Текст книги "Провалы (СИ)"

Автор книги: Ольга Птицева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Замки Ольга не поменяла, так что мама без труда зашла в ее квартиру. Все вещи были на месте – телевизор, старенький ноутбук, кофемашина, которую Соня подарила сестре к сорокалетию. В ванной у зеркала была разбросана косметика, словно Ольга спешила на встречу и оставила после себя небольшой бардак. Зимняя одежда в шкафу, немытая посуда после завтрака, две пустые бутылки вина в шкафчике под раковиной. Мама перечисляла все это монотонным голосом, обходя квартиру дочери.

– Даже постель не заправила, представляешь? – Почему-то именно мятые подушки со скинутой на них ночнушкой поразили ее сильней всего.

– Мам, это все как-то тревожно звучит, – наконец сказала Соня, перехватила испуганный взгляд Максима. – Думаю, нам надо обратиться в полицию. Я не знаю, что делают в таких случаях… В «Лизу Алерт» еще обязательно надо позвонить.

– Какую Лизу? – не поняла мама.

– Это поисковой отряд. Волонтеры, которые ищут пропавших людей.

Максим пересел на диван поближе к Соне и начал искать контактный номер отряда, а Соня слушала, как мама плачет, стоя в пустой квартире Ольги, и даже завидовала сестре. Больше всего Соне хотелось убежать ото всех подальше. Но, как обычно, она только удерживала свое раздражение, пока Ольга брала и исчезала на самом деле.

На следующий день они уже развешивали объявления о пропаже Ольги по всему району. Белый фон, оранжевая рамка, огромными буквами: «Помогите найти человека», а сверху – фотография Ольги. Куратор поиска попросил выбрать самый актуальный снимок. Но Соня смогла отыскать только кадр из прошлого декабря. Они вместе заехали к маме перед праздниками с подарком, на который Ольга так и не скинулась. Оправдалась срочным сбором для собачьего приюта, но Соня отмахнулась – забей. А потом они втроем пили чай с домашним печеньем и даже не поссорились ни разу. Маме настолько шел платок, который Соня выбрала для нее, что захотелось сделать пару совместных фоток. На одной из них Ольга смотрела прямо в камеру – темные строгие глаза, длинные мягкие волосы, легкая улыбка, свитер с высоким горлом. Соня в который раз удивилась, как же они не похожи, словно бы в них были только разные отцы и ничего не примешалось от общей мамы.

Теперь вырезанная из этого фото Ольга смотрела на прохожих и требовала внимания. Соня выходила из дома, пешком шла по маршруту двух станций метро и оказывалась среди стареньких хрущевок, высоких деревьев и милых двориков, как с картинок Москвы времен восьмидесятых. Строгий взгляд Ольги разрезал пространство, Соня шла мимо плакатов о поиске, и ноги начинали заплетаться. Ей самой хотелось сорвать объявления, чтобы Ольга больше не смогла следить за сестрой с фотографии.

– Предположу, что это все-таки чувство вины, а не рациональный страх, как думаете? – спросила Евсеева, когда Соня пришла к ней на прием после очередной бессонной ночи.

– Я думаю, что моя сестра пропала, и я схожу с ума от тревоги за нее.

Евсеева покивала, но задумчиво, и Соня приготовилась к контраргументам.

– Возможно, я сейчас захожу на территорию фрустрации, – начала Евсеева, поправляя очки. – Но мне видится важным подчеркнуть, что на сегодняшней сессии мы говорили о том, как вам сложно поддерживать маму и контейнировать ее переживания, как вас триггерят объявления о пропаже сестры, но при этом вы постоянно возвращаетесь туда, где они развешены. Все это, – Евсеева слегка улыбнулась Соне, – видится мне абсолютно валидными переживаниями. Но важно заметить, что при этом вы не говорите о страхе за судьбу вашей сестры…

Соня сжала подлокотники кресла, щеки тут же вспыхнули, пересохло в горле.

– Вы меня стыдите?

– Нет, я вас не стыжу. – Евсеева покачала головой. – Я предлагаю вам отделить ваши собственные переживания от переживаний, навязанных вам представлениями о том, как надо переживать.

Дышать стало полегче, но Соня все равно глянула на стену, где висели часы. До конца приема оставалось пять минут.

– Хорошо, я подумаю об этом, спасибо, – быстро проговорила она и потянулась за сумкой.

– Соня, еще одна рекомендация, если позволите. – Евсеева поднялась, обошла Сонино кресло и принялась ворошить бумаги, разложенные на столе; кажется, Соня первый раз видела ее в движении. – Я предполагаю, что ухудшение вашего состояния может быть связано с некоторой социальной депривацией.

– Депривацией? – Соня взяла телефон, чтобы перевести оплату, смахнула пять непрочитанных сообщений от Максима. – Мне, наоборот, хочется поменьше общаться с людьми.

– Типичный симптом тревожного расстройства, помноженный на неизвестность из-за пропажи близкого родственника. – Евсеева нашла нужную брошюру и вернулась к Соне. – Эту группу поддержки ведет мой коллега, все ее участники проживают схожий с вашим опыт. – Она помолчала. – Иногда просто рассказать о том, что у вас болит, бывает целительно. Поверьте мне.

Соня спрятала брошюру в сумку и вышла из кабинета, сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег. Ни в какую группу поддержки она, конечно, не собиралась. Она злилась на Евсееву, пока стояла под обжигающим душем. В это время на улице собиралась гроза, и жара стала липкой и плотной, но Соню все равно бил озноб. Она подставляла горячей воде то один бок, то другой, а потом села на дно ванны и обняла себя за колени. От таблеток снова начало мутить – может, потому что она забывала их выпить, потом вспоминала и пила сразу все пропущенные. Мутная голова постоянно клонилась задремать, Соня барахталась в сбивчивых мыслях, не могла ни за что зацепиться. А тут еще идиотская группа помощи! Сидят там и сопли на кулаки наматывают: о, я вас так понимаю, о, мне это так откликается, боже, со мной происходит точно такое же говно. Соня сплюнула, вода унесла слюну в слив.

В двери завозились ключом, и в прихожую зашел Максим, потоптался в коридоре, ушел в кабинет, наверное, открыл ноут и проверил почту. Соня почувствовала его усталость и тревогу, зажмурилась и опустила голову под струю, бьющую из крана.

– Соня! – донеслось через шум внутри и снаружи. – Сонь, я зайду?

Пришлось выключать воду, отодвигать шторку, еще крепче прижиматься животом и грудью к коленям. Максим зашел в ванную и сел прямо на коврик рядом с ней. Соня потянулась и провела мокрыми пальцами по его щеке – от усталости он был будто пыльный. Всю коммуникацию со следователем по заявлению о пропаже Максим взял на себя. И контроль за бурной деятельностью, которую развернула мама вместе с поисковиками, – тоже. Сказал: давай я позабочусь обо всем этом, а ты позаботишься о себе, хорошо? И Соня согласилась, потому что ее накрывала паника от одной только мысли, что придется идти в отделение полиции.

– Есть новости? – спросила Соня, чувствуя, как стремительно к ней возвращается озноб.

– Ага.

Максим поймал ее руку, прижал к своим губам, посидел так немного, но от ее разгоряченной кожи у него быстро запотели очки, которые он иногда надевал, сидя за компьютером. Пришлось вытирать их краем футболки. Пока он возился, Соня старательно и глубоко дышала, не давая панике снова утащить ее на шершавое дно. Наконец Максим выпрямился и сказал:

– Короче, по заявлению нашему подняли базы с продажей билетов и нашли, что Ольга покупала два в Стамбул на двадцатое июля. Один на свое имя, второй – на еще какое-то, тут пока без подробностей. Я только по Ольге инфу выбивал полдня, пришлось маму твою в отделение притащить, она им такой концерт устроила, ты бы видела… Короче, она, скорее всего, улетела из страны с каким-нибудь мужиком очередным, как и собиралась. А вам отзвониться забыла. Вот.

И отвел глаза, будто это он был виноват, что Ольга оказалась способна уехать без предупреждения. Соня прислушалась к себе, но не распознала ни удивления, ни обиды – просто ей мгновенно стало очень скучно, а еще больше – грустно. Невидимая Ольга обернула ее серой тряпкой и оставила лежать в углу, пока сама кормит орущих чаек на берегу Босфора и пьет крепкий кофе из маленькой чашечки – или чем-то там еще занимается, сбежав в Стамбул.

– Розыск не закрывают, отправили запрос в консульство – въезжала ли Ольга, где сейчас находится, – но кажется мне, что она легко могла свалить на месяцок. Как сама думаешь?

Соня повела плечом – по нему скатились остывшие капельки.

– Наверное, да. А поисковики чего?

– Сворачивают активные мероприятия, у них протокол такой. Если не подтвердится, что Ольга выезжала из страны, тогда продолжат.

– Мама расстроилась?

Соня забыла телефон в сумке, а сумку – в спальне, а спальня сейчас была в параллельной реальности, так что проверять мессенджеры Соня не спешила.

– Не смогла до тебя дозвониться, – вздохнул Максим. – Так что дозвонилась мне и была кра-а-айне многословна в своем возмущении.

Соня перегнулась через бортик ванны, дотронулась губами до щеки Максима, зашептала ему на ухо:

– Спасибо тебе большое. Я тут совсем расклеилась, а ты все взял и сделал, всех собрал, все устроил. Ты невероятный, Макс, спасибо тебе. И прости, что я такая никчемная. Я соберусь. Я обязательно соберусь…

Она уже плакала и сквозь эти слезы слабо улавливала, как нежность от поцелуя сменяется в Максиме сначала возбуждением от близости ее голого тела, а потом – усталым сочувствием из-за слез. И от этого Соня заплакала еще сильнее. Максим отстранился, утер ей лицо, поднялся с коврика и чмокнул Соню в макушку.

– Очень ты даже кчемная. Вылезай давай, сушись, я пока еды закажу. Может, поешь вкусного – и тебе полегчает. Вот бы, да?

Пока они ждали доставку с едой, Соня нашла в сумке брошюру Евсеевой. На цветастой распечатке были изображены люди, сидящие на стульях в кругу. По заблюренному фону шел пригласительный текст: Групповая терапия для тех, кто пережил утрату близких! Безопасное пространство, конфиденциальность, возможность ассимилировать травматический опыт в кругу тех, кто проходит через схожие обстоятельства. От формулировок стало смешно, но усталость, с которой Максим утирал ей слезы, испугала Соню достаточно, чтобы она отсканировала куар с контактами организатора и написала ему приветственное: «Добрый вечер, вас мне посоветовала психиатр Татьяна Евсеева, есть ли свободное место в группе поддержки?»

Соня не успела впихнуть в себя кусок пиццы, как ее уже добавили в чат с другими участниками группы и пригласили на первое собрание – завтра, в семнадцать ноль-ноль: возьмите с собой тапочки, в зале принято разуваться, но пол холодный. Из чатика Соня тут же захотела удалиться и мучилась этим желанием, пока Максим выбирал кинцо на вечер.

– Может, ужастик какой-нибудь? – предлагал Максим и сам себе отвечал: – Хотя какие тебе ужастики, и так не спишь ни фига.

Соня неопределенно мычала в ответ и листала список участников группы. Всего их было двенадцать, она – тринадцатая. Две тетки с фотками котиков на аватарках, мужчина лет сорока пяти в темных очках, россыпь юных девочек, для которых терапия, наверное, еще одно модное занятие в ряду с пилатесом и сайклингом. Соня одернула себя – от собственной едкости закололо язык.

– Психологических драм нам и дома хватает, – продолжал Максим. – Романтическую комедию, может? – и добавил вполголоса: – От романтики я бы не отказался.

«Может, тогда порнуху уже посмотрим?» – хотела огрызнуться Соня, чтобы прервать череду его намеков, но сдержалась.

Тыкнула в аватарку мальчика-подростка в темном худи, прочитала описание профиля – Егор, 16 лет, фотограф. И ссылка на канал. Соня подняла глаза – Максим только начал войну между телевизором и стриминговым сервисом, который никак не хотел запускаться. Прошла по ссылке и начала листать посты. Мальчик Егор снимал город и собирал кадры в подборки по шесть штук: дворы с разрытой детской площадкой, обрубленные культи тополей, пустые столики летних террас под мутным небом. Все фотографии – немного смазанные, с лишним воздухом по краям. Под каждой выборкой короткие подписи: «район Сокольники», «утро», «после дождя», «без людей». Но люди все-таки были – точнее, не прямо люди, скорее силуэты, обрывки, случайные образы: спины, профили, отражения в витринах и лужах. И снова странные подписи: «задержка», «тишина», «не подошел».

Соня поймала себя на том, что листает медленно, почти осторожно, словно от резкого свайпа кто-то из смазанных героев мог сорваться вниз, за край экрана. Последняя подборка вышла двадцать третьего июля. Подросток с ногами забрался на лавочку у дома, старушка застыла у мусорных баков, мужчина читает газету на остановке, два снимка уличных кошек на фоне заходящего солнца – и шестой снимок снова портрет.

Молодая женщина стоит на углу дома, в одной руке держит зажженную сигарету, другой роется в кармане вязаной сумки. Длинные волосы собраны в пучок, закрепленный шпилькой. Вечерний свет падает ей на лицо, подсвечивает гордой выделки нос. Соня с детства завидовала этому носу. Ей достался мелкий и вздернутый, а Ольга в профиль была как грузинская княжна. И брови она не подкрашивала, а расчесывала. И губы блестели без всякой помады. И смотреть она умела спокойно и строго, даже если ее слепило солнце.

– Фильм-то включать или ты в телефоне залипла? – недовольно спросил Максим.

Соня с трудом подняла на него глаза.

– Ты чего? Бледная, будто призрака увидела.

– Не призрака. Ольгу.

Ноу тайм ту дай

Пока Соня собиралась на групповую сессию, Максим встревоженно топтался рядом – даже встречку пропустил, о чем ему напомнил недовольный звонок тимлида. Максим его раздраженно сбросил.

– Ты уверена, что это хорошая идея? – все спрашивал и спрашивал он, а Соня никак не могла выбрать наряд, и эти вопросы ее жутко отвлекали.

Снаружи была типичная московская середина лета – то жара, то дожди, то пыльно, то душно. Соня примерила сарафан с красными ромбами по подолу, но он уныло повис на похудевшем теле.

– Сонь, ну серьезно, – не унимался Максим. – Зачем тебе идти? Там чужие люди абсолютно, ты точно готова? Может, Евсеевой сначала позвонить?

– Она сама меня туда и направила, – отмахнулась Соня.

Сарафан сменился хлопковыми брюками и топом на тонких бретельках. Стало лучше, хотя из зеркала на Соню все еще смотрела болезненного вида девочка с отросшей карешкой. Соня взлохматила волосы, накрасила губы блеском, накинула сверху легкий льняной халатик и натужно улыбнулась своему отражению.

Все это время Максим наблюдал за ней, опершись на дверной косяк.

– Евсеева сама меня в группу и направила, Макс, – повторила Соня, поднырнула под его руку и ткнулась лбом в подмышку. – Сказала, что мне полезно побыть среди людей, которые тоже проживают сложный период.

– Ты меня за дурочку не держи, пожалуйста, – попросил Максим, но голос стал мягче. – Ты туда не терапевтироваться идешь, а мальчишку этого за грудки взять.

Соня закрыла глаза. Фотографии, опубликованные в канале будущего согруппника, Соня листала до глубокой ночи. И от каждой по телу Сони разбегались липкие мурашки. На первый взгляд – ничего особенного. Просто фотки городской суеты, но в кадре постоянно мелькало что-то еще. Какое-то тревожное напряжение – от него хотелось проморгаться, закапать глаза, отвернуться и больше не видеть. Но Соня смотрела.

И Ольга. Без сомнений, на фото была Ольга.

– Не, ну похожа, конечно, – неуверенно протянул Максим, приближая изображение. – Но не прямо она.

– Прямо она, что, я сестру не узнаю, что ли? – возмущалась Соня, а внутри у нее подрагивало раскаленное предчувствие беды.

– Вы не так уж часто виделись… – начал Макс.

– Это она, – отрезала Соня и снова уткнулась в телефон.

Спорить тут было не о чем. В голове уже роились вопросы, которые Соне хотелось задать владельцу канала: где был сделан снимок? когда? зачем? говорил ли он с Ольгой или сфотографировал тайком? и что вообще это за снимки такие, если от них немеет кончик языка и глаза слезятся? Не писать же ему среди ночи в личные сообщения – нет, надо сначала присмотреться. И Соня отправилась спать в твердой уверенности, что завтра посетит встречу группы и вызнает все, что нужно. Ей даже снилось, как она приходит в кабинет групповой терапии и находит Ольгу в дальнем шкафу, спрятавшуюся за ковриками для телесных практик. Соня давно не просыпалась в такой решительности, так что Максиму пришлось поцеловать ее в макушку и отпустить из дома вместе с обещаниями не наломать дров.

Об этих самых дровах Соня думала, разглядывая участников группы, собравшихся в кабинетике на Таганской. Солнце светило через высокие окна, в его лучах кружилась пыль, а пришедшие на встречу неловко отводили друг от друга глаза и теребили то часы, то кольца. Соня забыла про украшения, так что мяла длинный льняной пояс халата.

– Самое главное, о чем я хочу напомнить: встречи – это максимально безопасное пространство, где вы можете быть уязвимыми… – начал ведущий и картинно обвел зал большой ладонью; на левом мизинце сверкнула серебряная печатка. – Мы не будем оценивать друг друга и винить, мы не будем давать советы без запроса…

Он все говорил и говорил, но Соня его уже не слушала. Она отыскала среди присутствующих единственного человека, который был похож на аватарку ведущего канала. Мальчик – кажется, Егор – сидел поджав ногу. Он чуть отодвинул стул, нарушив четкие границы круга, и сразу стал отдельным от остальных. Несмотря на влажную духоту улицы, одет он был в темное худи и темные джинсы, даже капюшон на голову накинул. В пальцах у него тихонько поскрипывал пластмассовый кубик с крупными кнопками. Фиджет – зачем-то вспомнила Соня и попыталась перехватить взгляд мальчика, но тот упорно смотрел в пол.

– Возможно, кто-то хочет высказаться первым? – спросил тренер. – Просто расскажите, как вы себя чувствуете, что вас сейчас беспокоит.

По залу растеклась густая тревога и ломкая, как ранний лед на лужах, неловкость. Соня забарахталась в них, запереживала еще сильнее и первой не выдержала.

– Давайте я попробую, – выпалила она.

Егор поднял на нее взгляд и тут же отвернулся, но это было хоть что-то. Соня набрала побольше воздуха и продолжила:

– Меня зовут Соня, мне тридцать, у меня пропала сестра. – Слова сами собой полились из нее, словно бы долго уже собирались, а она и не заметила. – И кажется, что я должна быть в ужасе, и я в ужасе, конечно, но еще я очень злюсь. Потому что Ольга, так звали мою сестру… – Соня сказала это раньше, чем подумала, испуганно посмотрела на остальных: ее внимательно слушали. – Зовут, конечно. Ольгу так зовут до сих пор, но она просто невыносимая.

И дальше Соня припомнила сестре буквально все, что пришло на ум. Как любой звонок от Ольги означал, что с ней снова случилась беда. Как мастерски она выкручивала нервы, то выпрашивая поддержку, то обвиняя родных, что Ольга для них как чужая. Какое ослепительно белое пальто на ней было, как кричала она в трубку на притихшую Соню, будто бы та лично была виновата во всех ужасах вокруг. Как гнобила Ольга любую попытку жить комфортно и спокойно и как это потом не мешало ей одалживать десять тысяч до зарплаты с возвратом, Сонь, и не возвращать – никогда не возвращать.

– И ведь дело не в деньгах. – Где-то в этот момент Соня начала плакать. – Дело в том, что она всегда только брала, но ничего не предлагала взамен. И обвиняла, постоянно меня обвиняла, что я сибаритка и ленивая капиталистическая фроня. Что за слово такое – фроня?

– У меня так бабушка называла тех, кто не умеет огород полоть, – тихонько ответил мужчина лет пятидесяти с лицом грустного сенбернара. – Хотя сама всю жизнь в городе жила, какой огород вообще?

Соня утерла лицо протянутой кем-то салфеткой и закивала.

– А потом Ольга просто исчезла. Сказала маме, что собирается в отпуск, но даже не уточнила даты, просто перестала отвечать на звонки, на работу забила, дома бардак. Мы, конечно, ринулись ее искать. Максим – мой муж – с ментами сутками на связи был, волонтеры, поисковики, все дела. А она просто купила два билета в Стамбул и укатила туда. Это очень в стиле Ольги – устроить переполох, чтобы стать центром внимания.

– Так с ней все в порядке? – спросила женщина с тревожным лицом.

Соня облизнула пересохшие губы.

– Думаю, да. Но мы еще уточняем, конечно… Пока я просто очень злюсь, понимаете? Я спать не могу от этой злости, у меня ноги под кожей чешутся, мне Ольга мерещится везде… Даже на случайной фотке в интернете ее нашла, представляете?

Егор оторвался от фиджета и посмотрел прямо на Соню. Глаза в щеточке пушистых ресниц, кожа бледная, на подбородке маленький прыщик. Обычный такой пацан: на улице встретишь – не запомнится. Но Соня чувствовала, как от ее истории в Егоре завибрировало слепое узнавание. Он сам еще не понял, что попался на крючок. А может, это Соня – на его.

В группе тем временем участники принялись откликаться на Сонину историю, поддакивать и сочувствовать. В другой день Соня, может, и прониклась бы к ним благодарностью за поддержку, но тут только рассеянно кивала и поглядывала на время – через полтора часа после начала группы обещали устроить перерыв.

Как только ведущий предложил передохнуть, Соня вскочила и направилась к Егору.

– Привет, – глупо проговорила она, будто они случайно встретились в парке. – Пойдем кофейку выпьем?

Соня не была уверена, что личные взаимодействия не нарушают правила группового процесса, вот только продолжать этот процесс она не планировала. Дождалась, пока Егор поднимется, и потащила его в коридор, а оттуда – на лестницу и дальше, через дорогу, в сквер у приятной кафешки со смешным названием «Черемуха», где Соня любила брать эспрессо-тоник с долькой лимона, чтобы фланировать по узким улочкам до самой темноты, болтая с Максимом про всякую ерунду. Всю дорогу до кофейни Егор напряженно молчал и только на пороге подал голос:

– Я кофе не люблю, – смутился, но добавил: – Оно горькое.

– Он, – поправила Соня и села на деревянную лавку. – Можем ничего не пить, просто скажи мне, где и когда сделано это фото?

И сунула Егору скрин его же канала. Он моргнул раз, потом второй, потом вытянул губы и шумно выдохнул через них. Вдохнул через нос, снова выдохнул через трубочку.

– Что ты делаешь? – грустно спросила Соня, мысленно смирившись с тем, что парнишка, кажется, не блещет сообразительностью.

– Пытаюсь продлить выдох на каждом дыхательном цикле. Эта практика помогает снижать тревожность за счет активации парасимпатической нервной системы: длинный выдох дает телу сигнал, что опасности нет, сердечный ритм замедляется, мышечное напряжение снижается, и уровень тревоги постепенно опускается…

Он бы еще обязательно что-нибудь сказал, но Соня требовательно помахала телефоном.

– Где и когда? Скажи, пожалуйста, а то у тебя скоро перерыв закончится.

– А ты больше не пойдешь на группу? – Егор перестал шумно дышать и, кажется, успокоился. – Жалко, остальные совсем тухлые. Тоже тогда не стану возвращаться. По фигу.

– Где и когда? – повторила Соня. – Пожалуйста.

Егор задумался, почесал затылок под капюшоном худи.

– Двадцатого июня, – наконец ответил он. – Всю подборку я снимал с восемнадцатого по двадцатое, эта фотография сделана последней, на закате, значит, где-то в начале десятого. Недалеко от сада Баумана, это на «Курской». Точный адрес не вспомню, но можно там прогуляться – я сориентируюсь. Поехали? – И тут же вскочил, потом подумал немного, уточнил громким шепотом: – Это твоя сестра?

– Да, – с трудом вытолкнула Соня, потерла переносицу, чтобы не зареветь. – Это Ольга.

– Двинули тогда. – Егор повернулся и зашагал к метро.

А Соня – за ним.

В метро они были будто врозь. Егор сразу забился в угол вагона, нацепил огромные наушники и уставился в темноту перегона. Соня же села на липковатое сиденье и стала следить за мельтешением информационного канала. Там как раз началась викторина.

Чей московский памятник Фаина Раневская назвала «холодильником с бородой»?

Владимира Ленина

Карла Маркса

Юрия Гагарина

Ярослава Мудрого

Выдающаяся борода из них была только у Маркса. Соня загадала: если это правильный ответ, то она обязательно разыщет Ольгу. Экран моргнул и завис. Изображение съежилось и пошло разноцветными пикселями.

– Твою блядь мать, – прошипела Соня, чувствуя, как к липкости сиденья прибавляется ее собственный холодный пот.

– Наша! – окликнул ее Егор и первым выскочил на «Курской».

Пока они выбирались из лабиринта переходов, Соня успела мысленно похоронить Ольгу, потом отругать себя за магическое мышление и даже погуглить: да, именно памятник Карлу Марксу так оскорбил Раневскую, что та прозвала его холодильником с бородой. Можно ли это считать победой? Фактически – да. Но достаточно ли этого для мироздания? Вот же дура ты, Соня.

Егор тем временем взбежал по лестнице наверх, огляделся и задумчиво присел на ограждение. Лицо у него было отстраненным; он шевелил губами и определенно чего-то ждал. Соня решила его не отвлекать – наверное, вспоминал, где был сделан кадр. Опустилась рядышком, затихла, прислушалась сначала к себе – по телу ползали щекотные мурашки тревожного ожидания, – потом к Егору, но вместо чужого напряженного думания разобрала приглушенную наушниками Билли Айлиш: ноу тайм ту дай[1]1
  No time to die (англ.) – «Не время умирать».


[Закрыть].

– Ты издеваешься надо мной, что ли? – Соня рванула наушники и нависла над Егором. – Самое время, блин…

Тот даже не шелохнулся, снова водрузил наушники на голову.

– Сейчас дослушаю – и пойдем. Я уже все вспомнил.

И правда, стоило чуть слышной песенке оборваться на последней ноте, как Егор убрал наушники в рюкзак и уверенно направился по Земляному Валу – мимо россыпи кафешек и магазинчиков с цветами и кофе. Соня отлично знала этот район. Она, кажется, и не уезжала никуда с Басманного дольше, чем в отпуск. Вот и Ольга тоже была привязана к этим разномастным улочкам: выбирай любую, вставай на углу дома, поджигай сигаретку и смотри, как гаснет позднее июньское солнце.

– Вот тут, – наконец сказал Егор, останавливаясь у семиэтажного кирпичного дома, разделенного арочкой. – Я шел из художки домой, у нас был вернисаж, пришлось задержаться. А она… Ольга, да? Вот Ольга стояла тут… – Он провел рукой по кирпичной кладке. – Я сначала ее не увидел, а потом как начало гудеть – и я сразу понял, что надо попробовать снять…

– Гудеть? – переспросила Соня.

Егор вздрогнул, рассыпая вокруг себя колкие, испуганные частицы. Соня задержала дыхание, чтобы их не вдохнуть.

– Я так сказал, да? – переспросил Егор. – Черт.

– Не черти, – зачем-то поправила его Соня. – И все-таки: что значит «начало гудеть»? Поезд, что ли, проехал?

Рядом как раз тянулись линии многочисленных диаметров. Но Егор так стремительно побледнел, что от его страха у Сони заложило уши.

– Да, поезд, – неловко пробормотал Егор и попятился. – Короче, тут она стояла. Вот. А я пойду, наверное, а то меня мама искать будет…

– Иногда я вижу то, чего нет, – выпалила Соня, чтобы он остановился, – и он остановился. – И постоянно чувствую всякое чужое. Например, сейчас тебе страшно и неловко. Для меня это как зимний сквозняк: когда открыл форточку, а из нее в комнату дует ветер вместе с колючей снежной крошкой. Как-то так, представляешь? – И застыла, протянув Егору раскрытую ладонь. – Давай посидим где-нибудь и все обсудим. Пожалуйста.

Егор постоял немного, потом решительно сжал Сонину руку и сразу отпустил.

– Чувствуется примерно так же, – признался он. – Как снежный сквозняк. Пойдем, тут пироги вкусные недалеко. Только ты угощаешь.

Пироги и правда оказались вкусные, но у Сони кусок в горло не лез – тошнило от тревоги. Так что она покрошила зажаристую корочку вилкой, глотнула клюквенного морса и принялась слушать сбивчивые объяснения Егора.

– Иногда я иду и чувствую, как все кругом начинает вибрировать. Как землетрясение, но ничего на самом деле не трясется. – Он погладил большого белого кота, развалившегося на подоконнике. – Я как-то у трансформаторной будки завис – очень уж там похоже электрический ток гудит, настолько он сильный. Похоже, да, но все равно не так. Короче, я быстро понял, что чувствую всякое, чего не существует на самом деле. Что у меня галлюцинации. И значит, я тю-тю. – Он постучал указательным пальцем по виску.

– Почему сразу тю-тю? – осторожно спросила Соня.

Егор посмотрел на нее внимательно, но без обиды.

– А ты как думаешь? – спросил он. – Вот тебе самой что врачи говорят, когда ты им про снежный сквозняк затираешь?

Соня отвернулась к окну – мимо проехал трамвай с боком, расписанным под хохлому.

– Говорят, что это реакция на травму, – ответила она, помолчав. – Что мозг перегружен. Что все пройдет.

– И мне так же говорили, – кивнул Егор. – У меня это лет с двенадцати началось, но последний год – совсем уж часто. Никто не верил, – продолжил он. – Кроме папы. А так все по классике: психиатр, невролог, колес столько назначили, что у мамы аж две таблетницы с собой постоянно. Ну и просили меня, конечно, чтобы я никому не рассказывал.

Кот потянулся, выпуская когти, и Егор убрал руку.

– Короче, я как-то подумал: а что, если это не со мной что-то не так? Что, если это с местом? Ну и начал фотографировать места, где гудит сильнее всего. Просто так, на телефон.

Он замолчал, потер ладонями лицо – и будто стал старше лет на десять. Соня чувствовала, как тускнеет вокруг него пространство, как наполняется глухим бессилием.

– На фотках было совсем не то, что я видел глазами, – наконец сказал Егор. – Нет, не так. Там было что-то еще. Как будто засветка какая-то… А потом я приблизил изображение – и увидел людей. Размытых, вытянутых, будто их кто-то хотел стереть, но до конца не получилось. Я точно знаю, что их там не было. Пустая улица, остановка пустая, площадка детская. В реальности – никого, а на фото – хренак! И есть.

По спине у Сони скатилась холодная, потная капля.

– Но фото Ольги ведь четкое. Никаких засветов, хорошее качество… Ты уверен, что ее не было тогда на улице? Ну, на самом деле.

В ответ Егор как-то съежился, опустил ладонь коту на живот, зарылся пальцами в мягкое.

– Последние недели гудеть стало чаще… и сильнее, – глухо проговорил он. – И на фотках люди стали появляться четкие. Вот как твоя сестра, например.

– Ты запомнил, когда это началось? – спросила Соня и сама удивилась ломкости своего голоса.

– Да. Когда исчез мой папа.

Егор замолчал, уткнулся в недоеденный пирог с курицей и шпинатом. Кот на подоконнике зевнул, показав розовую пасть и мелкие зубки. Соня ждала. Она чувствовала, как внутри Егора наматывается тугая пружина – еще немного, и он заговорит сам.

– Папа пропал в конце июня, – выдавил Егор, не поднимая головы. – Вышел из дома по работе – и все. Больше никто его не видел.

Соня сжала в руке вилку. Холодный металл впился в ладонь.

– Мама говорит, что он просто ушел, – продолжал Егор, и голос у него стал совсем детским. – Что он нас бросил. Что мужики так делают: уходят за хлебушком и возвращаются через тридцать лет. Или вообще не возвращаются. Она его вещи в мешки сложила и на балкон вынесла. Говорит – не хочу видеть. Говорит, что у него давно другая женщина была, так что ничего удивительного.