Текст книги "Провалы (СИ)"

Автор книги: Ольга Птицева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Ну а сейчас, когда работать бы и работать, сами видите, сколько нас осталось.

В пустоте слишком большого кабинета фигурка Зинаиды Альбертовны стала совсем хрупкой – дунешь, и она разнесется по углам еще одной горсткой пыли. У Сони даже в носу засвербило.

– Куда же все делись? – спросила она. – И почему?

– Потому что в городе давно уже не появляются новые резонаторы. – Зинаида Альбертовна тяжело оперлась на край стола. – Люди слишком сконцентрированы на себе. Слишком заняты собственным шумом. Эхо Провала разносится по всему городу – то тут, то там. Но чтобы его услышать, нужно приложить усилия. И научиться слушать хоть кого-то, кроме себя самого.

– Слушать бывает очень страшно, – тихо сказала Ника.

Зинаида Альбертовна только головой покачала.

– Жить вообще бывает довольно страшно, – согласилась она. – Но и оказаться в Провале, вероятно, тоже не сахар…

– Подождите, – напряженно оборвал ее Егор. – А бывало такое… что провалившихся вытаскивали?

Зинаида Альбертовна не сразу ответила. Сложила руки перед собой, на правом безымянном пальце блеснуло тонкое серебряное кольцо.

– Не припомню такого, – сказала она наконец. – Со временем Провал напитывается своими жертвами и закрывается самостоятельно. Без анкера нам остается только ждать этого момента.

Егор еще мгновение стоял неподвижно, будто ответу было нужно время, чтобы дойти по нервам до самого мозга. Потом рывком сорвался с места и выбежал из кабинета. Оглушительно хлопнула дверь.

– Можно потактичней? – поморщившись, спросила Ника. – У него в Провале отец застрял вообще-то…

Зинаида Альбертовна поджала губы.

– Ничего, быстрее повзрослеет.

Соня оттолкнулась от стола и рванула следом за Егором. На пороге она обернулась.

– Старая карга, вот вы кто, – процедила она.

Егор стоял в коридоре, у стены с облупившейся краской, и смотрел в пол. Соня к нему сделала два неуверенных шага и почувствовала, каким большим и плохо организованным было его горе. Горячим, мутным, со сгустками проглоченных слез. Соня подошла ближе, дотронулась до сгорбленной спины. Егор мелко дрожал. По-детски шмыгнул носом, но не заплакал снова.

– Пусть она права окажется, – пробормотал он. – Мама. Пусть он просто ушел. Пусть он просто… решил уйти и не говорить ничего. Пусть лучше так.

Соня неловко погладила его по спине.

– Мы попробуем разобраться, – пообещала она. – Как вытащить твоего папу. И других тоже. Мы не знаем еще, что возможно, а что нет. И плевать, что там старая карга говорит, так?

Егор шмыгнул еще раз. Выпрямился, вытер лицо рукавом. Он бы улыбнулся Соне, но дверь скрипнула, и из кабинета вышла Зинаида Альбертовна. Следом появилась Ника, по красным пятнам на щеках было ясно, что старуха и ее вывела из себя. Только Виктор оставался невозмутимым, но стальная стружка раздражения кружилась вокруг него, как тополиный пух в июле. Зинаида Альбертовна дождалась, пока гости покинут кабинет, и достала из кармана ключи.

– Архив закрывается на санитарный день, – сообщила она. – Спасибо за визит.

***

Они вышли во двор, и духота позднего утра сразу навалилась на них. Пахло нагретым асфальтом. Виктор встал у стены и закурил. Егор опустился на лавочку у подъезда – старую, с облупившейся зеленой краской – и уставился в землю. Ника села рядом, вытянула ноги. Соня вытащила телефон.

Сообщений от мамы было семь. Последнее вылезло в предпросмотре: «Соня, ты где? я волнуюсь! может, мне к тебе заехать? ты у Ольги?» Соня написала: «Мам, все в порядке, не приезжай, я сама позвоню вечером». Подумала, добавила: «Правда все нормально». Убрала телефон.

Во дворе было тихо. Рыжий кот сидел под лавочкой и смотрел на них без всякого выражения. Соня решила, что обязательно зайдет в магазин и купит для него корм. Повисшая тишина облепляла похлеще духоты. Виктор курил, Ника смотрела поверх кустов сирени, Егор крутил в руках телефон. Соня присмотрелась – экран был выключен. И все они тоже будто выключились.

Человек и без того уже наполовину не здесь, Провал просто забирает остальное.

Всю жизнь Соня страдала от того, что Ольга занимала все пространство вокруг себя. Это у нее были самые яркие платья, самая громкая музыка, самые бурные романы. Это ее драмы занимали всеобщее внимание. Это она умела из ничего устроить скандал и праздник, смотря с какой ноги встала с утра. Соня хотела не слушать тупые россказни про очередной проект, в который ввязалась сестра, не скидывать ей денег из своей премии, не обжигаться о злость, прорывающуюся из постоянной бравады. Злость без конкретного адреса – просто на всех, кто мог жить проще и понятнее. Будь взрослой, Оль, когда ты уже научишься быть взрослой? Отстань, Сонька, взрослый, по-твоему, – это тот, кто скучный и тупой? Ответственный и спокойный. Ага, скучный и тупой. Ой, да иди ты, если такая умная. Ну и пойду. Куда она уходила? Какое одиночество носила в себе?

Телефон завибрировал. Мама написала: «Хорошо, доченька, жду звонка, целую».

Чувствовала ли мама ту мембрану, что отделила ее старшую дочь? Или даже помогала увеличиваться расстоянию между ними каждым своим недовольным окриком, каждым разочарованным взглядом, каждым коронным своим: «Ольга, почему с тобой постоянно одни беды?»

И правда, почему?

– Соня, – позвала ее Ника, – ты здесь? Не провалилась еще?

Соня моргнула. Ника держала лицо, смотрела чуть насмешливо, но под глазами у нее залегли густые тени.

– Я здесь, – проговорила Соня. – Пока что.

Егор шмыгнул носом, выпрямился на лавочке.

– Мне домой надо. А то мама с ума сойдет… Если, конечно, она сама уже вернулась.

И снова замолчал, нахохлившись, как воробей на морозе. Все разом засобирались: Виктор затушил сигарету, Ника надела наушники, Егор накинул капюшон на голову и тут же стал почти неразличимым.

– Думаю, нам нужно встретиться завтра днем, – поспешила предложить Соня, чтобы никто не успел свалить до того, как они договорятся. – А пока подумаем над тем, что услышали…

Егор встал, подхватил рюкзак.

– Как считаете, она нам еще поможет? – спросил он, кивнув на здание архива. – Зинаида Альбертовна.

– Деваться ей некуда, – сказал Виктор, ощупывая карманы в поисках ключей от машины. – Как и нам всем.

– Это обнадеживает, – хмыкнула Ника.

– Немного.

Егор первым сорвался с места, помахал рукой и больше не оборачивался.

Соня дождалась, пока все разойдутся, постояла немного, разглядывая закрытую дверь архива, и двинулась к местной «Пятерочке» покупать рыжему бандиту обещанный корм. Когда она вернулась во двор, кот не выразил большой благодарности. Корм – паштет в алюминиевой плошке – Соня поставила под лавочкой, присела на корточки и понаблюдала, как кот деловито ткнулся носом в еду, зачавкал, не глядя на нее. Она протянула руку, но он дернул ухом: не мешай.

– Понятно, – вздохнула Соня. – Как скажешь.

Сунула руки в карманы и пошла к дому.

Когда Соня оказалась на этой лестнице два дня назад, она думала: надо помыть окна и убедить маму, что все в порядке, хотя ничего не в порядке. Думала о запахе старой штукатурки на площадке, о том, что лампочка на третьем этаже давно перегорела, о соседской кошке, которую иногда слышно сквозь стену.

Теперь даже лестница ощущалась Соней совсем иначе.

Соня медленно поднималась: ступенька за ступенькой – и все яснее и четче различала гул. Это раньше она могла списать все на усталость, действие таблеток и магнитную бурю. Но теперь фарма была забыта, тело привыкло ко сну в чужой квартире, а магнитные бури ушли за горизонт. Просто дом гудел, медленно погружаясь в Провал. В глубокую язву, проедающую реальность. В ядовитую оспу своих собственных болей и нелюбовей. Соня остановилась на площадке между вторым и третьим этажом. Положила ладонь на стену. Штукатурка была холодной, чуть влажной. А под ней заметно вибрировала стена, и весь дом дрожал вместе с ней.

Соня убрала руку и вытерла пальцы о платье.

Квартира встретила ее тишиной, которая даже успела загустеть. Соня разулась, прошла на кухню, налила воды прямо из-под крана, выпила, глядя в окно. Двор был пустым – ни кота, ни велосипеда, ни единой живой души. Только тяжелые зеленые листья, уставшие от жары. Только асфальт с трещиной поперек. Трещина эта с каждым годом становилась шире, Соня помнила ее еще узкой, почти незаметной.

Люди проедают места, в которых живут.

Соня поставила стакан. Прошлась по квартире, осматриваясь, сама не зная, что ищет. И ищет ли. Соломенная вазочка с ключами – от чего они? Ольга любила подбирать на улице ключи, смеялась, что коллекционирует тайные убежища. Вот выселят ее за неуплату ЖКХ, и она пойдет по району, будет примерять ключи ко всем дверям соседей – авось какая-нибудь да откроется.

В какую из них Ольга ушла теперь? Ни в одну, потому что она не ушла, а провалилась.

Пара курток висела на вешалке – одна осенняя, другая джинсовая, с нашивками вместо заплаток: рыбка, сделанная из серебристой нити, мудреный символ из трех переплетенных змеек, маленький желтый цветок на кармане. В семье принято было посмеиваться, что у Ольги руки растут из неправильного места, но нашивки она методично штопала сама и отказывалась выкинуть куртку, хотя той было уже лет пятнадцать, не меньше.

Как Ольга могла уехать, не забрав ее? Никак, потому что она не уехала, а провалилась.

Соня закрыла лицо ладонями, опустилась на пол у дивана. Посидела так, раскачиваясь. Что-то острое и твердое больно впилось в бедро. Пришлось отлеплять пальцы от мокрого лица, чтобы отодвинуть от себя коробку с нарисованной башней. Соня подняла крышку и принялась доставать из нее бруски, раскладывать их перед собой и собирать башню прямо на полу, поджав под себя ноги.

Пальцы помнили, как это делается: бруски ложились ровно, слой за слоем, перпендикулярно друг другу. Соня никогда особенно не любила дженгу – ее нервировал неизбежный момент, когда одним неловким движением рушилось все построенное. Но теперь от предчувствия падения только слабо щекотало под ребрами.

Соня вытащила первый брусок – средний, из верхнего ряда, он поддался легко. Каждый дом серии ПРВ-82 – как пломба. Дом как шов. Дом как ладонь, прижатая к ране. Второй брусок. На этот раз нижний ряд, аккуратно, не торопясь. Башня качнулась и устояла. Пять лет без анкера – и вот швы понемногу расходятся. Их разъедают слишком сильные, непрожитые чувствования жильцов. Третий брусок. Башня выровнялась. Ольга всегда была на взводе. Злилась и смеялась слишком громко. Звонила в три ночи, говорила быстро, как пьяная. Повторяла: я иногда сама себя боюсь, Сонька, зато я живая, а ты – нет. Вытащить, отложить в сторону. Вытащить, отложить.

Башня делалась все тоньше, неустойчивей. Краем глаза Соня заметила, что очертания вещей в комнате стали зыбкими. Но решила не всматриваться, а потянулась к очередному бруску.

Руки были не ее. Хоть и пальцы продолжали быть знакомыми, и боль от заусенца Соня чувствовала третий день. Вот она тянется к бруску, но одновременно с этим видит со стороны: чужие пальцы с облупленным красным маникюром, и рядом другие, мужские, с коротко стриженными ногтями. Две пары рук над одной башней.

Соня зажмурилась. Открыла глаза.

Пол. Ее коленки. Ее бруски. Она медленно выдохнула и вернулась к башне. Мужская рука вытащила брусок. Башня качнулась, устояла. Красный лак мелькнул у нижнего ряда. Слишком быстрое движение – даже Соня знала: нижний ряд в середине партии, когда уже убрано столько опор, – дохлый номер. Башня покосилась. Но застыла в невозможном равновесии. Мужская рука замерла, потом все-таки потянулась исправить наклон, но женская ладонь уже размахнулась и обрушила башню яростным ударом. Чужая злость тоже ударила Соню: через грудную клетку, по ребрам изнутри. Этот взрыв так долго копился, его невозможно было сдержать. Злость была знакомой и чужой одновременно. Соня узнала ее – рисунок, оттенок, температуру. Так горело у нее изнутри, когда рядом злилась Ольга.

Сквозь слипшиеся ресницы Соня не сразу заметила, что бруски, всё еще сложенные в башню, медленно покачиваются, как на волнах. Это пол под ними стал чуть менее твердым. Потерял ту настойчивую определенность, с которой пол обычно ощущается телом.

И комната вместе с ним.

Соня попробовала сфокусировать взгляд на пятне в углу комнаты. Старое пятно – Соня сто раз видела его и все хотела предложить переклеить обои, но так и не предложила. Но пятно тоже стало зыбким. Сердце сжалось и больше не желало разжиматься. Соня почувствовала, как заваливается на бок, будто бы это из нее неловко вытащили брусок. И ей наконец-то стало по-настоящему страшно – совершенно неведомым страхом. Страхом зыбкости. Непониманием того, где ты заканчиваешься: вот здесь твоя рука, вот здесь пол, вот здесь стены – и одновременно с этим что-то неназываемое просачивается сквозь тебя, или это ты сама просачиваешься, как вода сквозь трещины в штукатурке. Не разобраться, не остановить.

Эмпаты чувствуют тех, кто провалился, сказала Зинаида Альбертовна. Но могут ли эмпаты провалиться сами?

Соня не хотела проверять. Соня хотела встать, пойти на кухню, заварить себе чаю и позвонить маме. Соня хотела обратно – в маленькое, плотное, отовсюду ощутимое пространство, где вещи не двоятся и пол не теряет убедительности. Но чужая злость все еще сидела в груди. И где-то – совсем близко, через один тонкий слой – рассыпанные бруски лежали на незнакомом полу, и мужские руки так и не потянулись их собрать, и стояла тишина, в которой можно было еще что-то сказать, чтобы спасти все, но никто не говорил, и тишина становилась гуще, и темнее, и холоднее.

В дверь постучали. Три раза. Настойчиво. Потом еще три.

Соня моргнула. Пол снова был твердым. Обои были на месте. Башня стояла – немного покосившаяся, один брусок выдвинут наполовину, но стояла. Соня поняла, что кулаки у нее сжаты, ногти оставили красные полумесяцы на ладонях. Она расслабила пальцы.

Стук повторился.

– Соня! – донесся из-за двери голос Ники. – Что там с тобой? Открывай!

Соня медленно поднялась. Ноги держали ее крепко, только затекли от долгого сидения на полу. Соня размяла их и пошла открывать. Бруски остались лежать вокруг разобранной башни – не целой, но и не рассыпанной.

Ника решительным шагом вошла в комнату, оставив растерянную Соню в прихожей. Огляделась, увидела башню и молча опустилась на пол. Аккуратно разобрала ее и подтянула к себе коробку. Голова неприятно кружилась, Соня присела на краешек дивана, закрыла глаза, прислушиваясь, как стучат друг о друга деревянные бруски.

– У меня в квартире часто так грохотало, – сказала Ника, не поднимая головы. – Дженга, я так понимаю. Твоя сестра любила в нее играть.

Соня откинулась на спинку дивана, спросила:

– Ты не знаешь – она одна играла? Или к ней кто-то приходил?

– Я не следила за твоей сестрой, – огрызнулась Ника. – Я просто хотела, чтобы от нее перестало так фонить.

Когда башня исчезла, Соня почувствовала, как что-то в груди у нее осело и улеглось. Даже дышать стало легче.

– Я почти провалилась, – сказала Соня, не открывая глаз. – Только что. Вот здесь, на полу, с этой дурацкой башней.

– Я так и подумала, – откликнулась Ника. – Услышала, как ты скребешься, и решила, что надо бы тебя проведать.

Соня запрокинула голову и уставилась в потолок. Трещинка на потолке не разрослась – чем не повод для радости? Ольга часто иронизировала, мол, их роскошный максимум все больше начинает напоминать пенсионерские причитания: день прошел – и слава богу. Соня отмахивалась: вечно ты катастрофизируешь. А теперь, гляди-ка, и сама радуется малому. Не провалилась в прожженную язву мироздания? Вот и славно.

– Мне кажется, я схожу с ума, – призналась Соня. – И меня ужасно это пугает.

Ника перебралась на подлокотник дивана – устроилась там боком, неудобно, как птица на жердочке, – и закинула ногу на ногу.

– Странно, – сказала она. – Мне вот, наоборот, теперь кажется, что я нормальная.

Соня посмотрела на нее:

– Ты серьезно?

– Я очень боялась все это время, – сказала Ника. – Была уверена, что со мной что-то не так. Что я слышу то, чего нет. Что надо срочно выпить таблетку, сходить на прием, откалиброваться. – Она скривила угол рта. – А сегодня оказалось, что мир просто шизанутый. Он, а не я.

– Мир шизанутый, – повторила Соня. – Не могу сказать, что это меня успокаивает, но точно освобождает…

Ника посмотрела на нее – долго, чуть прищурившись.

– Им надо помочь, – сказала она.

Соня не сразу поняла.

– Кому?

– Тем, кто уже провалился. – Ника кивнула куда-то в сторону. – И тем, кто может провалиться в любой момент, пока стабилизаторы долбаных домов разрушаются. Надо просто придумать как.

Ника не выглядела ни героически, ни особенно воодушевленно, но и перепуганной тоже не была. Вокруг нее будто рассеялись все примеси и осталось только ощущение порядка – как в разобранной от хлама комнате.

– Вдруг мы тоже провалимся, тогда что?

Ника пожала плечами:

– Разберемся по ходу.

Соня не нашлась что ответить. Ника слезла с подлокотника, вытащила из кармана наушники-капельки, кивнула Соне и вышла в коридор. Но в дверях она остановилась. Помедлила. Обернулась. И Соня, сама не зная зачем, шагнула к ней, обняла неловко и кратко, только и успела удивиться, что тонкая Ника на ощупь оказалась крепкой и устойчивой.

– Попробуй удержаться за что-нибудь, – попросила Ника ей в плечо. – Хотя бы до завтра. Завтра соберемся и придумаем, что делать.

Дверь закрылась. Соня осталась в прихожей. Удержаться. Удержаться.

Она потрогала стену. Старые обои, чуть шершавые и немного влажные. Потом провела рукой по дверному косяку – лак давно облез и царапал пальцы. Прошла на кухню, оперлась ладонями на подоконник. Дерево нагрелось от солнца. Удержаться? Ладно. В комнате Соня остановилась у стула – того самого, который Виктор чинил прошлой ночью. Взялась за спинку обеими руками. Толкнула. Стул послушно поддался ее движению. Она качнула сильнее. Стул поскрипывал, но не жаловался. Втулка с внутренней резьбой, вставляется в отверстие, распирается при затяжке болта. Кажется, Виктор объяснял работу анкера именно этими малопонятными словами.

Соня перевернула стул.

Ножки торчали вверх. Соня присела на корточки. Нашла ту самую ножку – правая задняя. Втулка сидела плотно, но болт торчал чуть криво – на полвитка, не больше. Соня крутила его пальцами, пока резьба не пошла легче, потом еще, потом вывернула совсем. Металл лег в ладонь. Маленький. Латунный. Теплый от ее пальцев – или уже был теплым сам по себе. Анкер.

Соня зажала его в кулаке.

Статус неизвестен

Соня не планировала заходить к нему одна.

Она вообще не планировала возвращаться в «Светлый Дом» без остальных – Виктор ни за что бы не одобрил, – но автобус до пансионата шел с двумя пересадками прямо от остановки у дома Ольги, и Соня оказалась внутри раньше, чем успела придумать себе объяснение. Просто вышла из подъезда и поехала. Анкер лежал в кармане платья.

На ресепшене сидела другая медсестра – молодая, с хвостиком пегих волос, уткнулась в телефон и мелко трясла ногой в резиновой тапочке. Соня поздоровалась, назвала фамилию и добавила, не соврав ни слова: я уже была здесь с Виктором Геннадьевичем. Медсестра кивнула и указала на журнал. Соня расписалась. Все.

По коридору она шла медленно, считая номера палат. За белыми дверями звучало то бормотание телевизора, то глухое покашливание, то тихий разговор. Из палаты Геннадия Петровича не доносилось ни звука. Соня остановилась, прислушалась к себе. Тихо. Никакого гула ни изнутри, ни снаружи. Вдохнула поглубже – обычная больничная химия и запах лаванды, перебивающий хлорку. Соня толкнула дверь.

Геннадий Петрович не спал.

Он сидел на краешке кровати и смотрел перед собой. Или не смотрел – взгляд был направлен в невидимую точку. Руки лежали на коленях, пальцы время от времени подрагивали. На тумбочке стояла непроливашка с водой. Соня прикрыла за собой дверь. Первое, что она почувствовала, – даже не страх, а усталость. Такая старая и плотная, что почти материальная: как пыль на вещах, которые перестали трогать. Геннадий Петрович устал так давно, что уже забыл, каким бывает отдых.

– Геннадий Петрович, – негромко позвала его Соня.

Он не шевельнулся.

Она сделала шаг. Еще один. Старик смотрел сквозь нее, и Соня уже хотела присесть рядом и просто подождать, когда он вдруг заговорил – не с ней.

– Я сказал: прекратите. – Тон был жесткий, приказной, совсем не вязавшийся с обмякшим телом. – Немедленно прекратите. Я пришлю проверку. Вы понимаете, что вам за это будет? Я пришлю проверку, и вас закроют, я обещаю.

Соня замерла. Геннадий Петрович не смотрел на нее. Он смотрел в угол – левый дальний, где стояла тумбочка и к полу свисала занавеска в мелкий кружевной цветок.

– Я сказал: немедленно. Слышите вы меня? – Он поднял руку – это было такое усилие, что Соня почувствовала тяжесть в своем плече. – Я требую, вы поняли? Я тре…

Рука опустилась. Из горла старика вышел шипящий звук, как из проколотой шины.

– Отпустите хотя бы пацана, – жалобно попросил он. – Пацана отпустите, пожалуйста. Он еще маленький. Он не понимает. Пожалуйста.

Слезы потекли по морщинистым щекам, заполнили рытвины, разгладили лицо, сделав Геннадия Петровича почти юным, ужасно встревоженным, бесконечно уставшим. Соня достала из кармана анкер. Пока она ехала в автобусах, анкер нагрелся от ее ладони. Соня осторожно подошла к кровати. Присела рядом. Взяла сухую руку Геннадия Петровича и вложила в нее крепление.

Старик не шелохнулся. Но пальцы тут же сомкнулись вокруг металла. Потом замерли. Потом сжались по-настоящему. Соня ждала. Геннадий Петрович медленно опустил взгляд – с угла на свою руку.

– Что это? – строго спросил он.

– Анкер, – подсказала Соня. – Мебельный. Ваш сын починил им стул.

Старик раскрыл ладонь. Осмотрел латунную втулку. Потом снова сжал пальцы.

– Виктор? – спросил он. – Где он? Он приехал?

– Он был здесь недавно, но сейчас я приехала одна.

Геннадий Петрович откинулся на подушку, прикрыл глаза. Усталость в нем никуда не делась, но ее края стали мягче – не такими острыми. Соня сидела рядом и ждала. Чувствовала, как ее собственная тревога потихоньку утихает и перестает металлически позвякивать.

– С кем вы разговаривали? – спросила она наконец.

– С паучихой.

– С паучихой, – повторила Соня.

– Да. – Пауза. – Она не слушается. Она давно не слушается. Раньше слушалась, когда дома стояли. А теперь дома нет, и она совсем разошлась.

И отмахнулся свободной рукой, как от соседа, которому в сотый раз надо объяснить правила парковки, пока он снова паркует машину в клумбе.

– И где эта паучиха? – спросила Соня.

– В Провале, – старик глянул с раздражением. – Где же еще она может быть? Сидит в Провале, силы из людей сосет…

Соня чуть подалась к нему.

– Геннадий Петрович, – позвала она осторожно. – Те люди, которых забрала паучиха, – они до сих пор живы?

Старик поднял на нее глаза. На секунду – только на секунду – в его взгляде появилась ясность. Он посмотрел на Соню так, как смотрел бы здоровый человек: внимательно, даже оценивающе, но потом взгляд снова поплыл, и старик начал плакать. Плечи у него затряслись. Из горла вырвался тяжелый хрип. Высохшее от болезни тело просто не могло вместить в себя столько рыданий. Соня испугалась, что старик сейчас пойдет трещинами, как потолок в комнате Ольги, а из них хлынет соленая вода и смоет Соню в приоткрытую форточку.

– Геннадий Петрович. – Она положила руку на трясущееся плечо.

И тут же окунулась в ледяную прорубь. Соня знала, что нужно держать себя отдельно, но чужое горе не спросило разрешения. Сначала – рассеянный страх, будто сразу за все, от анализов до состояния мира. Поверх него – ледяная вина, как грязный и тяжелый прошлогодний снег у самого забора. И следом – такая грусть, что у Сони подкосились бы ноги, если бы она не сидела. Четыре счета. Выдох. Я не он. Это его. Это очень давно болит, и это его.

Когда Соня наконец смогла сфокусировать взгляд, то комната сузилась до дальнего левого угла, все остальное продолжало быть зыбким. Только занавеска легонько шевелилась на ветру. Медленно открылась дверца тумбочки. А от пола к потолку повисли нити. Тонкие, почти прозрачные, переплетенные так плотно, что за ними не видно было стены. Паутина. Из ее переплетений за Соней наблюдали глаза. Много маленьких, красных, внимательных глаз. Соня насчитала восемь, потом перестала считать.

– Нет, – тихо сказала она себе. – Это не по-настоящему, так не может быть.

Геннадий Петрович потянулся и переложил анкер из своей руки в Сонину. Паутина тут же растворилась. Угол снова был просто углом. Тумбочка, занавеска, белая стена.

Соня медленно выдохнула.

– Анкер нужен вам, чтобы защититься от паучихи? – поняла она.

Геннадий Петрович забрал анкер, прижал к груди и мелко закивал в ответ.

– Анкер поломался. – Его голос стал глухим и плоским. – Не работает. Я анкер. Я анкер был. Меня не стало – все сломалось тоже. Сразу. Пацан в паутину попал – раз. Девочка попала – два. Тетечка попала. Парень попал. – Он загибал пальцы, шевелил губами. – Бьются, бьются. Некому достать. Некому, некому.

– Подождите. – Соня накрыла его руку своей. – Они бьются – значит, живые?

Старик перестал кивать. Посмотрел на нее.

– Живые мучаются, – сказал он. – Как умрут – я пойму. Мучиться перестанут. А пока бьются.

– Значит, живые.

– Живые, живые, – он снова начал кивать, торопливо, – живые мучаются, конечно, живые, некому достать только, некому, некому…

Соня сжала его руку. Сквозь кожу проступали знакомые вина, страх и усталость без дна. Но сейчас Соня не пыталась от этого отстраниться. Просто сидела и разделяла ледяную талую воду, чтобы Геннадий Петрович смог вынырнуть из нее хоть ненадолго.

– Как же им помочь? – спросила Соня, чуть отдышавшись.

Геннадий Петрович не отвечал так долго, что Соня решила – ушел, опять ушел туда, откуда до него уже не докричаться. Она даже подняться уже хотела, предложить старику воды или позвать медсестру, но Геннадий Петрович заговорил:

– Провал надлежит закрыть, – сказал он твердым голосом. – Предварительно очистив свищ от некротических тканей.

Соня тяжело сглотнула, уточнила:

– От некротических – это от каких?

– От всего, что гниет, – нетерпеливо объяснил старик. – От всего, что давно уже мертво, а пространство все это держит, потому что ригидно, так понятней? – Соня неуверенно кивнула, старик продолжил. – Отмершее нужно убрать. Тогда Провал закроется чисто.

– Понятно, – сказала Соня, не понимая абсолютно ничегошеньки из услышанного.

Геннадий Петрович замолчал. Пальцы его на анкере расслабились, потом сжались снова.

– Геннадий Петрович. – Соня подалась чуть ближе. – Как нам быть без того, кто умеет закрывать Провалы? Как нам быть без анкера?

Старик поднял на нее глаза. Выдерживать его тяжелый взгляд было практически невыносимо, но Соня вцепилась в край кровати и не дышала, пока Геннадий Петрович не моргнул первым. Он взял ее руку – аккуратно, как берут что-то хрупкое, – и вложил в нее анкер. Латунная втулка была теплой от его ладони. Накрыл ее руку своей. Замер так.

– Есть у тебя анкер, девочка, – сказал он. – Без него Провал уже давно насытился бы и схлопнулся.

Соня смотрела на их сцепленные руки. Его – крупные, сухие, со старой мозолью на среднем пальце правой. Ее – маленькие, с ободранными заусенцами, с тонкой красной полосой там, где она оборвала ноготь до мяса.

– Я не умею закрывать Провалы, – выдохнула Соня и поднялась.

– Я тоже не умел, – ответил Геннадий Петрович. – Сначала.

Он отпустил ее руку и лег. Повернулся на бок, подтянул одеяло, закрыл глаза. Как будто выключился: дыхание выровнялось, разгладилось лицо. Соня постояла рядом с кроватью еще немного, взвешивая потяжелевший анкер в руке.

Потом подошла к углу за тумбочкой, ощупала стену, выглянула в окно. За стеклом – газон, березы, дорожка к воротам. Обычный двор при обычном учреждении. Никакой паутины. Никаких красных глаз. Просто березы на ветру и высокое небо над ними.

Есть у тебя анкер, девочка.

Если бы только Соня знала, что это значит. Если бы только на курсах повышения квалификации рассказывали, как закрывать Провалы, очищать некротические ткани пространства и пользоваться чем-то таким, что можно было бы назвать силой. Все, что могла и умела Соня, – это покрываться мурашками от чужих страхов и ловить головокружения от избыточной тревоги. А кроме – только анкер, лежавший у нее в руке.

Без него Провал уже давно насытился бы и схлопнулся.

За окном качалась береза, и свет пробивался через листья и ложился на газон неровными пятнами. Геннадий Петрович посапывал во сне. Будто никакие провалившиеся не бились в паутине прямо за тумбочкой в углу его палаты. Соня убрала анкер обратно в карман и тихонько вышла. Уже на крыльце вытащила телефон и напечатала сообщение Егору почти вслепую – слишком ярко после палаты светило для нее солнце: «старуха соврала. провалившихся можно вытащить. ГП подтвердил – живые. встречаемся у меня через два часа, всем передай».

Телефон завибрировал почти сразу – три вопросительных знака от Егора, потом голосовое, потом еще одно голосовое. Соня убрала телефон в карман, не слушая. Сначала в архив. Сначала – выдать старой карге все, что она заслужила.

Автобус до нужной остановки шел дольше, чем Соня рассчитывала: встал в пробке у кольца, потом долго не мог выехать на полосу. Соня сидела у окна и смотрела, как мимо медленно проплывают заборы, автомойки, реклама стоматологии с белозубой женщиной. Всю дорогу Соня вертела в пальцах анкер теми же машинальными движениями, которыми раньше вертела ментоловую сигаретную пачку, – палец, ребро, палец, ребро – и старательно ни о чем не думала. Автобус дополз до остановки, дернулся и замер, тяжело пыхтя. Соня выбралась наружу из его дверей и направилась в сторону архива.

На крыльце кудрявая девушка курила одну сигаретку на двоих с толстоватым мужиком в форме. Она увидела Соню и поспешно затушила сигарету.

– Зинаида Альбертовна сказала, что если вы придете, то ее нет на месте.

– А она на месте?

Девушка помолчала. Искоса глянула на толстяка, но тот уже уткнулся в телефон. Подмоги ей ждать было неоткуда, она одернула форменный пиджак и ответила:

– Зинаида Альбертовна велела говорить, что ее нет.

– Понятно, – процедила Соня и направилась к архиву.

– Подождите! – Девушка догнала ее на углу. – Вы что творите вообще? Это режимный объект! Вы не можете просто так туда войти!

– Могу, – пожала плечами Соня. – Больше того, прямо сейчас это сделаю.

Девушка еще что-то крикнула ей вслед, но Соня уже толкала дверь. Маленький кабинет был ожидаемо пустым и пыльным. Соня пересекла его решительным шагом и ворвалась в кабинет побольше. Зинаида Альбертовна сидела за дальним столом у окна, склонившись над папкой. Не подняла головы, когда вошла Соня. Только чуть плотнее сжала ручку.