…

Соня вытащила брусок из середины. Поставила сверху. Башня качнулась и устояла.

Интересно, сколько вечеров Ольга провела с этими брусками. Играла сама с собой – строила, разбирала, строила снова. Кто вообще собирает то, что заведомо упадет? Снова и снова, снова и снова. Кто тащит домой чужих собак, подкармливает соседских детей, переводит деньги незнакомцам в интернете – и все это так, что самой потом не хватает на еду? Кто приходит на помощь первым, а сам просит о помощи, только когда все счета уже заблокированы из-за просрочек по кредиту? Соня вытащила еще один брусок.

Я иногда сама себя боюсь, Сонька, зато я живая, а ты – нет.

Башня рухнула. Грохот был неожиданно громким. Егор дернулся так, что чуть не съехал со стула. Ника прижала ладони к ушам. Виктор у окна обернулся.

– Извините, – пробормотала Соня.

Она начала строить башню заново. Руки нашли один брусок под столом, подобрали три других с пола, четвертый закатился к ножке дивана.

– Соня, – позвал Виктор.

– Секунду.

Она выложила первый ряд. Второй. От прикосновения к шершавой поверхности брусков зудели кончики пальцев. Третий ряд. Башня росла.

– Соня, – повторил Виктор, голос его звучал встревоженно. – Очевидно, что внутри Провала от меня не будет толку. Я ничего не чувствую. Ни вибрации, ни голосов.

– Может, это и к лучшему, – огрызнулась Соня, не поднимая головы.

Виктор помолчал.

– Может. Зато я могу работать руками, ломать, если понадобится, сдвигать или держать. – Он чуть помедлил. – Если вам нужен кто-то, кого Провал не парализует, – это, скорее всего, я.

– Человек-арматура, – хмыкнул Егор.

Виктор тоже легонько улыбнулся. Соня чувствовала, как его наполняет давно забытое тепло, похожее на молочную пенку. Соня бы порадовалась за него, но руки были заняты четвертым этажом башни. Пятым. Пальцы зудели нестерпимо.

Кто тащит домой чужих собак? Кто живет с зудящей необходимостью спасти весь мир? Кто роняет и строит снова, потому что не умеет иначе? Ольга называла это «быть живой». На сессиях Евсеева называла это нездоровыми выходками, дисфункциональным поведением, инфантильностью и банальной безответственностью. Кто-то из них был неправ.

– Башня падает, если вытащить не тот брусок, – сказала Соня.

В комнате стало тихо.

– И стоит, если вытащить правильный, – добавила она. – Нужно просто выбрать…

Она вытащила один брусок – осторожно, двумя пальцами, не дыша. Поставила сверху. Башня качнулась, подумала и осталась стоять. Соня осторожно отвела от нее руки, поднялась, стараясь не задеть стол. Она чувствовала, как напряженно следят за ней остальные резонаторы, как сгустился в комнате воздух, какой мутный и тяжелый он стал – настолько, что не вдохнешь. Соня рванула к балкону и выскочила наружу, там как раз затухал еще один день.

Вечер был теплый и влажный, пах тополями и где-то далеко цветущей водой. Внизу, во дворе, мальчик гонял мяч, считал удары вслух, сбивался и начинал снова. Соня облокотилась на перила, достала из мятой пачки сигарету, чиркнула зажигалкой. Какая уже разница, правда, Оль? Постоим тут с тобой, покурим. Сигарета выскользнула из пальцев, крутанулась в воздухе и исчезла где-то между балконными плитами внизу.

Соня смотрела ей вслед. Мальчик во дворе досчитал до семи, ударил мимо и жестко выругался, абсолютно по-взрослому. Интересно, где его мама? Может, тоже провалилась и теперь барахтается в невидимой паутине?

– Соня.

Виктор стоял в дверях балкона, держась за косяк. Смотрел напряженно.

– Я в порядке, – сказала Соня.

– Я не спрашивал.

Он все-таки вышел. Встал рядом, тоже облокотился на перила. Плечо его оказалось в нескольких сантиметрах от Сониного плеча.

– Послушайте, – сказал он. – Егор прав, мы можем поехать и посмотреть, просто попробовать что-нибудь сделать. А если ничего не выйдет, то мы уедем, и через месяц все это будет казаться странным сном, который незачем пересказывать.

– Через месяц Ольга будет мертва.

– А может, ее уже нет. Или она прямо сейчас кормит чаек на берегу Босфора. Мы не знаем.

Виктор смотрел во двор на мальчика с мячом, на тополя, на полоску неба между крышами. Лицо у него было спокойным, но Соня уже знала эти его сжатые губы, этот заострившийся нос, и внутри у нее скручивался тревожный жгут – Виктор собирался с силами перед решительным действием. А еще он стоял слишком близко. Его рука на перилах была сантиметрах в трех от ее руки. Может, в пяти.

Внутри дернулось злое и острое. Соня не узнала это чувство: в нем злость и желание смешались так быстро и так плотно, что она не успела разобрать, где одно, а где другое. Захотелось ударить Виктора ладонью в его терпеливое плечо. Захотелось впиться губами в его строгие губы.

Это не мое, – попробовала уговорить себя Соня. – Это чужое, это я просто чувствую чужое, так бывает. Но чужим это не было. У чужого другая текстура, другой вес, оно садится на тебя, как чье-то пальто, схваченное в спешке после вечеринки. Но эта волна шла изнутри Сони, из-под ее ребер, оттуда, где пряталась она сама, уставшая от чрезмерной силы обрушившихся на нее чувств.

– Виктор, – позвала Соня.

– Да.

– Отойдите, пожалуйста.

Он сделал шаг назад в сторону, и воздух между ними снова стал вечерним, тополиным, летним и свежим, без лишних примесей.

– Извините, – пробормотал Виктор.

– Все нормально, – сказала Соня, хотя ничего нормального не было.

Виктор постоял еще немного, рассматривая двор под ними с вежливым интересом, потом отлепился от перил и вернулся в комнату. Надо было последовать за ним, сгладить внезапно образовавшиеся углы, но в кармане платья завибрировал телефон.

Максим.

Соня смотрела на экран, пока телефон не замолчал. Потом перезвонила сама – вышла в кухню, села на порожке, прижалась спиной к стеклу балконной двери.

– Привет, – сказал Максим.

Голос у него был постановочно ровный. Еще неделю назад Соня бы поспешила растормошить зажатого обидой Максима, измучилась бы от тревоги и исколола себя виной, но это было тогда. Сейчас Соня стерла пальцем слой пыли со стекольного уплотнителя и ответила так же ровно:

– Привет.

Под ногами был холодный линолеум, по щиколоткам тянуло сквозняком с балкона. Соня вытянула ноги, уселась поудобнее. Дождалась, пока Максим заговорит первым, – все-таки это он позвонил.

– Я не знаю, что происходит, – произнес Максим. – Но чувствую, что ты далеко. И не только потому, что ты физически не дома.

– Я правда не дома.

– А вообще собираешься обратно?

Соня запустила руку под порожек и вытащила оттуда еще одну сигаретную пачку. Достала сигарету, покрутила в пальцах. Через стекло ей было видно, как дедушка в светлой рубашке шел через двор к мальчику с мячом. Мальчик бросил ему мяч, а дедушка неожиданно ловко поймал его и сделал пас обратно. Мальчик засмеялся, Соня не слышала смех, но видела, как он откинул голову и радостно вспыхнул.

– Максим, – сказала она. – Мы очень долго были родными людьми.

На другой стороне трубки раздались знакомые щелчки поворотника – кажется, Максим позвонил ей по дороге из офиса домой.

– Но я сейчас не понимаю, – продолжила Соня, – мы с тобой до сих пор родные люди или просто благодарны друг другу за то, что было раньше.

Дедушка во дворе снова поймал мяч, на этот раз двумя руками, сунул его в красную вязаную авоську. Соня крутила сигарету – фильтр, бумага, фильтр, бумага.

– Я тоже не понимаю, – сказал наконец Максим. – Но мне кажется, это не тот разговор, который можно вести по телефону.

– Не тот, – согласилась Соня.

В соседнем доме напротив зажглось окно на третьем этаже. Потом еще одно, этажом выше. Дом просыпался с другого конца – снизу вверх, как будто кто-то поднимался по лестнице и щелкал выключателями.

– Я вернусь, – пообещала Соня. – И мы нормально поговорим. Но сначала мне нужно закончить одно дело.

– Какое?

Сигарета в пальцах чуть примялась – Соня сжала ее сильнее, чем надо. Как объяснить? Как вообще объяснить, что она сама не понимает, но чует по тому, как гудит внутри?

– Я должна помочь Ольге, – сказала она. – И потом все расскажу.

Максим вздохнул. Навигатор еле слышно подсказал ему, что нужно держаться левее и повернуть через шестьсот метров.

– Ты всегда так говоришь, – сказал Максим, голос его чуть потеплел. – А потом ничего не делаешь. Ну, типа, я обязательно схожу к стоматологу, но потом. Или почищу фильтр в посудомойке.

– Бывало, да. – Соня смотрела, как дедушка с мальчиком шли к подъезду, мальчик нес авоську, сжав ее ручки в кулаке. – Но сейчас я правда настроена сделать все, что обещаю. Помочь Ольге и поговорить с тобой. Веришь?

Максим помолчал.

– Ладно, – сказал он. – Я подожду. Только, Сонь. – Он помедлил. – Я больше не хочу быть единственным взрослым в семье… Так что возьми ответственность хотя бы за свое состояние наконец-то. Ты таблетки хоть пьешь?

Соня и думать забыла про выписанные ей седативы, таблетница так и валялась на дне сумки, и даже головокружения отмены особо не беспокоили, голова и без того шла кругом от провальных прикольчиков. Соня хмыкнула и снова посмотрела наружу, там дедушка придержал мальчику дверь подъезда. Тот юркнул внутрь. Дедушка вошел следом, и двор сразу опустел.

– Решила провести это лето без фармы, – наконец сказала Соня. – Но в целом ты прав. Я и сама, кажется, уже не смогу быть ребенком. И не захочу. Так что тут мы смэтчились.

Она еще немного посидела на полу после того, как дала отбой. В соседних домах прибавилось огней. Двор внизу был пустой и тихий. Соне хотелось заплакать. Она подождала, пока это желание пройдет, и оно прошло – схлынуло и оставило после себя чуть соленый след. Как будто Соня наконец сказала вслух то, что давно гудело внутри и занимало место, и без этого внутри стало куда просторней. Она поднялась. Вошла в комнату, там Ника все еще листала бумаги, Виктор писал что-то в блокноте, а Егор втыкал в телефон. Никто не поднял голову. Соня подхватила с вешалки расшитую куртку Ольги и сунула руки в рукава.

– Эй, – Егор все-таки оторвался от экрана, – ты куда?

– Пройтись.

Она уже была в коридоре, уже нащупывала ручку входной двери.

– Подожди, я с тобой. – Егор загрохотал стулом.

– Не надо. Я просто голову проветрю, – бросила она через плечо. – И вам советую.

Дверь хлопнула. На лестнице было прохладно и пахло жареным луком. Соня сбежала вниз. За спиной, через два пролета, снова хлопнула дверь, Егор все-таки увязался следом.

– Куда идем? – крикнул он сверху.

– Никуда, – крикнула Соня.

– Отлично, – крикнул Егор. – Я тоже люблю ходить никуда.

***

Карусель была детская, низкая, рассчитанная на невыросших людей значительно меньшего размера, чем Егор. Но он все равно плюхнулся на нее, растянулся, расставив длинные ноги, карусель жалобно скрипнула, но выдержала. Соня пристроилась рядом, уперлась ногой, толкнула – карусель медленно поехала.

Двор был пустой. У бордюра оранжевым пятном лежала тарелка для фрисби. Пахло нагретой за день землей и едва уловимым, что приходит в августе по вечерам и уходит к утру, без следа. Не холод и даже не сырость, просто напоминание, что лету осталось немного.

– Как ощущения? – спросила Соня. – Ну, после того, как узнал, что ты не странный мальчик с галлюцинациями, а эховизор?

– Да я с детства знал, что супергерой. – Егор подтянул колени к груди, чтобы ногами не мешать движению карусели. – Но укус радиоактивного паука – отстой какой-то и антисанитария, лучше уж эти приколы с вибрациями, мне нравится.

Карусель сделала медленный и скрипучий круг. Соня запрокинула голову, небо кружилось вместе с ней.

– Родителям расскажешь?

– Маме навряд ли. Она решит, что это богатое воображение и надо меньше сидеть в интернете. – Егор помолчал. – А папе обязательно скажу. Они не очень разговаривают друг с другом, так что информация не распространится.

Соня оттолкнулась еще раз. Карусель набрала немного скорости, захрустел песок под ее железным брюхом.

– Они давно были несчастливы?

– Не знаю. – Егор смотрел в небо. – Может, всегда. Я раньше думал, что это из-за меня. Ну, знаешь – ребенок же всегда думает, что из-за него.

– Это не так, – заверила его Соня.

– Знаю. Родители были несчастливы отдельно от меня, просто я на это накладывался сверху, как дополнительная сложность. – Он пожал плечами. – Так мне психолог говорил, но все равно иногда про это думаю. По привычке.

Глаза заслезились, Соня моргнула, уставилась на оранжевую тарелку в траве. Круг – тарелка – круг – тарелка.

– А я, кажется, совсем не знала Ольгу.

Егор оторвал голову от ребристого пола карусели, посмотрел на Соню.

– В смысле? Вы же сестры.

– Ну да, и выросли вместе, и я могла бы рассказать тебе про нее много чего: когда родилась, где училась, что любила есть. – Соня помолчала. – Но все, что я узнаю про нее сейчас… Это совсем другая Ольга, которую я не знала. Абсолютно незнакомый человек.

– Может, она и сама себя не знала как следует, – вздохнул Егор.

Карусель замедлилась. Соня снова толкнула. От неспешного кружения легонько вело голову, и тело стало легким, почти невесомым, похожим больше на пену, никаких тебе костей, мышц и сомнений.

– Как ты думаешь, им там страшно? – спросил Егор, и Соня не стала уточнять, кому и где.

– Не знаю, – ответила она, облокотилась на сиденье и закрыла глаза. – Надеюсь, что нет. Надеюсь, что они вообще не очень понимают, где находятся. И просто ждут нас.

В доме напротив открылось окно, оттуда донеслась музыка – что-то бодрое и неуместное, но быстро стихло.

– Слушай, – сказал Егор, – а ты не думала, что это странно?

– Что именно?

– Ну вот мы. – Он замялся, но продолжил. – Мы же знакомы сколько – неделю? Меньше. Я тебя не знал, ты меня не знала, Виктора вообще случайно нашли, Ника сама прилепилась. А мы с тобой сейчас болтаем, будто в одном классе учимся…

Соня подумала.

– Наверное, когда люди вместе знают что-то, о чем больше никто не догадывается, это быстро сближает. – Она помолчала. – Или мы просто все немного потерянные и нашли друг друга в правильный момент. Знаешь, как попутчики в поезде сдруживаются на время поездки, так и мы…

– Значит, когда все закончится… – Егор откашлялся. – То мы раздружимся?.. Или необязательно?

Соня попыталась представить, как Виктор приходит на выпускной к Егору в костюме с галстуком, а Ника фоткает их с Соней у доски почета, но фантазия эта была даже менее реалистична, чем все их скудные знания о Провале.

– Необязательно, – осторожно ответила она, чтобы не расстраивать Егора.

Тот хмыкнул. Поболтал ногой, разгоняя карусель.

– Я не очень социальный, как ты могла заметить, – признался он. – Ну, там, в школе, на секциях, в музыкалке, мне не очень нравится тусить с ровесниками. Я всегда как будто немного набок. А с вами мне нормально. Даже с Никой, хотя она меня терпеть не может.

– Да может она тебя терпеть, – покачала головой Соня. – Просто не умеет этого нормально показывать…

– Это ты так думаешь.

– Это я так чувствую.

Егор хмыкнул.

– Хорошо иметь рядом эмпата.

– А вот быть эмпатом не всегда классно, – призналась Соня.

Песок под каруселью слежался, пророс травой, на утрамбованной горке валялись два пластиковых ведерка – одно без дна, другое треснутое, и совок с отломанной ручкой, воткнутый черенком вверх, как флаг несостоявшейся экспедиции. У Егора завибрировал телефон, вибрация передалась через металл карусели Соне, и та покрылась мурашками.

– Мама, – сказал Егор недовольным голосом, поднеся телефон к лицу. – Заметила наконец, что меня дома нет.

– Ответь ей, пожалуйста, – попросила Соня. – Она же волнуется.

– Когда папа пропал, она только на третий день заметила, – глухо проговорил Егор. – А до этого делала вид, что так и надо…

– Если пропадешь ты, она точно заметит. – У Сони начало жечь в глазах, и она провела по лицу рукавом куртки. – Она же твоя мама, ну.

Егор нехотя слез с карусели, та облегченно скрипнула. Телефон он держал на вытянутой руке, как гранату с выдернутой чекой.

– Не ходи никуда одна, – бросил он. – Ладно?

– Я еще немножко подышу и вернусь домой. Разгоню всех спать. А утром увидимся, да?

Егор набросил капюшон на голову, улыбнулся Соне из своей спасительной темноты:

– И пойдем проваливаться.

Соня не стала спорить. Карусель еще чуть крутилась по инерции, потом остановилась. Егор быстро скрылся за кустами сирени, только слышно было, как он ворчит в трубку: да иду я домой, чего ты начинаешь, сама говорила, что мне надо больше гулять.

Август пах отцветающей липой. Соня поднялась. Одернула куртку – рукава были длинноваты. Сунула руки в карманы и медленно пошла через двор к дороге, куда несли ноги, а ноги, как выяснилось, отлично помнили старый маршрут.

Вот школа – пятиэтажная, кирпичная, с выкрашенным в синее забором. Окна темные, август, каникулы. Соня остановилась у ворот. Ольга водила ее сюда за руку, крепко держала, почти тащила, потому что опаздывала на первую пару в универ, и ее каблуки стучали по асфальту. Рука у нее была горячая и сухая, пальцы стискивали Сонины запястья так, что оставались красные полосы.

Ворота были заперты. Соня пошла дальше.

Двор за поворотом с тополями и скамейкой у третьего подъезда. Вон та скамейка. Тема Соломин в десятом классе пах дешевым дезодорантом и жвачкой. Соня долго потом думала, что поцелуи должны пахнуть именно так. Но оказалось, что не обязательно.

На скамейке, плотно переплетаясь телами, сидела юная парочка. Соня отвела глаза и скользнула мимо них.

Ларек на углу Соня увидела издалека – он не закрылся, только вывеску поменял. Раньше тут продавали чипсы и холодную газировку. Они с девчонками забегали после уроков, наскребали по карманам мелочь. Газировка была приторная, синтетическая, со вкусом абсолютной свободы. Однажды Соня столкнулась здесь с Ольгой, та купила в ларьке пачку сигарет и тут же закурила, увлеченно болтая с приятелем из универа. Через неделю Соня с Ольгой поссорились, из-за чего, уже не вспомнить, наверное, из-за какой-то ерунды, платья или телефона, и Соня пошла к маме, сдала Ольгу со всеми ее сигаретами. Случился феерический скандал с перетряхиванием вещей, унизительными криками и хлопаньем дверей. Но Соне не было стыдно, она крепко знала, что курить плохо, а вот ябедничать – нет. Она так и не извинилась. Не успела, потом забыла, потом стало как будто незачем.

Соня свернула на параллельную улицу. Остановка была на том же месте – желтая, с облупившимся навесом. Соня остановилась. Нет, не может быть, остановки сто раз уже поменяли, теперь они – стеклянные будки с яркими табло. Соня потянулась и дотронулась до старой краски, та пузырилась под пальцами. За спиной у Сони вспыхнуло синим, потом красным. Соня обернулась, зная, что увидит.

Скорая стояла здесь. Задние двери распахнуты, носилки выехали по полозьям на асфальт, папина рука свесилась с края, а мама стоит рядом, придерживает эту руку двумя своими, говорит что-то быстро и неразборчиво. Соня вросла в тротуар, держит пакет с вещами. Пакет тяжелый, в нем кружка, тарелка, спортивный костюм, сменное полотенце и простынь. Соня не знает, куда его деть. Пакет заберет усталый фельдшер, двери скорой закроются и увезут папу.

Он не вернулся из той больницы. И прежняя мама тоже. За одну ночь в приемном покое реанимации она стала маленькой и осевшей, Соня сразу почувствовала, как внутри у мамы треснуло что-то литое и опорное. Мама обнимала Соню, плакала, требовала ее присутствия, требовала ее внимания, звонила по три раза в день. Соня задыхалась от этой любви и ненавидела себя за то, что задыхается под ее тяжестью.

Воздух стал гуще.

Соня пошла сквозь него, не разбирая дороги. Где была Ольга, пока мама душила Соню своей заботой? Почему не разделила груз маминой любви? Может, потому что Соня была похожа на отца, те же глаза, тот же нос, такой же смех, а Ольга – ребенок раннего маминого романа, отделилась от их горя, осталась совсем одна со всей чуждостью? Почему ты не думала про это раньше, Соня? Почему жалела себя, оставшуюся без папы, когда у меня, Сонь, у меня папы и не было никогда. Да перестань, папа был общий, он тебя тоже любил жутко, вспомни! Он тебя удочерил, он тебе универ оплачивал, когда ты на бюджет не поступила. Как же вы меня этим бюджетом затрахали, Соня, ты бы знала. Да пошла ты, Оль, к черту, ты ничего хорошего не запоминаешь, только плохое. А ты часто хорошее помнишь, а? Ты хоть что-нибудь хорошее про меня помнишь?

Ноги продолжали идти. Соня не давала им команды, они шли сами по улице, по переулку, мимо закрытого шиномонтажа, мимо подстанции с гудящим трансформатором, мимо старой водонапорной башни, которую все обещали снести еще в нулевые. Воздух наполнился грозовым электричеством, им невозможно было дышать, только прорываться через него, через шум в голове, через Ольгу, через память, через вину.

В голове нестерпимо шумело, будто под черепом включился низкочастотный транзистор. Соня остановилась, попробовала сориентироваться. Узнала улицу – Нижняя Сыромятническая. Узнала забор с граффити. За ним в темноте угадывалась строительная сетка.

Ноги не остановились. Соня попробовала повернуть, приказала себе повернуть – ничего не вышло. Не то чтобы тело не слушалось, просто желание остановиться стало таким незначительным, таким легким, а желание идти вперед – таким очевидным, единственно важным. Соня не хотела идти на пустырь, но отчаянно этого хотела. Там ничего не было, но было, конечно, было. За сеткой в темноте что-то светилось, как фосфор на старых часах. Соня смотрела на этот свет и чувствовала острое и ясное узнавание.

Это легкое мерцание, этот запах – сигареты, духи с мускусом и еще неуловимое, но знакомое с детства, с общей комнаты, с ночных разговоров через темноту. Все это было Ольгой. И она была там. Земля под ногами стала мягкой, как будто асфальт кончился. Соня сделала еще шаг, еще. Голова кружилась, шумело везде: в руках, в коленях, в пятках. Строительная сетка была рядом, Соня протянула руку – пальцы прошли сквозь нее, как сквозь воздух. Она посмотрела на свою руку с легким удивлением. Но руки не было. Ничего не было, даже мягкой земли под ногами. Исчезли гул трансформатора, далекие машины, чье-то радио из открытого окна. Тишина была плотной, как в ночном лесу.

Последнее, что Соня успела подумать: вот же дура, оставила анкер на столе! И потом еще одно: надо было поцеловать Виктора, все-таки надо было его поцеловать.