Текст книги "Хозяйка жемчужной реки (СИ)"

Автор книги: Ольга Иконникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20. Ваза

За завтраком обстановка за столом ничуть не переменилась, и он прошел всё в том же молчании. Конечно, я могла завести разговор сама, и Алябьевой пришлось бы из вежливости мне ответить. Но я не хотела этого дела. Они не хотят со мной разговаривать? Ну, что же, пусть молчат. Но однажды им потребуются деньги на шляпки, булавки и новые платья, и тогда они поймут, что со мной лучше дружить.

А вот после завтрака случилось неприятное происшествие, которое еще больше отдалило меня от этой семьи.

Началось всё с того, что я услышала какой-то крик. Пошла на источник звука и обнаружила в музыкальной комнате Татьяну и Глашу-младшую. А между ними – разбитую вазу, которая прежде, кажется, стояла на подоконнике.

Кирсанова гневно топала ножкой, а служанка была бледной от страха.

– Что тут произошло? – спросила я.

– Она, – тонким пальчиком Татьяна указала на Глашу, – разбила вазу.

Глафира, рыдая, бросилась передо мной на колени.

– Не гневайтесь, барыня, не виноватая я! Не подходила я к ней! Я в другом углу комнаты пол мыла!

– Ты что же, хочешь сказать, что это я ее разбила? – возмутилась Кирсанова.

– Да что вы, барышня? Да вовсе нет! – Глашка отрицательно замотала головой.

А я огляделась. Не нужно было быть особенно наблюдательной, чтобы увидеть страх в глазах обеих девочек. Но если этот страх в глазах служанки был объясним, то чего было бояться графской дочери? Не того ли, что ее уличат во лжи?

Заметила я и то, что пол был мокрым действительно совсем в другой части комнаты. А Глаша держала в руках тряпку. Не с грязной же тряпкой она потянулась к подоконнику.

Я посмотрела на Татьяну с укоризной, и она сразу покраснела. Нет, я упрекала ее не за разбитую вазу. Вряд ли эта вещь представляла большую ценность, раз стояла на подоконнике. Мне было жаль, что, совершив маленькую оплошность, она пыталась переложить вину за это на другого человека.

И ведь она не могла не понимать, что Глашу накажут за это куда строже, чем наказали бы ее саму. Ее бы максимум пожурили за неловкость да посоветовали впредь быть аккуратней. Служанка же за это могла получить удержание из жалованья, а то и лишиться работы.

– Глаша, принеси метлу и совок! – велела я.

И девочка тут же выскочила из комнаты. А я повернулась к Татьяне.

– Неужели вам не говорили, что лгать нехорошо?

Ее щеки стали пунцовыми, но сама она лишь еще более заносчиво вскинула голову.

– Как вы смеете верить какой-то служанке, а не мне?

На это и был расчет. Слово графской дочери против слова служанки.

– Может быть, потому что этому есть доказательства? – усмехнулась я. – Глаша мыла пол вон там! Вы видите мокрые половицы? С чего бы ей бросать свою работу и подходить к какой-то вазе? Тем более, что в этой комнате были еще и вы. А уж в вашем присутствии она бы и вовсе не посмела прикоснуться к такой дорогой и красивой вещи.

Мне было интересно, станет ли она отпираться и дальше. Но она, кажется, поняла, что я не поверю, и сменила тактику.

– Да тут вообще всё принадлежит мне! – в ее голосе появились истеричные нотки. – И эта ваза тоже! И я могла сделать с ней всё, что захочу!

Я могла бы возразить ей, что всё то, что тут было, принадлежало не только ей, но еще и мне, и ее младшей сестре. Но я решила не пускаться в такие юридические тонкости.

– Да, – согласилась я, – вы имели право сделать с этой вазой что угодно. Но зачем перекладывать свою вину на ни в чем неповинную девочку?

– Да какая вам разница? – закричала она. – Пусть Глашка просто всё тут уберет!

Да, именно это я и велела бы сделать маленькой служанке, если бы Татьяна вела себя по-другому. Но теперь мне хотелось преподать ей урок. И я спросила:

– А почему бы тебе не убрать всё это самой?

– Мне?! – она задохнулась от возмущения. – Да как вы смеете такое говорить? Я – Татьяна Аркадьевна Кирсанова! А она – девка-чернавка, посудомойка! А вы равняете меня с ней!

Теперь ее глаза метали молнии. И она еще раз топнула ножкой, а потом выбежала из комнаты.

Да уж, скажи я ей, что все люди равны меж собой, и она посмотрит на меня как на сумасшедшую.

– Прошу прощения, барыня, я сейчас туточки приберуся! – забормотала вернувшаяся с метелкой Глаша. – Только не прогоняйте меня, ваше сиятельство! Мне без этой работы никак нельзя

Я кивнула и тоже вышла из комнаты. Можно было не сомневаться, что у этой истории с вазой будет продолжение. И я не ошиблась.

Примерно через час ко мне в комнату пожаловала Юлия Францевна. И на ее лице прямо-таки было написано возмущение.

– Как вы посмели отчитать мою внучку?

Она тоже, как и Татьяна, принципиально не называла меня ни по имени-отчеству, ни «ваше сиятельство». Не считала нужным выказывать мне хоть какое-то уважение. Наверно, думала, что меня это задевает.

– Я всего лишь сказала ей, что врать нехорошо.

– Она не лгала! – визгливо возразила Алябьева. – Вам следовало примерно наказать это девку! Я велю Клименту Прокопьевичу немедленно ее рассчитать!

Кажется, ей даже в голову не приходило, что от Глашиного жалованья, возможно, во многом зависело пропитание большой семьи. Она предпочитала не думать об этом. Зачем ей было утруждать себя такими подробностями из жизни слуг?

– Вы не сделаете этого! – холодно откликнулась я. – Это в своем доме в Архангельске вы можете распоряжаться слугами так, как пожелаете. А здесь предоставьте мне решать, кого нанять, а кого рассчитать!

За окном я услышала цокот копыт и, выглянув на улицу, увидела, что ко крыльцу подъехал управляющий.

Ну, что же, кажется, сейчас он расскажет мне о доходах и расхода этого имения.

Глава 21. Доходы и расходы

Мы разговаривали с Климентом Прокопьевичем всё в той же гостиной. Эта комната была единственной, в которой можно было кого-то принимать.

Шестаков вошел в дом с бумагами в руках, и теперь раскладывал толстые книги на столе. Он не выглядел довольным. Да оно и понятно. Работал себе спокойно безо всяких отчетов перед хозяином. Граф Кирсанов почти всё время проводил в Москве и наверняка верил всему, что писал ему здешний управляющий.

И даже если Климент Прокопьевич, в отличие от своего тамошнего собрата, и не обкрадывал хозяина, но и не сильно старался преумножить его состояние. Просто плыл по течению, надеясь, что барин что-нибудь придумает сам.

Я села за стол, и управляющий приступил к рассказу.

– Как я уже говорил вам, ваше сиятельство, имение это не из тучных. Земли к сельскому хозяйству пригодны мало. Хлеб родится жиденький, только на свои нужды, да и то в хороший год. Основной доход вот, – он тыкнул пальцем в числа на листе. – Лес. Сосна да ель. Сплавляем бревна потихоньку до Онеги. Но лес не бездонный, рубить надо с умом.

– А сколько земли тут принадлежит Кирсановым? – спросила я.

Шестаков поглядел на меня поверх очков и вздохнул:

– Боюсь, Екатерина Николаевна, вы плохо представляете себе состояние здешних дел. Оно и понятно. Из Москвы-то всё видится по-другому. Собственно, и сам Аркадий Павлович в состояние этих дел не сильно вникал. Прежде-то, как я понимаю, у его папеньки было поместье где-то в Ярославской губернии. Только там-то оно всё совсем по-другому.

– В Ярославской губернии? – переспросила я. – А что же с тем поместьем стало?

– Так продал его ихний батюшка Павел Андреевич, стало быть. Долгов было много, вот и продал. Георгий Андреевич, бывало, всё сокрушался, что брат его старший столь неразумно распорядился фамильным имением.

Значит, не только Аркадий Павлович был не слишком рачительным хозяином. Жаль, что он не в дядюшку пошел.

– Так и чем же отличается здешнее имение от имений в Ярославской и прочих губерниях, помимо того, что тут не было крепостных, о чём вы в прошлый раз уже рассказали?

– Да всем отличается, ваше сиятельство! Тут ведь не только крепостных, но и помещиков не было. Ибо все земли с давних пор казне принадлежат.

Он сделал паузу, давая мне возможность осмыслить то, что он сказал. Но это не помогло информации уложиться в моей голове. Ибо она была слишком шокирующей.

– Вы хотите сказать, что земли у нас тоже нет? – почти шепотом спросила я. – А как же лес?

Шестаков развел руками.

– Государственный, Екатерина Николаевна! Земля, на которой он находится, была взята Георгием Андреевичем в долгосрочное пользование. И на этом участке уже всё, что можно было продать, вырублено. А чтобы новые участки взять, деньги нужны. Да и цена на пользование сильно выросла. Это прежде, когда дядюшка вашего мужа лесопильным заводом в Онеге владел, он тут почти хозяином был и легко мог обо всём в самой столице договориться.

– В столице? – растерянно переспросила я. – Неужели по всякому важному вопросу он ездил отсюда в Москву?

– В Москву? – снова подивился Климент Прокопьевич. – Да почему же в Москву? Говорю же – в столицу.

Я почувствовала, как густая краска стыда заливает мои щеки.

Штирлиц еще никогда не был так близок к провалу! Вот уж действительно, как можно проколоться на мелочах!

И ведь я прекрасно знала, что с восемнадцатого века и до самой революции столицей России был Санкт-Петербург. А всё равно машинально подумала про Москву.

– Да-да, простите!

Теперь я уже не знала, что еще я могла спросить у управляющего. Потому что уже поняла – у поместья не было никаких доходов. Да и самого поместья тоже в общем-то не было. Был только некогда красивый особняк, стоящий на взятой в аренду у государства земле.

И как исправить эту ситуацию, я не знала.

– А вот это сумма расходов, – продолжил Шестаков. – Основная часть – жалованье мне, кухарке, девчонке Глашке да нашему конюху, который еще и кучер. Содержание дома опять же. Дрова для печей заготовить нужно? Нужно. Это же север, тут и летом печи топим. Крыша течет, весной латали. Сена, овса лошади купить нужно? Нужно. А продовольствие? Юлия Францевна с барышнями уж сколько месяцев тут живут.

Он называл всё новые и новые цифры, которые складывались в неприглядную картину. Дом, огромный, словно корабль-призрак, плыл по этим северным морям, и тоннаж его был непосилен для слабых доходных парусов.

– Так что баланс, ваше сиятельство, отрицательный, – Климент Прокопьевич перелистнул еще одну страницу и снова посмотрел на меня. – Третий год кряду. Проедаем, что есть.

Он замолчал, давая ей время впитать эту горечь. За окном прокричала ворона, и этот звук лишь усилил гнетущую атмосферу.

– Есть ли у вас ко мне какие-то вопросы, ваше сиятельство?

Я покачала головой. Вопросы были, и много. Но ответов на них у Шестакова наверняка не было. И прежде, чем что-то предметно с ним обсуждать, мне нужно было посоветоваться с кем-то еще. С кем-то, кто знал эту ситуацию пусть и не изнутри, но достаточно хорошо, чтобы составить о ней свое мнение. А для этого нужно было завести знакомства в Онеге.

– Пока нет. Благодарю вас, Климент Прокопьевич!

Он поклонился и вышел. А я осталась сидеть за столом, продолжая листать оставленный им гроссбух. Но делала я это автоматически, не вникая в то, что было написано в нём.

Глава 22. Приглашение

Когда мы сидели за обеденным столом, прибывший из Онеги курьер привез Алябьевой приглашение на званый вечер в доме градоначальника.

Юлия Францевна посмотрела на меня так, словно это приглашение как минимум от губернатора, а то и в сам императорский дворец. В ее взгляде было столько снисходительного презрения, что окажись на моем месте другая женщина, она наверняка почувствовала бы себя униженной. Мне же стало смешно. Нет, не от приглашения. А от потуг моей новой родственницы возвысить себя путем уничижения других.

– Бабушка, могу ли я поехать с вами? – тут же заволновалась Татьяна.

– И я! – подхватила Варя.

– Разумеется, ты не можешь поехать! – тут же одернула ее старшая сестра. – Ты для этого еще слишком мала.

Младшая нахмурилась и на мгновение застыла, наверно, решая, может ли она изменить ситуацию путем громкого рёва. Но тут ее бабушка сказала то, что примирило малышку с Татьяной.

– Это приглашение на званый вечер, где будут только взрослые. Так что вы останетесь дома с Глафирой. Зиновий Петрович собирают у себя только самых избранных персон, – она бросила в мою сторону еще один торжествующий взгляд и соблаговолила пояснить: – Зиновий Петрович Дубинин глава Онеги вот уже как несколько лет. Он добился на этой должности несомненных успехов. Вам, разумеется, не известно, но в прошлом году в городе был большой пожар, так вот градоначальник принял все меры к тому, чтобы город отстроился как можно скорее.

Я кивнула, давая понять, что благодарна ей за эту информацию. Мне и в самом деле нужно узнать как можно больше о представителях здешнего светского общества.

– Нынешний званый вечер посвящен приезду в Онегу какого-то важного господина из самого Петербурга! – ей явно хотелось как можно больше рассказать мне о приеме, на который я не была приглашена. – Говорят, он собирается выкупать один из здешних заводов. И хотя я не сторонница того, чтобы дворяне занимались тем, что никогда не было свойственно нашему классу и уподоблялись ремесленникам и купцам, я понимаю, что без этого сейчас обойтись трудно.

Знакомство с важным господином из Петербурга тоже могло оказаться полезным. Теперь осталось только подумать, как получить приглашение на этот званый вечер.

Я решила, что не будет ничего зазорного в том, чтобы нанести градоначальнику визит еще до его приема. Это было вполне нормальное желание засвидетельствовать свое почтение главному чиновнику этих мест. Ну, а уж он наверняка пригласит меня и на званый вечер. Правила этикета в этом времени старались соблюдать неукоснительно.

– Но, бабушка! – не унималась старшая барышня. – Мне уже тринадцать! Ты сама говорила, что в моем возрасте уже начинала выезжать! Я буду вести себя как подобает.

– Я же сказала тебе, Татьяна, что поехать ты не сможешь! – повысила голос Алябьева. – И там в любом случае не будет для тебя ничего интересного. Там не будет танцев и других подобных развлечений, равно как не будет и гостей твоего возраста.

Девочка обиженно замолчала и наверняка отвернулась бы от Юлии Францевны. Но в таком случае ей пришлось бы смотреть в мою сторону, а меня она тоже игнорировала с момента утренней сцены с Глашкой. И если прежде она хотя бы чуть кивала, встречаясь со мной, то когда пришла на обед, то сделала вид, что не заметила меня вовсе.

Так что ей пришлось смотреть исключительно в свою тарелку, поэтому она съела почти всё, что на ней лежало, хотя, как я заметила накануне, в ее привычке было оставлять часть блюда, как и подобало благовоспитанной барышне.

И когда вечером мы собрались в столовой зале за ужином, Татьяна всё еще была обижена на всех, поэтому она демонстративно молча прошла к столу. Юлия Францевна хмыкнула, но ничего не сказала. Вместо этого она укоризненно посмотрела на меня.

– Вы видите, Екатерина Николаевна, к чему привела ваша утренняя ссора? Девочка совершенно расстроена!

Я едва не подавилась кусочком рыбы, который как раз положила в рот. Но потом поняла, что таким образом она пыталась примириться с внучкой. Как говорится, враг моего врага – мой друг. И этот прием сработал. Девочка сразу же бросила на бабушку благодарный взгляд. И та продолжила:

– Я знаю, Екатерина Николаевна, что в нынешнее время в нашем обществе есть сторонники теории всеобщего равенства людей, призывающие чуть ли не брататься с нашими слугами. Но я искренне надеюсь, что вы к ним не принадлежите. Потому что, если граница между дворянами и простолюдинами сотрется, мир рухнет.

Всё это она говорила в присутствии Юшковой и ничуть этого не смущалась. А вот я почувствовала себя неловко.

Интересно, что сказала бы Юлия Францевна, если бы узнала, что всего через пятьдесят лет в России случится революция? И после того в стране уже не будет дворянского общества.

– Да-да, Екатерина Николаевна, мне хотелось бы остеречь вас от тех учений, который пагубно влияют на наше общество. Среди книг, которые вы привезли из Москвы, я увидела сборник стихов некоего Некрасова. Сама я, разумеется, подобную литературу не читаю, но слышала, что этот рифмоплет из тех, кто осмеливается осуждать то, что осуждать мы не имеем права. И я не хотела бы, чтобы такие книги были в нашем доме.

Тут она всё-таки несколько смутилась, потому что сообразила, что сама она к этому дому прямого отношения не имела.

Что же касается книг, то я сама еще толком с ними не разбиралась, так что ответить на ее претензии не могла. Да и не собиралась этого делать.

Впрочем, настроение Алябьевой в этот вечер испортила не я, а еще один курьер, прибывший из Онеги. Он привез нам второе за этот день письмо. Только адресовано оно на этот раз было мне.

И да, в нём лежало такое же приглашение, которое ранее получила Юлия Францевна. И сопровождалось оно письмом Зиновия Петровича Дубинина, в котором тот сожалел, что изначально не знал о моем прибытии в имение, и выражал надежду, что сможет увидеть меня у себя в воскресенье вечером. И к сожалениям и надеждам присоединялась и его супруга.

Надо было видеть, какие лица были у Алябьевых, когда я зачитала это письмо вслух (а я не отказала себе в этом удовольствии). Они даже не стали пить чай, а удалились к себе сразу после основного блюда. Так что восхитительные колобки из песочного теста я ела в гордом одиночестве.

Глава 23. Жемчуг

Я попросила Глафиру Авдеевну разбудить меня на следующее утро пораньше. А еще – найти для меня какие-нибудь мужские штаны, в которых я смогла бы поплавать на плоту.

Вторая просьба ее сильно удивила.

– Да нешто барыни такое носить могут? – она укоризненно покачала головой. – А ну-как увидит кто?

Ей казалось это совершенно неприличным.

– Ну, кто тут это может увидеть? Ефим Ильич с его мальчишкой-учеником? Ну, посмеются над барыней, так что? Скажу, что в городах новая мода появилась.

Вообще-то до этой моды и в самом деле было недалеко. Но в это Юшкова наверняка бы не поверила.

– А ну-как Юлия Францевна в окошко выглянет? – продолжала беспокоиться кухарка.

Это я даже комментировать не стала. Алябьевы просыпались поздно. Но даже если они изменят своей привычке, встанут рано и увидят меня в мужской одежде, то ничего страшного не случится. Они и так обо мне не самого высокого мнения.

Юшкова принесла охотничий костюм не Аркадия Павловича даже, а его дяди, Георгия Андреевича. Судя по всему, был основатель этого поместья весьма поджарым мужчиной, потому что его одежда пришлась мне почти впору, только штаны были чуть длинноваты.

Когда я оделась и вышла на кухню, Глафира Авдеевна придирчиво оглядела меня и хмыкнула:

– Доброму вору всё впору.

Я выглянула в окно, убедилась, что Коковин уже пришел на берег, и тоже отправилась туда.

– Доброе утро, Ефим Ильич!

Видно было, что старика тоже удивил мой вид, но разглядывать меня так же пристально, как и Юшкова, он постеснялся.

– Доброе утро, ваше сиятельство! Стало быть, не передумали?

Мальчишки, что в прошлый раз был с ним, сегодня не было. Неужели Коковин не сомневался, что я приду, и не стал брать того с собой? Потому что троих маленький плот жемчуголова явно бы не выдержал.

– Не забоитесь ли, барыня? – хитровато прищурился он. – А ну-как перевернемся?

– Ничего, я плавать умею.

Он покачал головой. То ли удивился тому, что я умела плавать. То ли просто мне не поверил.

Но на самом деле на плот я ступила с большим волнением. Он казался слишком ненадежным. Да и плыть мы собирались не по теплому морю, а по холодной северной реке. И случайно искупаться тут я совсем не хотела.

Пока мы плыли к речным порогам, Коковин рассказывал всякие байки. Наверно, заметил мой страх и пытался меня отвлечь.

– Вот еще случай один расскажу – я однажды на ручей раковин наносил – там тоже семга бывает. Потом гляжу – выпотрошил кто-то мои раковины – да так аккуратненько, что и мяса в них не осталось. Обидно стало до слёз – кто же это, думаю, у нас в Варзуге настолько совести не имеет, что способен труд человеческий так порушить? Решил недруга вычислить – снова раковин притащил, сел в кустах да караулить стал. А устал за день, не заметил, как и заснул. Просыпаюсь, смотрю – выдра на берегу сидит и мои раковины вычищает.

Засмеялся он – негромко, с хрипом. Но когда к нужному месту прибыли, сразу посерьезнел. Он бросил в воду якорь и усмехнулся:

– Ну, что же, учитесь, барыня!

Он вставил деревянную трубу в отверстие в плоту, сам на плот лег и в трубу смотреть стал.

– У меня, ваше сиятельство, уже зрение не то, а вы-то, поди, больше разглядите. Нырнуть, конечно, можно, но это кто молодой еще, а вот я на такое уже неспособен.

Назвался груздем, так полезай в кузов. Я тоже легла на бревна. Коковин отодвинулся в сторону, давая возможность посмотреть в трубу мне.

– Ну, что, увидели чего?

Сначала я не увидела почти ничего. Вернее, увидела дно, но среди ила да камушков никаких раковин разглядеть не сумела. Уже хотела сказать, что нет их тут. Но присмотрелась повнимательнее и ахнула.

Да вот же они, раковины-то – стоят, упираясь утолщенной частью в песок – старые, замшелые, цвета камней-голышей. Узкая, слегка приоткрытая часть направлена к солнцу.

Но вот с багинетом провозилась я не меньше получаса. Это только на словах казалось, что всё легко и просто. А на практике у меня никак не получалось попасть концом копья между створками раковины. Плот ведь не стоял неподвижно, он от каждого моего движения хоть чуточку, но шевелился. Да и рука у меня дрожала.

Но Коковин меня не торопил, не нервничал, даже не спрашивал ничего. И когда, наконец, у меня получилось, сдержанно похвалил.

Я подняла раковину на поверхность, ощущая небывалый азарт. Наверно что-то сродни этому испытывали золотоискатели.

Потом дело пошло ловчее, и за следующие полчаса я добыла еще две штуки.

– Ишь ты, какие лохматые, – заулыбался Коковин.

А у меня руки тряслись – и от волнения, и от напряжения. Всё-таки багинет был не для женских рук.

Вскрыли первую раковину – не было там жемчужины. Я едва не расплакалась от досады, а Ефим Ильич успокаивать принялся:

– Что же вы, барыня, думали – так всё легко? Мы вот с тобой раковину вскрыли, не пожалели, а можно по-другому поступить – разложить их на мелком месте, где солнце есть, жемчужницы свои створки и приоткроют. Ну, а тогда уж палочку какую деревянную между ними вставляй да пальцами тихонько жемчужину и доставай. А раковину потом обратно в реку можно спустить.

Во второй раковине жемчужина нашлась – мелкая, кривобокая.

Старик снова объяснять принялся:

– Крупные да круглые жемчужины редко добыть удается – их каргополочками зовут, скупщики за них по пятерке платят – немного это, в Архангельске-то они, сказывают, дороже ценятся, ну, да не поедешь ведь из-за одной жемчужины в город. Это-то жемчужина второго сорта – мы их «рыжики» называем. Ежели кладешь жемчужину на блюдце, дунешь легонько, а она не покатится, значит – «рыжик», не окатен жемчуг. А есть еще мельче, темные жемчужины – «чернавки» – те цену вовсе имеют малую. А жемчуг разного цвета попадается – белый, розовый, голубоватый. Ты кокошник-то видала? – он иногда забывался и переходил на «ты». – Жонки у нас тут бисером или стеклярусом кокошники да сороки расшивают, а на видное место жемчужины вставляют – и не шибко дорого, и есть чем покрасоваться.

Когда Коковин третью жемчужину открывать стал, я отвернулась даже – боялась, что жемчужины там не окажется.

– Ну, ваше сиятельство, ты молодец – «каргополочку» отхватила. Да еще какую!

Я обернулась, еще не веря его словам.

Жемчужина по форме напоминала яичко, была величиной едва не вполовину большого пальца, серебристо-голубоватого цвета.

Старик радовался, едва ли не больше, чем я сама.

– Ты ее руками не хватай, – остерег он, – губами возьми. Сперва жемчуг не меньше часа надо за щекой подержать. От слюны жемчужина твердеет. Потом в щелоке выкупать, потом в травяном настое три дня мочить. А ты как думала? Без умения-то и самую дорогую жемчужину погубить можно. Ты не волнуйся – я твою красавушку вместе с рыжиком в настое вымочу. Всяко, не думаешь, что обману?

– Да вы что, Ефим Ильич? – возмутилась я. – Это ваш жемчуг! Я побаловалась немного, и ладно. За науку вам спасибо!

Но он не согласился:

– Нет уж, барыня! Ты в первый раз на промысле была, первый улов непременно себе забери. Уж продашь или себе оставишь, сама решай.

Домой мы вернулись только к обеду. Я уже почти не сомневалась, что попадусь Алябьевым в таком неприглядном обличье, но оказалось, что Юлия Францевна с внучками уехали в Онегу, чтобы прикупить там что-то к званому вечеру. О том, что в городе могло что-то понадобиться и мне самой, они подумать не соизволили.

Надо будет поговорить с кучером, чтобы прежде, чем экипаж по поручению Юлии Францевны запрягать, у меня справлялся. Но сейчас я была даже рада, что они уехали. Я с удовольствием села за стол и принялась рассказывать Юшковой о нашей с Коковиным поездке по реке. И Глафира Авдеевна слушала меня и улыбалась.