Текст книги "Провалы (СИ)"

Автор книги: Ольга Птицева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Без экстрасенсов. Обещаю. Просто люди, которые тоже кое-что заметили.

Тишина. Потом:

– Хорошо, я сейчас вернусь.

Соня продиктовала номер квартиры и отключилась. Егор смотрел на нее с подоконника, приподняв брови. Ника не выдержала первой:

– Мы ждем гостей?

– Да, я тут познакомилась с инженером. Он обследует здания. Тот дом на Сыромятнической, куда нас послала Ольга, рухнул пару недель назад. Трещины разошлись по всем стенам одновременно. И Виктор, этот инженер, заметил, что в районе стали пропадать люди.

Егор перестал болтать ногами.

– Подожди. Он тоже это понял? Или он из наших?

Ника поморщилась и напялила наушники:

– Нет никаких «наших».

Но не ушла. Соня все ждала, что она сейчас сорвется и убежит, пошлет их с Егором на хрен, запрется в квартире и вставит швабру в ручку, чтобы никто не пробрался, но она стояла и ждала, что Соня ответит. И ниточки, соединяющие их всех, снова стали зримыми.

– Нет, он ничего такого не чувствовал, но что-то там проанализировал и понял, что происходит какая-то херня. Пойдемте: Виктор скоро приедет и будет звонить в домофон.

Виктор приехал через пять минут – они успели только разуться и осесть на кухонные табуретки, переводя дух от жары. Звякнул домофон, Соня поспешила открыть дверь и осталась стоять на пороге, слушая, как Виктор поднимается по лестнице. По ногам дул сквозняк, Соня поджимала пальцы и чувствовала, как от голеней к коленям поднимаются щекотные мурашки.

Виктор зашел в квартиру и первым делом положил портфель на пол, достал из него фонарик и проверил стены коридора, водя лучом по стыку потолочных панелей.

Егор открыл рот. Спросил шепотом:

– Это он что делает?

– Тихо, – попросила Соня.

Виктор пересек коридор, кухню, заглянул в ванную. В комнате присел, провел пальцем по плинтусу, посветил фонарем в угол за батареей. Постучал костяшками по стене у окна – раз, другой, третий. Прислушался. Перешел к противоположной стене. Снова постучал. Ника наблюдала за ним из дверного проема со скрещенными на груди руками.

– У нас клопы, что ли, завелись? – спросила она.

Виктор не обернулся.

– Проверяю состояние конструкций.

– А. Ну конечно.

Наконец он закончил: выключил фонарик, убрал в портфель, выпрямился.

– Дом в порядке, – сказал он. – Панели целые, швы в норме, усадочные трещины стандартные для возраста здания. Плиты перекрытий без прогиба.

– Спасибо, – сказала Соня. – Чай будете?

– Буду.

Они расселись на кухне. Соня поставила чайник, достала четыре чашки. Три из запасов Ольги, разномастные и со следами чая на стенках. Четвертую – ту, что она сама Ольге дарила, белую с геометрическим узором на боку. Себе Соня взяла с отбитой ручкой. Белую отдала Виктору. Егор сидел на табуретке, подтянув колени к груди. Ника – на подоконнике, свесив одну ногу. Виктор занял стул у стены, положив папку с чертежами на колени.

– Ладно, – сказал Егор. – Значит, так.

Он достал телефон, открыл заметки. Соня увидела длинный список: пункты, даты, ссылки.

– Я после того, как папа пропал, подписался на все поисковые каналы района. «Лиза Алерт», местные группы, все. Сначала просто его искал, а потом начал подмечать странное.

Егор повернул телефон экраном к Виктору:

– Вот. Артем Чернов, пятнадцать лет. Пропал три месяца назад. Катался в скейт-парке на Яузе, друзья отвлеклись на десять минут, обернулись – скейт на месте, рюкзак на месте, Артема нет. Камеры в парке не зафиксировали, как он ушел.

Виктор слушал с тем же отстраненным лицом, с каким рассматривал чертежи на пустыре. Но Егора это не смутило.

– Дальше. – Егор листнул. – Марина Хохлова, двадцать семь лет. Вышла погулять с собакой вечером. Лабрадор вернулся один, ошейник на месте, поводок волочится. Марину не нашли.

Ника сползла с подоконника, подошла поближе и тоже склонилась над телефоном.

– Дмитрий Носов, тридцать четыре года, – продолжил Егор. – Работал удаленно, не присоединился к созвону в понедельник. Коллеги сначала подождали, потом написали, потом вызвали участкового. Квартира была закрыта изнутри, в кружке – недопитый кофе. Сергея нет.

Тишина. Чайник щелкнул, выключившись. Соня встала, разлила кипяток по чашкам. Руки больше не дрожали.

– И Лариса Рябова. – Егор опустил телефон. – Сорок один год, трое детей. Вышла в «Пятерочку» за молоком в два часа дня. В магазине ее не видели. Камера на подъезде зафиксировала, как она открыла дверь, повернула за угол – и все.

Виктор взял чашку, посмотрел на чай. Поставил обратно.

– Вместе с моим отцом и Ольгой – шестеро, – сказал Егор. – За четыре месяца. Все в радиусе двух километров от дома, которого больше нет.

– Люди пропадают, – ответил Виктор. – Это факт. Но в Москве за год подают тысячи заявлений о пропаже, и причины у этих пропаж самые банальные: ссоры, кризисы, ну и криминал, конечно. Но большинство находятся в первые трое суток.

– Эти не нашлись, – сказал Егор.

– Бывает. К сожалению, бывает и так.

– А трещины? – спросила Соня. – Которые шли не так, как должны?

Виктор поднял на нее глаза. Серые, внимательные. Помолчал.

– Я не знаю, почему трещины шли не так, как на других объектах, – сказал он. – Но я точно знаю, что у этого есть физическое объяснение. Грунт, подземные воды, вибрации от метро, неучтенные нагрузки. Что-то, чего я пока не нашел.

– А то, что мы чувствуем? – спросила Соня. – Гул, голоса, чужие эмоции?

– Подождите. – Виктор поднял руку. – Давайте по порядку. Что конкретно за гул?

Егор посмотрел на Соню. Соня кивнула – давай ты первый.

– Ну, я слышу гул, – начал Егор. – Низкий такой, как трансформаторная будка, только он идет как из глубины. А еще на фотках иногда появляются люди, которых я не снимал. Ну, то есть я их не видел, когда фоткал, а потом они на снимке появляются. Размытые, полупрозрачные. Я сначала думал, что это засветы, дефект матрицы. Проверил камеру, отнес в сервис, там сказали – все в порядке.

Виктор слушал, не перебивая. Лицо ничего не выражало, но Соня заметила, как он чуть сдвинул папку с чертежами – подальше от Егора, ближе к себе.

– А я чувствую чужие эмоции, – поддержала Соня. – Физически. Не угадываю настроение по лицу, а именно чувствую. Ваше раздражение находится вот тут, – она положила ладонь на плечо, – и давит. Когда вы рассказывали про трещины, у меня начало сжимать ребра. Потолок, который упал на кухне Нины Андреевны, он упал на меня тоже. Только вы этого не видели, а мое тело решило, что все по-настоящему.

Виктор не пошевелился. Но папка на коленях сдвинулась еще на сантиметр.

– А Ника слышит голоса, – добавил Егор. – Она в квартире услышала адрес, который Ольга повторяла. Ваш адрес. Нижняя Сыромятническая, один.

Ника дернула подбородком – подтвердила, но сама рассказывать явно не собиралась. Виктор некоторое время молчал. Потом обхватил чашку обеими руками, хотя чай был горячий.

– Есть исследования о повышенной чувствительности к инфразвуку, – начал он. – Частоты ниже двадцати герц – человеческое ухо их не воспринимает, но тело реагирует. Тревога, тошнота, ощущение присутствия. Здания перед разрушением генерируют инфразвуковые колебания. Возможно, вы просто чувствуете то, что обычные приборы не фиксируют.

Егор переглянулся с Никой. Ника пожала плечами.

– А люди? – спросила она. – Люди тоже от инфразвука пропадают?

Виктор не ответил. Отпил чай. Поставил чашку.

– Повторюсь: люди пропадают по своим причинам, – сказал он. – Долги, отношения, психические расстройства. Я не следователь.

– Вы инженер, – повторила за ним Ника. – Да, мы поняли.

Они замолчали. За окном проехал трамвай, звякнул, прошуршал по рельсам и затих. Соня сидела с чашкой в руках, смотрела на Виктора. Он не верил. Конечно, не верил, с чего бы. Но все-таки он приехал и все еще сидит тут, рядом с ней.

– Виктор, – с нажимом произнесла Соня, – вы сами сказали: количество пропавших растет. Вы сами это заметили.

Виктор посмотрел на нее. Потом на Егора. Потом на Нику, которая сидела на подоконнике и накручивала провод наушников вокруг пальца. Потом снова на Соню.

– Я же сказал, что параноик, – ответил он.

– Это ваша бывшая жена так думает. А вы сами как считаете?

Виктор допил чай. Поставил белую чашку на стол, отодвинул от себя.

– Я считаю, – сказал он медленно, – что мне нужно посмотреть ваш список поближе. Наложить адреса пропавших на карту подземных коммуникаций. Это не значит, что я во что-то верю, но можно попробовать исключить переменные.

Егор расплылся в улыбке:

– Добро пожаловать в клуб экстрасенсов выходного дня!

– Воздержусь от членского взноса, – уточнил Виктор. – Просто хочу провести экспертизу.

Соня поставила чашку на стол:

– Почему вам так трудно допустить, что мы правда что-то чувствуем? Вы же сами видели, что со мной случилось на пустыре.

Виктор ответил не сразу. Провел большим пальцем по краю чашки.

– Я уже несколько лет наблюдаю, как мой отец замечает то, чего нет, – сказал он. – Сначала – голоса из стен. Потом – люди в коридоре, которых никто, кроме него, не встречал. Потом он перестал узнавать квартиру, в которой прожил сорок лет. Говорил, что стены сдвигаются, что пол дышит, что дом разговаривает с ним.

Виктор замолчал. На кухне было тихо, только холодильник гудел.

– Человек, который теряет связь с реальностью, – это не романтично. Это не дар и не сверхспособность. Отец звонил мне в три часа ночи и кричал, что стена в спальне треснула и сейчас упадет. Разумеется, я тут же приезжал и находил стену целой.

Соня сглотнула, сжала пальцы в замок.

– Я не сошла с ума, – проговорила она тихо. – Посмотрите на меня. Я знаю, какой сегодня день, я знаю, где я нахожусь, я знаю, как меня зовут. Я хожу в кафе, плачу за квартиру, покупаю продукты. Я не кричу про трещины в три часа ночи.

– Пока не кричите, – отрезал Виктор.

– Пока не кричу, – согласилась Соня. И тут же, не успев подумать: – Но вдруг ваш отец не просто так кричал?

Виктор поднял глаза:

– В смысле?

– Вдруг он не сошел с ума. Вдруг он действительно что-то чувствовал. Как мы. Вы сами сказали – он проектировал эти дома. Он знал их изнутри. Может, он…

– Нет, – перебил Виктор. – Мой отец болен. У него диагноз, подтвержденный тремя специалистами.

– Я не спорю с диагнозом.

Виктор откинулся на спинку стула.

– Мой отец никогда не казался нормальным до конца, – сказал он медленно, будто впервые произносил это вслух. – Я давно привык, это же профдеформация, бывает. Он мог простоять полчаса у стены, слушая, как работает вентиляция. Клал ладонь на бетон и говорил: «Слышишь? Дом дышит». Я думал, это метафора. Эдакая красивая инженерная поэзия. – Виктор посмотрел на свои руки. – Это у него я научился чувствовать здания. Наблюдать за ними. Простукивать. Но одно дело профессиональная чуткость, и другое – то, что с ним стало. Сейчас он не чувствует дома. Сейчас он и себя не может почувствовать.

От Егора потянуло чем-то зудящим, мелким – он ерзал на табуретке, щелкал фиджетом под столом, и Соня чувствовала этот зуд у себя в запястьях: тупой и настойчивый, как когда хочется встать и уйти, но нельзя. Ему было скучно от взрослых разговоров и осторожных формулировок. Он разблокировал телефон и начал листать фотографии. Соня узнала серию: руины, пустыри, стройплощадки. И на некоторых – смазанные, полупрозрачные фигуры.

– О, – сказал Егор. – Смотрите что!

Он остановился на одном снимке, увеличил двумя пальцами, поднес экран к лицу. Потом повернул к остальным.

– С нашего пустыря на Сыромятнической. Я чуток поснимал руины.

Соня посмотрела на экран. Бетонный забор, строительная сетка. И в правом нижнем углу, на обломке плиты – кот. Размытый, но различимый: светлая кудрявая шерсть, большие уши, хвост обернут вокруг лап. Кот смотрел в камеру.

– Дай-ка сюда, – попросил Виктор.

Егор протянул телефон. Виктор взял его обеими руками, присмотрелся. Лицо у него не изменилось, но Соня уловила острый и короткий треск.

– Это Моцарт, – сказал Виктор.

– Чего? – переспросил Егор.

– Кот Нины Андреевны. Его зовут Моцарт. Курчавый, уши как у летучей мыши. Девон-рекс. Она его из питомника брала, за бешеные деньги, кормила какой-то специальной едой…

Виктор замолчал. Он все смотрел на фотографию и не мог отвести глаз.

– Почему он прозрачный?

– Они все такие, – вздохнул Егор. – Все, кого я снимаю.

– Я слышала мяуканье, – подала голос Ника.

Виктор повернулся к ней. Она по-прежнему сидела на подоконнике, ноги скрещены, наушники на шее.

– У дома. Когда мы туда приходили с Соней. Я тогда подумала, что показалось, но сейчас почти уверена, что там было тихое мяуканье, как из-под земли.

Виктор рывком поднялся на ноги:

– Мне нужно вернуться туда. Если кот жив, если он где-то в подвале, его завалило, наверное…

– Кот не в подвале, – сказала Соня.

– Вы не можете этого знать.

– Виктор, посмотрите на снимок. Кот прозрачный. Как все пропавшие люди с фотографий Егора. Они не прячутся в подвалах, правда? Они…

– Что? – Виктор повернулся к ней. – Что с ними? Договаривайте.

– Я не знаю. Но они не здесь. Они где-то, откуда их слышит Ника и где их видит камера Егора, но их нет физически. Кот пропал так же, как и Ольга. Так же, как папа Егора. Так же, как все шестеро из списка поисковиков.

Виктор застыл посреди кухни, рубашка у него помялась, а в руках он сжимал телефон Егора. Соня видела, как побелели его пальцы. Тяжесть, которую он нес аккуратно весь день, вспухла, раздалась вширь, и на секунду в кухне от нее стало тесно.

– Это бред, – сказал он. – Коты не исчезают в параллельных измерениях.

– Я выразился фигурально.

– А может, и нет.

Они заговорили одновременно – Виктор и Егор, Егор и Соня, – голоса наложились друг на друга, и Соня уже не разбирала, кто что говорит, потому что Виктор злился, а когда он злился, тяжесть в нем начинала гудеть, низко и давяще, и у Сони снова сжалось в груди.

– Заткнитесь, – попросила Ника.

Не громко, но все замолчали. Ника сняла ноги с подоконника, встала. Посмотрела на Виктора.

– Ваш отец видел трещины, которых не было. Он слышал, как дышит дом.

– И что?

– Он заболел после того, как дом рухнул? Или до?

Виктор открыл рот. Закрыл.

– До, – сказал он наконец. – За полгода до обрушения. Его увезли в больницу в январе. Дом рухнул в июле.

– За полгода, – повторила Ника. – Он начал видеть трещины, которых не было. А через полгода трещины появились.

– Это совпадение.

– Может быть, – согласилась Ника. – А может, он не сошел с ума. Может, он исчез. Только не как остальные, не физически. А вот так, – она постучала пальцем по виску. – Ментально. Тело удержалось в нашей реальности, а сознание – провалилось. Туда же, куда кот. Куда Ольга эта чертова. Куда все они.

Виктор молчал. Ника не отводила взгляда.

– Ваш отец проектировал эти дома. Он чувствовал их всю жизнь. Если кто-то и мог провалиться первым, разве не он?

Трамвай за окном звякнул и уехал.

– Нужно его навестить, – решила Ника. – Вашего отца. Я умею слышать то, что другие не слышат. Если он хочет что-то сказать, я разберу.

– Он не объект для исследования, – поморщился Виктор.

– Зато он ваш папа, – сказала Ника. – Если есть хоть один шанс, что он не просто болен, вы правда не хотите это проверить?

Виктор открыл фотографию на телефоне Егора. Курчавый кот Моцарт с огромными ушами сидел на бетонной плите и смотрел в объектив – размытый и прозрачный. Виктор аккуратно положил телефон на стол.

– Пансионат в Железнодорожном, – сказал он. – Приемные часы до шести. Если выехать сейчас – успеем.

Они втиснулись в «Шкоду» вчетвером. Егор и Ника – на заднее сиденье, сдвинув папки, каску и пустые бутылки. Егор сразу занял место за водителем, Ника прижалась к противоположной двери – между ними осталась нейтральная полоса из чертежей и желтого пластика. Виктор завел мотор, выехал со двора. Соня пристегнулась, опустила козырек от солнца. В зеркале заднего вида мелькнул дом – серая панелька, четвертый этаж, балкон с засохшей геранью. Соня отвернулась.

На Бакунинской Виктор потянулся к магнитоле. Соня внутренне приготовилась, что сейчас зазвучит классический инструментал, может, Шостакович, может, что-нибудь из тех мрачных немцев, которых слушают мужчины с чертежами и мозолями на пальцах. Из динамиков полилось что-то совсем другое: хриплый голос, расстроенная гитара, барабаны вразнобой, и поверх всего – тягучий, пьяный, невозможно красивый вой.

– Это что? – спросил Егор с заднего сиденья.

– «АукцЫон», – сказал Виктор.

– Господь, дай мне сил… – горестно протянула Ника.

Виктор не удосужился отреагировать. Он вел машину и слушал, и Соня заметила, что пальцы на руле чуть расслабились. Песня ползла, раскачивалась, голос заходил на второй круг припева:

– Я сам себе и небо, и луна, голая довольная луна, долгая дорога, да и то не моя…[2]2
  Здесь и далее цитаты из песни «Дорога» группы «АукцЫон», автор текста Дмитрий Озерский.


[Закрыть]

Соня не заметила, как начала подпевать. Тихо, почти про себя. Виктор покосился на нее, и на его лице появилось что-то новое – намек на удивление. Соня не стала останавливаться.

– За мною зажигали города, глупые чужие города, там меня любили, только это не я.

С заднего сиденья раздался голос Егора. Неуверенный, мимо нот, но громкий. Слов он не знал, просто повторял за Соней с опозданием в полтакта. Виктор хмыкнул. Ника молчала, но Соня видела в зеркале, как она беззвучно шевелит губами.

Они ехали по Третьему транспортному, а «АукцЫон» орал из дребезжащих динамиков, за окном плавилась Москва, и было жарко, и было странно, и было хорошо. Просто хорошо. Соня подумала, что нужно запомнить это чувство. Песня кончилась. Следующая была медленнее – голос тянул что-то тоскливое, слов не разобрать. Виктор убавил громкость. За МКАДом машин стало меньше, дорога выпрямилась, по обеим сторонам потянулись заборы из профнастила, недостроенные таунхаусы, автомойки. Железнодорожный наползал постепенно – сначала вывесками, потом многоэтажками.

Виктор свернул с шоссе на узкую дорогу, обсаженную березами. За ними стоял трехэтажный дом из оранжевого кирпича, аккуратный, с газоном и скамейками. Вывеска у входа: «Резиденция „Светлый Дом“. Центр долговременного ухода». Виктор заглушил мотор. Лицо у него стало затвердевшим.

– Сейчас четыре сорок, – сказал он, не поворачиваясь. – У нас час с небольшим.

Они вышли из машины. Воздух за городом был чуть легче московского, но Соня не смогла толком вздохнуть, от Виктора шло такое плотное, сжатое напряжение, что она машинально отступила на шаг, пропуская его вперед. На ресепшене Виктор назвал фамилию, расписался в журнале, кивнул медсестре, которая его явно знала. Они прошли по коридору – чистому, светлому, с рисунками на стенах и запахом хлорки под лавандовым освежителем. Палата номер четырнадцать.

Виктор открыл дверь. Комната была маленькая – кровать, тумбочка, стул, окно с видом на березы. На кровати сидел старик в клетчатой пижаме. Худой, с крупными руками, лежащими на коленях. Лицо – как у Виктора, только все линии съехали вниз, оплыли. Глаза – те же серые, прозрачные – смотрели на вошедших без узнавания.

– Папа, – позвал Виктор. – Это я.

Старик посмотрел на него. Потом на Соню. Потом на Егора. Потом на Нику. Взгляд скользил по лицам, не задерживаясь.

– А, – сказал он. – Комиссия. Опять комиссия. Скажите им, что стены в четвертом подъезде надо перешивать, я докладную писал еще в марте, никто не реагирует.

Виктор сел на стул рядом с кроватью. Взял отца за руку.

– Пап, это не комиссия. Это мои друзья.

– Друзья? – Старик нахмурился. – Друзей на объект не водят. Вы кто вообще? Покажите пропуска.

Ника стояла в дверном проеме и слушала. Соня чувствовала, как от нее расходится сосредоточенная тишина.

– Можно мне побыть с ним одной? – спросила Ника.

Виктор обернулся. На его лице промелькнуло сомнение.

– Пожалуйста, – добавила Ника. – Десять минут. Мне будет проще, если здесь станет тихо.

Виктор посмотрел на отца. Тот разглядывал Нику с внезапным интересом – наклонил голову набок, прищурился.

– Вы из акустической лаборатории? – спросил он. – У вас лицо подходит. Внимательное такое.

Ника улыбнулась старику.

– Да, – сказала она. – Из акустической.

Виктор нехотя вышел. Соня и Егор следом. Когда дверь закрылась, Виктор привалился к стене. Скрестил руки на груди, уставился в пол. Соня потянулась было его утешить, но сразу поняла, что лучше не лезть. Егор сел на банкетку и достал телефон, Соня опустилась рядом.

Из палаты не доносилось ни звука.

Через несколько минут по коридору к ним заспешила женщина в бирюзовой форме – невысокая, полная, с усталыми глазами. Бейджик на кармане сообщал, что это Тамара Сергеевна, старшая медсестра.

– Виктор Геннадьевич, – начала она, понизив голос, – хорошо, что вы приехали. Мне нужно с вами поговорить.

Виктор выпрямился:

– Что случилось?

– Ваш папа опять разобрал стул.

– Что, опять разобрал?..

– Да, открутил все болты. Там четыре болта на ножках. Мы утром заходим – стул разобран на части, аккуратно сложен у стены, а болты спрятаны. Мы полчаса искали их, пока не нашли в наволочке.

Виктор устало прикрыл глаза.

– Ну что ж, он уже делал так раньше, и я привез вам новый стул.

– Вот этот новый он и разобрал. Виктор Геннадьевич, мы переживаем. Если он проглотит болт – это экстренная хирургия. Нам, возможно, придется перевести его на усиленные седативные. Я обязана вас предупредить.

– Он не ест болты, – сказал Виктор. – Он их прячет.

– Для нас разница невелика. Риск один и тот же.

Виктор кивнул. Тамара Сергеевна профессиональным жестом похлопала его по плечу и ушла. Виктор смотрел ей вслед, потом снова уставился в пол. Соня молчала. Егор молчал. Из палаты по-прежнему не доносилось ни звука. Прошло двадцать минут. Дверь палаты открылась. Ника вышла бледная, с красными пятнами на щеках. Наушники висели на шее, и Соня заметила, что Никины руки мелко дрожат.

– Ну? – спросил Виктор.

Из палаты раздался крик. Требовательный и хриплый, старик явно устал, что его не воспринимают всерьез.

– Анкер! – кричал старик. – Скажите ей! Анкер! Дайте анкер!

Виктор дернулся к палате, заглянул внутрь, Соня рванула за ним. Старик стоял у кровати, вцепившись в спинку, и смотрел на дверь безумными глазами.

– Анкер! – повторил он. – Без анкера не удержится! Я же написал в докладной!

– Пап. – Виктор шагнул к нему, взял за плечи, мягко усадил на кровать. – Все хорошо. Успокойся. Какой анкер?

Старик вцепился в рукав Виктора.

– Крепеж, – зашептал он горячим шепотом. – Без него панель не держится. Я же объяснял. Никто не слушает. Дайте ей анкер, она знает, она из лаборатории, она слышит, что стена не держится.

– Пап…

– Не держится! – Старик повысил голос. – Стена не держится!

Тамара Сергеевна появилась в дверях. Виктор показал ей рукой – подождите, я справлюсь. Он гладил отца по спине, и старик постепенно затих, обмяк, лег на подушку. Когда его глаза закрылись, Виктор вышел из палаты. Лицо у него стало серым. Соня, потерявшаяся в интенсивности переживаний, и своих, и Виктора, только и смогла, что выскользнуть в коридор, прикрыв за собою дверь.

– Зря приехали, – буркнул он. – Отец не в себе. Анкер, докладная, комиссия. Это его обычный бред. По кругу, каждый раз одно и то же.

Ника прислонилась к стене. Руки дрожали, и она засунула их в карманы.

– Ваш отец не бредит, – сказала она. – То есть бредит, конечно. Но не только. У него точно случаются просветления, как в окошко выглядывает…

– Ника, – Виктор поморщился, – пожалуйста. Не надо.

– Первые минут пять он и мне говорил про комиссию и стены. Это было тяжело – от него идет такой шум! Я почти ничего не могла разобрать. Но потом он вдруг успокоился, посмотрел на меня – и я поняла, что он меня наконец разглядел. Это длилось минуты две, не больше.

Ника вытащила руку из кармана. В пальцах был телефон.

– Он продиктовал мне имя и номер. Сказал: найдите Зинаиду. Какую-то Зинаиду Альбертовну из городского архива. Типа она знает про фундаменты. Попросил передать ей, что стены больше не держатся.

Ника показала экран. Имя и одиннадцать цифр номера.

– А потом окошко закрылось, – продолжила Ника. – Папа ваш снова стал звать комиссию, и я вышла. Ну а он закричал про анкер.

Виктор смотрел на номер в Никином телефоне. Потом на дверь палаты. Потом снова на номер.

– Зинаида Альбертовна, – повторил он. – Городской архив. Я не знаю никакой Зинаиды Альбертовны.

– Но он знает, – сказала Ника.

– Откуда? Он даже какой сейчас год не знает.

– И тем не менее он продиктовал мне одиннадцать цифр без запинки. Вы говорили, что тело помнит. Может, не только тело.

Виктор молчал. В палате было тихо, наверное, старик заснул. За окном коридора березы покачивались на ветру, и солнце было еще высоким, но тени уже легли на чистый линолеумный пол.

– Ладно, – сказал Виктор. – Позвоним вашей Зинаиде.

– Не моей, – поправила Ника. – Его.

Они двинулись по коридору к выходу. Егор быстро, пружинисто шагал впереди, Ника – за ним, чуть медленнее, засунув руки в карманы. Виктор шел последним. Соня – рядом.

– Анкер, – сказала она негромко. – Это выдуманное слово?

Виктор ответил не сразу. Они миновали ресепшен, вышли на крыльцо. Воздух был теплый, пах скошенной травой.

– Анкер – это крепежный элемент, – сказал Виктор. – Металлический стержень, который удерживает панель в стене. Без анкера плита не держится. – Он достал ключи от машины. – Мой отец всю жизнь проектировал крепления для панельных домов. Это его специальность – анкеры.

– Значит, не бред.

– Значит, профессиональная память. Последнее, что уходит.

Виктор открыл машину и завел мотор, но не тронулся – сидел, положив руки на руль, и смотрел на кирпичный фасад «Светлого Дома».

– Или не последнее, – добавил он тихо. – Может, наоборот? Первое, что пытается достучаться.

Виктор включил передачу и выехал с парковки. Соня отвернулась к окну, ее рука сама собой потянулась к колену Виктора. Погладить легонько и положить расслабленную ладонь ему на бедро, пока он везет ее по городу, не отвлекаясь от дороги. Тише-тише, не нервничай, не спеши, я рядом, мало ли какая ерунда успела приключиться, сейчас мы просто едем вдвоем, хочешь, я включу твою любимую музыку, а дома закажем еды и будем смотреть глупый сериал до ночи?.. Соня остановила себя за секунду до того, как ее пальцы дотронулись до Виктора. Идиотка, ты что творишь? Это не твой муж сейчас нервно лавирует между полосами, объезжая пробки, и злится так, что у тебя начинают гореть щеки. И машина эта не твоя, и едешь ты не домой. И вся твоя прошлая жизнь рассыпалась, Сонька, нет, даже не рассыпалась, она провалилась. Соня сцепила пальцы в замок и закрыла глаза.

Обратную дорогу они провели в молчании.