Текст книги "Провалы (СИ)"

Автор книги: Ольга Птицева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Замок Тритона

Пять этажей, четыре подъезда, все панели на месте, ни одной трещины, будто и не было ни обрушения, ни сноса, ни строительной сетки, ни густой пыли, осевшей на бетонных плитах. Соня задрала голову, дом высился над ней, словно подрос на несколько этажей. Окна были темными. Ни одной лампочки не горело в комнатах за ними. Ни одного силуэта не мелькало за занавесками. Соня потянула ручку подъездной двери на себя, пальцы не почувствовали прикосновения к холодному металлу, но дверь послушно открылась, без щелчка или скрипа.

Внутри пахло старым деревом и кислыми вещами, которые забыли на открытом балконе под дождем и снегом, а потом зачем-то внесли обратно домой. Под ногами скрипела мелкими осколками старая плитка, на стене висели почтовые ящики, один был приоткрыт, из него торчал уголок газеты. Соня попыталась разглядеть дату. Но числа не было. И буквы не складывались в название – так бывает во сне, когда тело начало просыпаться, а мозг еще хватается за зыбкие образы. Соня моргнула, и газета растворилась в мутном воздухе.

Наверное, провалилась еще глубже, – подумала Соня и начала подниматься по лестнице.

Ступени чуть пружинили под ногами, перила чуть ощутимо холодили пальцы. Соня вспомнила, что в детстве мечтала стать Русалочкой из диснеевского мультика. Будь у нее рыбий хвост, она бы осталась под водой – петь смешные песенки с полосатыми рыбками и плавать по залам подводного дворца. Ей даже снилось, как она кружится в водной невесомости, отталкиваясь от мраморных ступеней. Провалившаяся реальность была похожа на сон, только вместо роскошных апартаментов царя Тритона Соня медленно тонула на бетонной лестнице. Голова кружилась, ноги все глубже увязали в мягкой ткани ступеней. Соня оперлась ладонью о стену, чтобы не завалиться, и под ее пальцами тут же начали проступать размытые буквы.

Надо же, – подумала Соня. – Подъезды же убирает толстая тетечка-техничка, как ее там? Наталья Викторовна? Или Александровна? Мама просит ей мелочь давать, но мне стыдно, и я не даю, а может, ей и правда бы пригодилось? Надо насобирать пятьдесят рублей и отдать бумажкой, наверное?..

Соня опустилась на ступеньку, прижалась лбом к расписанной стене. Посидела так немного, сдерживая тошноту, от усилий заложило уши, и подводный мир приблизился еще плотнее. Соня отодвинулась от стены так, чтобы буквы перестали сливаться, и присмотрелась. Мелкие, крупные, печатные буквы, прописные буквы, черные и красные, потекшие и четкие – они покрывали стены от пола до потолка, не оставляя ни сантиметра чистой поверхности. Соня провела пальцем по ряду тех, что тянулись от нее вверх по лестнице на этажи, до которых Соне еще предстояло вскарабкаться. Под кончиком пальца стена чуть вибрировала – гудела от ярости и боли, вдавленных в нее чьей-то неудержимой силой.

Соня вдохнула поглубже и позволила буквам собраться в слова. Сдохни. Ненавижу. Умри. Сама виновата. Ты ничто. Не заслуживаешь. Лучше бы тебя не было. Молчи. Исчезни. Тебя никто не любит. Соня убрала руку.

Каждое слово имело свой вес, температуру и текстуру. Ненавижу было горячим и острым, как укус. Сама виновата – холодным и тупым, как камень, забытый в кармане. Никто не любит было прожженной дырой от окурка, и пахло затхлым табаком, и болело невыносимо.

Соня поднималась по ступеням, а стены шептали ей в затылок, и она не могла заставить себя их не слушать, и за каждым словом она различала того, кто произносил их. Мать, равнодушно оглядывающая своего ребенка. Одноклассник, запускающий злую волну унижения. Собственная голова в три часа ночи, когда не спится и кажется, что все самое гадкое про тебя – единственная правда и нет никакой другой.

На площадке второго этажа Соня остановилась. Дверь боковой квартиры была приоткрыта – щель в ладонь шириной, из нее падала полоска тусклого света. Соня не хотела заглядывать в нее, но толкнула дверь и вошла в прихожую, перегороженную трехколесным великом. Соня протиснулась мимо и застыла на пороге кухни.

Женщине было лет сорок, может, меньше – трудно сказать, потому что лицо у нее было измотанным и серым, как у старух. Волосы растрепаны, мягкие треники растянуты на коленях, одна лямка домашней майки съехала с плеча. Женщина стояла у плиты и мешала ложкой в кастрюле. Кастрюля была дырявая, Соня видела, как из нее вытекает каша прямо на конфорку, шипит и дымит, а женщина продолжала помешивать методичным движением. Свободной рукой она качала коляску – туда, обратно, туда, обратно, через край люльки Соня разглядела разворошенный кокон из детского одеяльца, абсолютно пустой. Соня сделала шаг, порожек скрипнул под ее весом, женщина обернулась, и Соня сразу ее узнала: Лариса Рябова, сорок один год, трое детей, вышла в «Пятерочку» за молоком в два часа дня. На фото с форума поисковиков она была моложе и улыбчивее, теперь ее черты присыпались пылью, но это точно была она.

– Лариса, – позвала Соня, – я пришла за вами.

Женщина отвернулась и продолжила мешать вытекающую кашу. Коляска снова задвигалась туда и обратно, туда и обратно.

Соня попятилась к выходу, пустой и равнодушный взгляд Ларисы, прошедший сквозь нее, только добавил зыбкости, еще чуть – и Соня бы провалилась через пол на этаж ниже, а может, и глубже. Она схватилась за дверной косяк, подышала немного, ощупывая твердое дерево под пальцами, и выбралась обратно на лестничную площадку.

Дверь напротив распахнулась сама собой, Соне оставалось только подойти к ней. Из квартиры доносился неясный шум, словно по полу кто-то волоком тащил ковер, скрученный в рулет, и при этом сдавленно поднывал, как больная собака. Соня бы рванула по лестнице вниз, выбежала бы на улицу, только не было здесь никакой улицы, и бежать было некуда. Она вошла в квартиру и медленно пересекла коридор, хватаясь за стену, чтобы не упасть.

Девушка ползала по полу большой комнаты на коленях. Она была молодой, лет двадцати пяти, не больше, в джинсах и свитере, длинные волосы падали на лицо. Ноги ее были связаны собачьим поводком – красным, с удобной ручкой и светоотражающими нашивками, такие покупают заядлые собачники. Теперь поводок не давал девушке подняться, только ползти. Она и ползла – от одного края комнаты к другому, собирая с пола таблетки. Их было много, они закатились под диван, под батарею, в щели между плинтусами. Девушка подбирала каждую таблетку, крепко зажимала в кулаке и ползла за следующей. Соня не могла отвести глаз от ее рук – красные костяшки, покрытые цыпками и ссадинами пальцы. По правому запястью тянется травяной браслет татуировки. Соня разглядывала ее на объявлении о поиске пропавшего человека и думала, что по такой татуировке Марину Хохлову точно опознают, если что. Она вышла погулять с собакой вечером, лабрадор вернулся домой один.

Соня не стала ее звать. Марина была не здесь, а где-то глубоко в монотонности: найти, подобрать, сжать. Найти, подобрать, сжать. Соня вышла из ее квартиры, прикрыв за собой дверь. Лестница на третий этаж пахла резиной и резким потом.

Мальчик катался на скейте прямо по площадке – к стене и обратно к перилам, после снова к стене. Колеса постукивали на стыке плит, а мальчик покачивался на доске и плакал. Слезы катились по щекам непрерывно, как вода из приоткрытого крана.

Соня уже знала, кто это. Артем Чернов, пятнадцать лет. Катался в скейт-парке на Яузе, друзья и не поняли, куда он пропал.

Следы появлялись на его лице и исчезали. Красные полосы проступали из-под кожи, держались секунду и таяли. Двойка, написанная красными чернилами, такая четкая, что почти выпуклая. Буквы, мелкие, торопливые, учительским почерком на полях воображаемой тетради: отвлекается, не старается, способностей нет. Потом широкий и плоский след от обидной пощечины.

Соня протянула мальчику руку, и тот на секунду посмотрел в ее сторону. Взгляд у него был стеклянный и неживой. Потом Артем снова отвел глаза и поехал к стене.

– Артем, – позвала Соня тихо. – Артем, я тебя вижу.

Он не ответил. Но плечи легонько вздрогнули, будто расслабились слегка. Соня проскочила мимо него, вернувшегося на линию движения от стены до перил, и толкнула дверь квартиры, из которой сквозило тоскливым и затхлым душком. Дверь не поддалась, Соня собрала остатки сил и толкнула еще раз, дверь нехотя сдвинулась, и Соня смогла протиснуться внутрь, наступая прямо на кучу упаковок от готовой еды. Все эти коробочки, деревянные палочки, картонные коробки и пластиковые боксы хрустели у нее под ногами, а тяжелый запах протухшей жирной еды бил в нос, пробираясь сквозь отупление провалившейся реальности. Соня даже взбодрилась, будто нюхнула нашатыря, и рванула в комнату, из которой доносилось тревожное голубое сияние.

Парень сидел в кресле лицом к столу. Перед ним стоял монитор, исходивший этим самым сиянием, ничего, кроме равнодушного голубого провала, на нем не было, но парень смотрел в этот экран не отрываясь. Одна его рука лежала на клавиатуре, вторая двигалась по коврику, медленно и методично шарила перед собой, искала мышку, которой не было. Соня видела провода – они обвивали запястья парня, шли по плечам, перехватывали грудь, будто он сам себя примотал и забыл об этом.

Дмитрий Носов, тридцать четыре года, вспомнила Соня. Не вышел на созвон в понедельник. Квартира закрыта изнутри, ноутбук включен, в кружке недопитый кофе.

– Дима, – позвала Соня, ни на что не надеясь.

Рука на секунду замерла и снова зашарила по коврику.

Соню ждал пятый этаж подводного замка Тритона. Здесь лестница пахла не кислятиной и затхлыми тряпками, а чем-то живым. Свежим кофе, сваренным в турке, шлейфом древесных духов и табаком. Соня вдохнула поглубже, ментоловый дым вошел в легкие раньше, чем из-под единственной приоткрытой двери раздались голоса.

Тишина в Провале была осязаемой: руку протяни – и почувствуешь ее слои и пустóты, но теперь, стоя на площадке пятого этажа, Соня отчетливо различала два голоса. Один – низкий, мужской, быстрый, оправдывающийся. Второй – выше, резче, с той особенной звонкостью, которая бывает у голоса, который вот-вот сорвется на слезы. И Соня знала его.

Знала с детства, с общей комнаты, с ночных разговоров через темноту. Сонь, ты спишь? Сонь, а пойдем во дворе посидим? Сонька, я так устала, ужас, еще мама мозг весь вынесла, Сонь, ты спишь, что ли? Соня, блин, проснись. Знала его злым и нежным, тихим и разъяренным, хриплым после плача и смеха. Знала его, хоть и морщилась каждый раз, когда он звучал в трубке: Сонька, тут такое дело, короче. Оль, у тебя постоянно такое дело, ты можешь мне просто так позвонить? Я тебе звоню просто так! Нет, Оль, ты мне звонишь, только если опять – такое дело. Ну понятно, короче, сестричка, совсем просветлилась в этой своей башне из слоновой кости. Из какой кости, Оль, ты пьяная опять, что ли? Да иди ты на хер. Сама иди.

Соня стояла и не двигалась.

Голос за дверью был живым и близким, таким же, каким Соня его помнила. И от этого стало еще хуже, чем если бы в Провале Соня оказалась совершенно одна. Потому что она уже знала, что́ там за дверью. Потому что чувствовала злость, которая шла волнами сквозь стену. Потому что она была злостью Ольги: острой, горячей, с горьким привкусом страха. Именно так Ольга злилась, отчаянно пряча страх, пока ярость не захлестывала ее, выходя из берегов, чтобы снести все на своем пути. Все – даже старые анкеры, удерживающие реальность от Провала.

Соня зажмурилась, набираясь сил. Потом толкнула дверь и вошла.

Квартира была нежилой, это сразу чувствовалось: на вешалке в прихожей висела одинокая куртка, на коврике стояли кожаные ботинки и пара сабо с раскиданными завязками. Соня на носочках прокралась к гостиной.

Они стояли в комнате друг напротив друга – Ольга у окна, мужчина у дивана. Мужчине было лет сорок, темноволосый, в расстегнутой рубашке, хорошие часы, пиджак он скинул на кресло. Лицо у него было измотанным и виноватым одновременно, Соня поежилась от колючего облака, окутывающего его с ног до головы. Она встала у дверного косяка, ее никто не заметил.

– Я не могу больше так, – сказал мужчина. Голос у него был тихий, как у тяжелобольного. – Ты слышишь? Я не могу.

– Ты не можешь, – повторила Ольга насмешливо. – Очень интересно.

– Оль.

Мужчина сделал к ней шаг, но Ольга выставила вперед ладонь.

– Ты не можешь, – повторила она, зло сощурилась. – Полтора года мог, а теперь вдруг не можешь.

Мужчина застыл посреди комнаты – в мутном свете, пробивающемся через окна, словно заклеенные пленкой снаружи, он был похож на несчастного утопленника. Соня не удивилась бы, возникни рядом стайка хищных рыб, которые бы начали объедать его уставшее лицо.

– Егор заболел. – Мужчина пошел рябью, или это у Сони потемнело перед глазами.

Об отце Егора она успела позабыть, пока бродила мимо провалившихся и запертых в своих страданиях людей. А теперь смотрела на него и не могла поверить, что именно он – несчастный утопленник, стоит сейчас перед Ольгой, отравленный собственной виной.

– Господи, дети постоянно болеют. – Ольга взъерошила волосы, Соня и не знала, что она так коротко подстриглась. – Тем более ему уже сколько?.. Взрослый парень, не надо им прикрываться, Сережа.

– Нет, там все серьезно. – Тот медленно опустился на подлокотник дивана. – Врачи не понимают, что с ним. Анализы в норме, все в норме, а он не в себе, Оля, ему мерещится всякое. А я ничем не могу ему помочь, я никому помочь не могу!

Ольга молчала, в этом ее молчании мерцала и переливалась стальная ревность, от нее Соню бросало то в жар, то в ледяной холод.

– И ты думаешь, что это из-за нас? – наконец спросила Ольга. – Твой сын болеет, потому что ты трахаешься со мной на рабочих объектах, да?

Сергей поморщился, от ее грубости ему стало тяжело дышать, и он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

– Я не знаю. Может, – пробормотал он.

Ольга откинула голову и расхохоталась, Соня знала этот ее показной отчаянный смех, когда все аргументы уже закончились и на их место пришла жгучая обида. Сергей отвернулся и смотрел теперь в сторону Сони, не замечая ее своими потухшими глазами. Телом он продолжал сидеть на мягком подлокотнике, проминая желтый велюр, но сам проваливался все глубже и глубже, пока Ольга и не думала его спасать.

– Какой же ты дурак, Сережа, какой же ты трус…

– Оля, – начал он, но Ольга взмахнула рукой, лишая его голоса.

– Люди болеют, – повторила она громче. – Это не знак. Это не наказание. Просто люди болеют, Сережа, особенно подростки. У него пубертат, вот он и мается, пубертат, понимаешь? Возраст такой, и это не потому, что ты изменяешь жене!..

От ее голоса у Сони заломило переносицу: горячая, злая волна била прямо в лицо, и не отвернуться от этой зловонной силы.

– Я люблю жену, – сказал Сергей и закрыл лицо руками. – Я люблю сына. Я люблю свою семью, и я больше не хочу делать им больно.

Ольга судорожно выдохнула и нависла над ним, сгущая в воздухе опасное электричество, у Сони даже волосы на руках приподнялись от гула неминуемого разряда.

– Что? – тихо спросила Ольга, и голос ее завибрировал, а за ним задрожали стены всего дома. – Повтори, что ты сказал.

– Я люблю жену. – Сергей обмяк под ее натиском и, кажется, смирился со своей участью, слишком глубоко он уже провалился в болото из вины и усталости. – Или не люблю, но какая разница? Я просто не могу так больше, понимаешь? Я устал. Ты меня измучила, Оля. Ты хочешь от меня слишком многого, я так не умею, я так не смогу. Я хочу домой.

– Домой, – задумчиво проговорила Ольга.

– Да.

– А меня ты зачем сюда звал? – уже громче спросила она, и напитанная электричеством сила закружилась в ней вихрем. – На объекты свои чертовы. Полтора года. Полтора года ты меня таскаешь то в одну квартиру, то в другую. Поиграть в дом, пока их не купят, да? Пока кто-то другой нормально не заживет. А теперь все? Наигрался и в настоящий дом захотелось? В семью, так?..

– Оль, не надо, пожалей меня, – все так же отгораживаясь от нее сцепленными пальцами, попросил Сергей, но Ольга его уже не слышала.

– Нет, ты мне скажи, Сережа, – она шагнула к нему и схватила за плечо, – ты мне объясни. Сколько ты меня звал, сколько ты мне на жизнь свою жаловался на чужих кухнях, сколько ты меня трахал на диванах, которые на продажу выставили, а теперь домой хочешь? А я? Я куда?

– Ты всегда знала, что я женат, – сказал он. – И что для меня значит семья, тоже знала…

– Не смей, – перебила его Ольга. – Не смей все это говорить. Ты обещал, что уйдешь от жены, обещал мне!

– Ты встретишь кого-нибудь еще, Оля, ты очень красивая…

Сергей медленно поднялся и протянул к Ольге распахнутые руки. Она застыла перед ним, и Соня почувствовала, как непролитые раскаленные слезы Ольги текут по ее собственному лицу. Измученная отчаянием, Ольга перестала быть похожа на себя. Исчезла ее страстная сила, истончились черты грузинской княжны на ее лице, руки повисли вдоль изломанного тела. Соня бы рванула к ней, прижала бы к себе, выплюнула в лицо Сергея самые злые слова, прогнала бы его к чертям, но мутный воздух провалившейся комнаты не давал ей пошевелиться. Просто тебя там не было, Сонька, просто тебя никогда не было рядом со мной, просто ты даже не знала, какая беда со мной случилась, как ты нужна мне, как я в тебе нуждаюсь, Сонька, хоть в ком-то, кто меня выберет и не предаст. Слезы текли по Сониному лицу, обжигая щеки, пока Ольга позволяла Сергею обнимать ее, зарываться в ее волосы, шептать горячо:

– Ты такая красивая, девочка моя, ты такая красивая, зачем я тебе? Ты обязательно найдешь себе нормального мужика, слышишь? Зачем я тебе, Оленька, ну? Отпусти меня, девочка моя, ты такая красивая…

Каждое его слово оставляло в Ольге новую прореху, из которой начинала хлестать ничем не разбавленная боль. Она уже не могла вздохнуть, спазм перехватил легкие, и Ольга начала задыхаться в объятиях Сергея.

– Замолчи, – прохрипела она. – Пожалуйста, не надо…

– Нет, ты послушай, – все шептал и шептал Сергей, – через год ты про меня и не вспомнишь, милая моя, хорошая, как же ты пахнешь, какая же ты родная. – Рука уже оказалась под ее футболкой и сжала грудь так, что Ольга выгнулась и откинула голову, а Сергей принялся целовать ее шею, подталкивая их обоих к дивану.

Сладкое и мучительное желание наполнило Ольгу, смешалось с горячей яростью. Занятый молнией на юбке, Сергей не видел, каким пламенем горят глаза Ольги, как на ее шее, на месте поцелуев, пылают огненные язвы. Он ничего не видел, кроме обнаженной груди Ольги, он ничего не чувствовал, кроме ее тела под своим. Он не слышал, как губы Ольги беззвучно шепчут: отпусти, отпусти, отпусти. Как собирается в ней ослепительной силы разряд, не злость даже, а что-то за пределами злости. Как Ольга двумя руками упирается в его плечи и резко, всем телом, толкает его – отупевшего от возбуждения, как вырывает из сердца, словно отравленную занозу.

На мгновение Соня залюбовалась сестрой, ее отчаянной решительностью, зацелованными губами, прозрачными от слез глазами, короткой стрижкой, сделавшей ее снова юной и смелой, готовой к жизни, где не будет никакого Сергея. Но он качнулся назад от ее толчка, попытался поймать равновесие, его ботинок зацепился о край коврика, он завалился вбок – и висок встретился с углом журнального столика раньше, чем Сергей успел выставить руки. Костный треск был короткий и тупой. Потом Сергей просто повалился ничком и остался лежать.

Ольга сползла к нему на пол быстрее, чем Соня поняла, что случилось. Комнату наполнило что-то холодное, стремительное и ледяное до онемения. Соня не знала этого чувства и не могла вместить в себя всю его оглушающую безграничность. А Ольга уже сидела на полу и смотрела на свои руки: коротко остриженные ногти, россыпь маленьких татуировок на пальцах, заусенец на большом. Ольга разглядывала их так, будто видела в первый раз.

– Сережа, – строго сказала она, отдирая заусенец, – Сережа, хватит меня пугать, вставай.

Он не ответил. Соня видела только его плечо и откинутую в сторону руку. Он не двигался, и у Сони никак не выходило уловить от него хоть что-нибудь. Ни боли, ни грусти, ни страха. Ни дыхания.

– Слышишь? – Ольга наконец расправилась с заусенцем и потянулась к лежащему рядом с ней телу. – Сереженька, вставай, пожалуйста, из окна дует…

Из уха у него вытекла кровь – тонкая темная струйка, она добралась до паркета и расползлась в небольшую лужу. Ольга пригладила его волосы, провела пальцем по щеке, осторожно, будто боялась разбудить. Соня окаменела у дверного косяка и мучительно рвалась к Ольге, но ужас, поднимающийся в ней, приковывал ноги к полу, и Соня билась в нем, как рыбка на мелководье. За стеной, на лестнице, послышались шаги – быстрые, прыгающие через ступеньку. Ольга подняла голову. Посмотрела на дверь. Подернулась зыбкой пылью и исчезла. Просто растворилась в мутном воздухе комнаты. И Соня тут же снова почувствовала свое тело и силы управлять им.

– Папа!

Егор влетел в прихожую, долбанул Соню плечом, отталкивая от двери, и упал на колени прямо у безжизненного тела Сергея, оставшегося лежать на полу у столика.

– Папа, папа, папа, – повторял он, хватая отца.

Сначала он тряс его за одно плечо, потом за оба, голова Сергея моталась из стороны в сторону. Соня смотрела на Егора – капюшон сполз, волосы разметались, лицо искажено страхом – и плакала вместе с ним, не осознавшим пока, что же случилось на самом деле.

Комната менялась вокруг него, будто проявлялась пленочная фотография: сначала по стенам побежали трещины, вздулись и отошли лоскутами обои, обнажая серую штукатурку с разводами плесени. С потолка посыпалась крошка. Диван потемнел и просел, желтый велюр покрылся разводами сырости. Ковер истлел, пол вспучился, лопнул, из трещин поднялась черная влага. Но Егор ничего этого не видел, он прижался к отцу и шептал ему в спину:

– Пап, ну пап, ну хватит, ну пожалуйста, вставай, пап…

Сергей перестал быть похожим на себя, из виноватого, но живого мужчины с хорошими часами он превратился в высохшую мумию с впалыми щеками и заострившимся носом. От него через комнату тянулись нити. Полупрозрачные, почти невидимые, они слегка вибрировали, как натянутые струны. Одна шла к двери, другая уходила в стену, третья – через пол, в глубину провалившегося дома.

Соня сползла вниз. Ощупала ладонями гудящий пол, придвинулась к Егору – медленно обхватила его со спины обеими руками, прижалась лбом к его затылку. Он вздрогнул, словно только заметил ее. Обернулся, увидел знакомое лицо, и спина его чуть расслабилась.

– Соня, – прошептал Егор. – Соня, он не дышит.

– Я знаю.

– Соня, он совсем не дышит…

Егор сдавленно всхлипнул, Соня прижалась к нему еще крепче.

– Я знаю, Егор.

Внутри у Сони тонко звенела и натягивалась последняя ниточка, держащая ее над пропастью чужой вины. А может, и не чужой. Она знала, что случилось в этой комнате. Она видела Ольгу, толкающую Сергея, она видела кровь, текущую из его уха. Она должна была сказать Егору обо всем, что здесь случилось, но он доверчиво обмяк в ее руках, и не было таких сил, чтобы собраться и объяснить, сколько дней уже лежит на этом полу мертвое тело его отца.

– Мы его вытащим, – пробормотал Егор. – Правда? Мы за этим пришли. Мы его вытащим.

Соня молчала. Слова собирались в ней, нестерпимые и жестокие, слова, которые за секунду превратят их во врагов. Но в коридоре снова раздались шаги, и Соня с облегчением оставила все невысказанное при себе.

Виктор вошел первым. Остановился в дверях, окинул взглядом комнату – трещины, плесень, нити, идущие сквозь пол, и только сжал зубы. За ним протиснулась Ника, в руках у нее недовольно ворчал ушастый кот.

– Моцарт? – узнала Соня.

– Он сам нас нашел, – откликнулась Ника. – Сидел у плит и орал.

Кот дернулся, пытаясь вырваться, Ника крепче перехватила его под мышкой. Он был тощим, перепачканным в пыли и смотрел на все происходящее с выражением глубокого личного оскорбления. Виктор опустился на пол рядом с Егором. Соня почувствовала от него знакомую плотную тяжесть.

– Как вы сюда попали? – спросила она.

– Решили поискать кота, все равно никому не хотелось спать, – сказал Виктор. – Приехали к руинам, Егор начал снимать на длинной выдержке. – Он помолчал. – На снимках было видно вход. Плиты, которые держат друг друга, эдакий лаз. Еще и гудело знатно. В общем, нам оставалось просто пролезть.

– Просто пролезть, – повторила Соня. – И правда, обычный вторник.

– Мне здесь довольно комфортно, – продолжил Виктор, внимательно осматривая Соню. – Ни тошноты, ни головокружения. Я полез первым, потом затащил за собой Нику, потом мы вместе уже помогли Егору. Их на входе накрыло, я тащил их через порог. После – отпустило.

– Ничем вас не возьмешь, – тихо сказала Соня.

– Мы только начали подниматься, – кивнул Виктор, – когда Егор услышал отца и побежал.

Ника присела у стены, кот у нее на руках наконец перестал биться и затих – то ли смирился, то ли почувствовал что-то. Они оба рассматривали нити, уходящие от Сергея сквозь пол.

– Они тянутся отсюда и до самого низа, – сказала Ника. – Я слышу гул. Все громче и громче. – Она поморщилась.

Егор оторвался от отца. Глаза у него покраснели.

– И что там? Внизу.

– Подвал, – сказала Ника. – Что-то держит все это цельной конструкцией, не могу объяснить толком, но это что-то – внизу, и оно связало их. Всех этих людей. – Она кивнула в сторону коридора. – Всех, кого мы видели на лестнице.

– И папу, – сказал Егор.

Ника неопределенно пожала плечами.

Соня медленно поднялась на ноги, хотела опереться на столик, но ее передернуло от одной только мысли про его острый угол. Ноги дрожали, когда она выпрямилась посреди провалившейся комнаты: трещины, нити, серый свет из заклеенных окон – все это теперь казалось ей единственно реальным, куда реальнее жизни, что происходила с ними до. Егор больше не тряс отца за плечо, не звал его, а просто держал папину руку двумя своими и умоляюще смотрел на Соню, будто бы только она могла все исправить.

– Значит, пойдемте вниз, – решила Соня.

И никто ей не возразил. Соня протянула руку и коснулась ближайшей нити.

Дом ответил сразу – гул поднялся из пола, прошел через ступни вверх по позвоночнику и ударил в затылок. Стены завибрировали, штукатурка посыпалась мелким дождем. Ника охнула и схватилась за голову обеими руками, кот вывернулся и соскользнул на пол. Ника успела схватить его и прижать к своему бедру.

– Да угомонись ты, – прошипела она, затыкая ухо свободной рукой, пожаловалась Виктору: – Гудит так, что голова сейчас лопнет.

– Соня, – сказал Виктор, – лучше не тревожить тут ничего…

Она кивнула, но руку не убрала. Нить под пальцами пульсировала тихо и ровно, как пульс у спящего. Соня взглянула на подъезд, свесилась с перил между этажами. Из каждой приоткрытой двери тянулись такие же полупрозрачные лохмы. От Димы с погасшим монитором. От Артема с отметинами на лице. От Марины с поводком на ногах. От Ларисы с ее пустой коляской. Нити шли вниз по лестнице, собирались в пучок и уходили сквозь пол первого этажа, терялись из виду.

– Только очень осторожно, – попросила Соня и первой шагнула на лестницу.

Ника пошла за ней, сжав под мышкой недовольного кота. Лицо у нее было белым.

– Я почти ничего не слышу, – прокричала она. – В смысле – слышу все. Всех сразу. Это пиздец!

– Держись за меня, – сказал Виктор и подал ей руку, обгоняя Соню внизу лестничного пролета.

Теперь они спускались медленно. Виктор шел первым – паутина перед ним расступалась, он раздвигал ее руками, как занавес. Нити скользили по его ладоням и послушно освобождали путь идущим позади него. Егор старался не отставать, он держался за стену и неловко покачивался, оступался на каждой ступеньке, пока Соня не взяла его за локоть.

– Не вижу, – прошептал он. – Соня, я почти ничего не вижу. Слишком сильно все мельтешит, не могу…

Паутина вокруг него собиралась все гуще, нити липли к одежде, обвивали запястья, как хищные водоросли. Ника перескочила через три ступени вверх, начала обрывать с Егора липкие лохмотья и сбрасывать их через перила. Моцарт с недовольным мяуканьем сполз у нее из-под мышки и уставился на суетящихся людей с пренебрежением. Он брезгливо отряхнул лапу от паутины – ни одна нить не потянулась к нему, ни одна не дрогнула.

– Везет же, – пробормотал Егор, обессиленно сползая по стене на бетон ступени. – Моцарту настолько плевать на все наши переживашки, что его никакая паутина не берет.

Соня подхватила кота и сунула в руки растерянной Нике, та послушно прижала кота к животу и осталась стоять, медленно покачивая головой, Егор привалился к ее бедру и затих. Дом продолжал низко гудеть и постанывать, лестница покачивалась под ногами. До двери в подвал – железной, с навесным замком – оставалось два лестничных пролета. А между ними – выход из подъезда, припертый кирпичом.

– Я сейчас вернусь! – крикнула Соня и сбежала вниз, там Виктор уже осматривал дверные петли.

– Нужно воспользоваться рычагом, – сказал он, когда Соня подошла ближе.

Она хотела ответить, мол, где же мы, по-вашему, найдем тут рычаг, но язык стал слишком большим для ее рта, словно выбросившийся на берег кит, он не желал ворочаться. От близости липких лохмотьев паутины горела кожа, больше всего Соне хотелось выбраться наружу и побежать так быстро, как только хватит сил. Но вместо этого Соня прислонилась лбом к плечу Виктора, и стало легче. Виктор подождал, пока она отстранится первой, нагнулся, пошарил по темным углам и вытащил откуда-то большой кусок арматуры.

– Вот и рычаг, – сказал он и, Соня могла поклясться, что он подмигнул, но это было куда фантастичнее, чем весь этот дом, провалившийся в паучье логово. – Отойдите, пожалуйста, чтобы я вас не задел.

Соня отшатнулась к стене, закрыла лицо руками и просто стояла так, пока Виктор скрежетал арматурой по железу двери. Наконец что-то лязгнуло и с грохотом упало на бетонный пол. Соня отвела ладони от лица и увидела, что дверь подвала распахнулась, а замок послушно лежит у ног Виктора.

– Говорю же, обычный рычаг, – довольно проговорил он.

На лестнице послышались неуверенные шаги – Ника стащила Егора по лестнице и усадила на последнюю ступеньку перед спуском в подвал. Соня присела рядом, потрогала его лоб – влажный и холодный, как у утопленника. И нет той Русалочки, что вытащила бы его на берег.

– Егор, – позвала Соня, – ты как?

Тот не сразу смог открыть глаза, веки казались слишком тяжелыми, мутный взгляд его блуждал, а пересохшие губы слиплись, но он все-таки выговорил:

– Это элементарная механика. – Соня наклонилась, чтобы лучше его расслышать. – Сила, умноженная на плечо рычага, равна силе сопротивления, умноженной на его плечо… – Егор сбился, потом продолжил: – В переводе на русский – длинная железяка и точка опоры…