Текст книги "Хозяйка жемчужной реки (СИ)"

Автор книги: Ольга Иконникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 51. Праздники

Традиции наряжать ёлку тут еще не было, хотя князь Меркулов говорил, что в Санкт-Петербурге он уже видел такое в нескольких домах. И я подумала, а почему бы не порадовать своих девочек?

Степан принес из леса небольшую ёлочку, и мы поставили ее в столовой. К процессу ее украшения подключились не только дети, но и взрослые. В ход пошли конфеты, ленты, пряники, яблоки, орехи в золоченой бумаге. А еще я научила Татьяну, Варю и Глашу вырезать снежинки из бумаги, и они отнеслись к этому занятию с большим энтузиазмом.

Подарки для всех домочадцев у меня были приготовлены заранее (Шестаков по моей просьбе привез из Архангельска, с ярмарки), и я красиво упаковала их и положила под ёлку.

В Сочельник Глафира Авдеевна целый день готовила на кухне праздничные блюда, и весь дом наполнился восхитительными ароматами. Но позволить себе отведать эти яства мы могли только после ночной праздничной службы.

Изначально предполагалось, что в церковь поедем только я и Юлия Францевна. Но потом в храм запросились и дети. И я подумала, что раз так, то неплохо было бы дать возможность посетить службу и обеим Глашам. Так что в Онегу мы поехали все вместе.

Праздничная служба проходила в Свято-Троицком соборе. Это был большой каменный двухэтажный храм. Высокий, с белыми стенами, он был виден из любой точки города, а шпиль его колокольни служил ориентиром для судов, что заходили в устье реки.

Когда мы приехали, на Соборной площади уже стояло много саней. А в самом храме было много народа. И невозможно было не проникнуться той удивительной атмосферой, которая тут была. И на лице у каждого находившегося тут человека отражались благоговение и восторг.

Служба была торжественной и красивой, и когда она закончилась, мы вышли на улицу в светлом и радостном настроении.

И несмотря на то, что домой мы добрались только под утро, трудно было устоять и не открыть подарки.

Каждой из девочек я подарила по пакету сладостей (конфет, орехов, сухофруктов) и по книге («Графа Монте-Кристо» Татьяне, сказки Андерсена Варе и сказки Перро Глаше). Я надеялась, что младшие девочки потом обменяются книжками и прочтут все эти удивительные истории.

Юлии Францевне я подарила пуховую шаль, Глафире Авдеевне – отрез на платье, а Степану – тулуп (ибо его старый совсем прохудился и, наверно, почти не грел в морозы).

Сама я тоже получила подарки: серебряную брошку от Алябьевой, лоскутное одеяло от Глафиры Большой, шерстяные варежки от Глафиры Меньшой, вышитую гладью подушку от Татьяны и милый пейзаж, нарисованный Варей.

На следующее утро мы сели за праздничный стол. Я приглашала за него и слуг, но те решительно отказались, а я не стала настаивать, понимая, что им будет неловко. Но зато настояла на том, чтобы на их столе в кухне были ровно те же блюда, что и у нас.

Были тут рыбник с сёмгой, кулебяки с визигой, запеченная оленина, соленые грузди и рыжики, сладкие пряники (козули), украшенные белой и розовой глазурью.

Но когда мы наслаждались всеми этими вкусностями, я не могла не думать о том, что совсем неподалеку от нас люди в деревнях голодали. И мы заранее решили, что в этот день поедем в ближайшие деревни Воронинскую и Острецовскую и отвезем крестьянам кое-что из продуктов.

На обе эти деревни приходилось всего чуть больше двух десятков дворов, так что мы хотели привезти подарок в каждый дом. Каравай хлеба, мешочек крупы, мешочек овощей, мешочек муки и леденцы для ребятишек. А поскольку от праздничного стола у нас осталось немало угощений, я добавила в каждую корзину еще и их – сдобные пироги и кому мясное блюдо, а кому рыбное. Да, мы не могли помочь всем, но мы могли помочь хоть кому-то.

На этот раз со мной поехала не только Варя, но и ее старшая сестра. Татьяна еще не могла скрыть некоторого высокомерия и даже брезгливости, когда входила в крестьянские избы. Но я хотела, чтобы она увидела, как жили простые люди. И урок, кажется, возымел действие. Потому что в одном из домов она расплакалась от жалости.

А Глашиной семье, помимо продуктового набора, мы привезли и рулон ситца. Но больше всего ее братья и сестры обрадовались простому хлебу и тем самым леденцам, которые в двадцать первом веке я едва ли сочла бы настоящим лакомством. Я разрешила Глаше остаться дома на пару дней, сказав, что потом Степан приедет за ней (мне совсем не хотелось, чтобы она шла на работу одна по зимней дороге, где могли встретиться и волки).

Домой мы вернулись усталые, но довольные. Теперь можно было подумать и о нанесении других визитов.

Первого января мы были приглашены в дом градоначальника. И стол у Дубининых тоже ломился от всевозможных яств. На сей раз на званый вечер были приглашены не только взрослые, но и дети, так что в комнатах было особенно шумно.

Не успели мы сесть за стол, как под окном раздалась песня славльщиков. Наскоро надев шубы и тулупы, мы высыпали на улицу.

Во дворе ряженые пели особые колядки, называемые виноградьями.

«Виноградье красно-зелёное,

Уж мы ищем ле не ищем господинов двор,

Виноградье красно-зелёное,

Господина-то Зиновия Петровича.

Виноградье красно-зелёное».

Эти слова «Виноградье красно-зелёное» повторялись после каждой строчки. Наверно, этот виноград, про который они пели и который сами они никогда не видели, был для них символом процветания и богатства, которое они желали хозяину дома.

«Прикажи, сударь-хозяин, виноградье спеть,

Виноградье красно-зелёное,

А хозяин-то дарил да золоту гривну,

Виноградье красно-зелёное,

А хозяйка-то дарила бел-крупищатой калач,

Виноградье красно-зелёное,

Малы деточки все по копеечке,

Виногралье красно-зелёное».

У ряженых были большая звезда, обклеенная цветной бумагой, трещотки и колокольчики. А некоторые держали в руках медные тазы и чугунные сковородки, по которым били ложками. Всё это создавало невообразимый шум, который тут назывался кудесничеством.

Славльщиков одарили сладостями и мелкими монетами, и они пошли по улице дальше. А мы вернулись к столу.

Граф Меркулов, как и прежде, был посажен рядом с хозяевами во главе стола, и по правую руку от него сидела Анастасия. И вдруг в какой-то момент я увидела, что ее место (как и еще несколько мест за столом) оказались пусты. Но не успела я этому удивиться, как Варя шепнула мне на ухо, что девушки пошли на улицу гадать.

Как оказалось, не я одна обратила на это внимание, и когда гадальщицы – раскрасневшиеся и немного испуганные – вернулись в дом, присутствовавший за столом священник укоризненно попенял им за такое недостойное христианина занятие.

А Анастасия уже, смеясь, рассказывала, что они спрашивали на улице имена у встречных мужчин. Считалось, что так можно было узнать имя будущего мужа. И по ее словам выходило, что тот, у кого спросила имя она, оказался Ильей.

Говоря это, она бросила кокетливый взгляд на графа. И тот сдержанно улыбнулся в ответ. А вот Евгения Васильевна выглядела весьма довольной.

Мне было интересно, действительно ли всё было так, как рассказывала младшая Дубинина. Или она придумала это, чтобы дать намек Меркулову. Впрочем, в маленькой Онеге она наверняка знала многих местных жителей и могла нарочно обратиться с вопросом именно к тому, от кого гарантированно получила бы нужный ответ.

Глава 52. Настоятель

Царившее за столом настроение переменилось с приходом еще одного гостя. Это был мужчина лет сорока в монашеском одеянии.

– Просим за стол, ваше высокопреподобие! – засуетился хозяин. А поскольку другие гости с вновь прибывшим знакомы еще не были, он тут же его представил: – Прошу любить и жаловать – новый настоятель Пертоминского монастыря архимандрит Кирилл.

Новость о приезде нового настоятеля в расположенный на побережье Белого моря Пертоминский Спасо-Преображенский монастырь я уже слышала. И теперь смотрела на архимандрита Кирилла с большим любопытством. Он производил впечатление интеллигентного и скромного человека.

– Ваше высокопреподобие, вы прибыли к нам на север прямо из столицы? – спросила Евгения Васильевна.

– Да, именно так, – подтвердил он. – Но в Петербурге я лишь получал назначение. А до того служил инспектором в Смоленской духовной семинарии.

– Его высокопреподобие имеет степень кандидата богословия, – не преминул отметить Дубинин.

Гость лишь покраснел, кажется, не слишком довольный тем, что его персона привлекла такое внимание.

Хозяйка стала предлагать ему то одно, то другое блюдо.

– Благодарю вас, госпожа Дубинина, – он покачал головой, – но не считаю возможным вкушать такие яства, зная, сколь много людей голодают сейчас рядом с нами.

Он сказал это не слишком громко, но слова его услышали многие, и за столом сразу установилось неловкое молчание. Он произнес не осуждающе, скорее кротко, но в этой кротости был свой упрёк. И каждый из гостей, наверно, принял его на свой счёт.

Градоначальник покраснел и насупился. Ему уж точно был неприятен этот разговор.

– Стоит ли, ваше высокопреподобие, говорить об этом именно сейчас, в праздник? Поверьте, я как глава города делаю всё возможное, чтобы помочь тем, кто особо в этом нуждается. Но, к сожалению, мои возможности не так широки. А неурожайные годы у нас на Севере случаются часто, и каждый крестьянин знает об этом и должен быть к этому готов. Уж сколько было говорено о том, чтобы в каждом хозяйстве делать разумные запасы продовольствия. Но ежели эти люди не желают позаботиться о себе сами, то кто же в том виноват?

Он начал говорить мягко, но с каждой следующей фразой распалялся всё больше и больше.

– Не стану спорить, Зиновий Петрович, – вздохнул настоятель, – в чём-то вы, безусловно, правы. Но у всех ли была возможность такой запас сделать?

– Ежели бы они работали лучше, – вмешался в разговор другой гость – один из местных купцов, – так всяко бы таковую возможность сыскали. Ленивы они, ваше высокопреподобие. Да и пьют много.

– Позвольте с вами не согласиться! – не выдержала я. – Да, среди крестьян тоже есть те, кто проявляют лень и беспечность, но разве же только они страдают сейчас от голода? Я несколько дней назад была в двух деревнях. Это два десятка дворов, и в каждом из них едят хлеб, испеченный из муки, смешанной с сосновой корой и лебедой. Не могут же все эти люди быть сплошь ленивы.

– Голубушка Екатерина Николаевна, – улыбнулась Евгения Васильевна, – стоит ли нам, женщинам, лезть в мужские дела?

Разгорелся спор – и с той, и с другой стороны нашлись свои защитники. Но поскольку мы находились в доме Дубинина, его позиция нашла больше сторонников. Да и она была куда более удобной – ведь если обвинить во всём сам простой народ, то совесть уже не так будет мучить.

Я заметила на себе внимательный взгляд Меркулова. Граф наверняка вспоминал тот разговор, что состоялся у нас с ним в зале Коммерческого собрания. Он-то точно не удивился тому, что от меня услышал сейчас. Я ожидала, что он поддержит градоначальника, но он предпочел промолчать.

– Я прибыл в монастырь только два дня назад, – сказал архимандрит. Он не повышал тона, но, чтобы услышать его слова, все остальные тут же замолчали. – И только я разместился в отведенном мне доме, как напротив окон увидел человека, который умер от голода. Он пришел в монастырь за помощью, а мы не смогли ему помочь. А вчера жена другого умершего крестьянина принесла в монастырь своего восьмилетнего ребенка и оставила его на скотном дворе – испугалась, что не сможет прокормить его сама. Монастырская братия с самого начала зимы кормила всех голодных, что приходили в монастырь. Но средства монастыря на исходе. И люди действительно едят хлеб с оленьим мхом и соломой. И некоторые умирают уже не от голода, а после того, как в монастыре их кормят настоящим хлебом. И вид тех, кто приходит к нам, производит в высшей степени тяжелое впечатление.

После такого обсуждения аппетит пропал почти у всех гостей, и званый вечер завершился совсем не так, как начался. И хотя настоятель никого ни в чем не обвинял, невозможно было не думать о том, что в случившемся была некая вина и местной власти.

Я вышла на крыльцо и стала дожидаться там Юлию Францевну и девочек, которые еще одевались и раскланивались со знакомыми. А следом за мной на улицу вышел и Меркулов.

– Зиновий Петрович выглядит довольно обескураженным, – сказал он. – Мне даже стало его жаль.

– А вот мне жаль тех людей, что умирают от голода, – резко сказала я. – Я, конечно, понимаю, что даже глава города не мог предотвратить голод, но то, что он ведет себя сейчас так, как будто бы ничего не случилось, не может не вызывать удивления. В таких ситуациях разве не должно государство в лице чиновников предпринять хоть что-то?

Я совсем забыла о том, что в этом времени ко многому относились совсем по-другому.

– Мне кажется, Екатерина Николаевна, вы чересчур строги к господину Дубинину, – усмехнулся граф. – И почему вы думаете, что государство имеет тут какую-то обязанность? Разве оно виновно в том, что случилось?

– Ежегодно сотни тысяч пудов хлеба отправляют за границу, – напомнила я. – А ведь этот хлеб сейчас куда полезнее был бы здесь. И там он зачастую продается дешевле, чем у нас. Но это, разумеется, от господина Дубинина не зависит. Однако есть и то, на что он мог бы повлиять. Насколько я знаю, в самой Онеге есть люди, которые зная о нужде голодающего народа, стали скупать хлеб и задерживать его продажу, надеясь на то, что он повысится в цене. И этот хлеб гниет на складах и амбарах в то время, как он мог бы спасти десятки и сотни жизней. Но, конечно, куда проще списать всё на лень и пьянство простого народа!

Наверно, я наговорила бы куда больше резких слов и, возможно, поссорилась бы с Меркуловым (чего мне совсем не хотелось), но тут из дома вышли Алябьева с внучками, а ко крыльцу подъехали наши сани. И мы раскланялись с его сиятельством и поехали домой. Но всю дорогу я продолжала наш мысленный спор.

Глава 53. Монастырь

Никто не удивился, когда на следующее утро я заявила, что намерена поехать в Пертоминский монастырь. Я попросила Глафиру Авдеевну проинвентаризировать наши продовольственные запасы и подготовить то, что мы могли отдать монахам для кормления голодающих. Я ожидала возражений со стороны Юлии Францевны, но она отнеслась к этому весьма спокойно.

Степан погрузил в сани мешок муки, мешок овощей, несколько мешков поменьше с разными крупами, бочонок квашеной капусты и бочонок соленой рыбы. Этого было немного, но мне хотелось хоть как-то поддержать настоятеля, особенно учитывая, что должностные лица уезда остались безучастны к его словам.

Ехали сначала лесом, потом повернули к морю. Ветер сменился, стал более холодным и злым. Поскольку этой ночью я плохо спала, то большую часть пути я дремала, привалившись к высокой стенке саней. Я даже не заметила, как мы миновали Онегу. И только когда мы подъехали к самому монастырю, я встрепенулась от громкого «Тпру!» Степана.

Пертоминский монастырь стоял на берегу, на мысе, глядел на море. А оно, замерзшее, действительно было белым, неровным, с торосами.

В монастыре было три храма: деревянный Преображенский, обшитый тесом и ярко окрашенный охрой (в нём почти два века назад приносил благодарственное моление император Петр Первый), каменный пятиглавый трёхъярусный Успенский и каменный же Зосимы и Савватия.

В воротах нас встретил привратник – старик в надетом поверх подрясника тулупе. Сначала он глядел на нас сурово, но стоило Степану показать на привезенные нами продукты, как взгляд монаха потеплел.

Спросонья я не сразу заметила лежавшее чуть в стороне от дороги неподвижное тело мужчины. А когда заметила, испуганно охнула.

– Живым бы помочь сперва, барыня, – горько сказал привратник. – А похоронить этого мещанина без осмотра его тела приставом нельзя.

Он сказал мне, что настоятеля я могу найти в трапезной, и я пошла в указанном направлении, оставив Степана разбираться с передачей припасов.

В трапезной – большой комнате с низкими потолками и лавками вдоль стен – сидели за столами люди. Много людей. Крестьяне из окрестных деревень – мужики, женщины, дети – все, кто не мог больше ждать, кто шел сюда за десятки верст.

Их лица были бледными, с желтоватым отливом. И на худых лицах глаза казались особенно большими. Фигуры были тощими, сухими, словно щепа.

В стоявших на столах деревянных и глиняных мисках была какая-то похлебка, но определить, из чего она была, не представлялось возможным. Был тут и хлеб, но такой темный, что совсем не походил на привычный пшеничный или ржаной.

Я обвела трапезную взглядом, но архимандрита не увидела и торопливо вышла обратно на улицу. Там монахи уже разгружали наши сани. К ним подошел мальчонка лет семи в старом, с заплатами зипуне. И Степан подхватил его на руки – легко, словно перышко – и дал ему краюху хлеба, что вытащил из кармана.

– Екатерина Николаевна?

Я вздрогнула и обернулась – Меркулов стоял в паре шагов от меня. А рядом с ним стоял настоятель. Я поклонилась и подошла к архимандриту Кириллу за благословением.

– Мы продукты привезли. Немного, но что смогли.

На относительно небольшой территории было сейчас много людей. И без помощи со стороны монахам было не прокормить тех, кто сейчас искал тут приюта.

– Непросто вам, ваше высокопреподобие, – вздохнула я. – Только приехали и сразу столько всего на вас навалилось.

– А кому сейчас просто, ваше сиятельство? – откликнулся он. – Но ничего, с Божьей помощью. Я еще всё к морозам никак привыкнуть не могу. Я ведь, когда назначение сюда получил, ни в адрес-календаре, ни в святцах не мог отыскать имени монастыря, куда должен был поступить в настоятели. Думал, тут и людей-то нет, одни медведи белые. А до того, как назначение получить, я год в одном из крымских монастырей здоровье поправлял. Так что, можно сказать, на Белое море с Черного приехал.

На его губах мелькнула грустная улыбка. И она же отразилась в голубых, чуть прищуренных глазах.

– Вместе с экономом здешним отцом Савватием провели мы учет имущества монастыря. В буфете нашли полкопейки. Правда, продовольствия для братии хватило бы на три месяца. А вот если не только братию кормить, так едва ли на месяц хватит. Да ведь как тем, кто голоден, отказать?

– Может быть, сбор средств организовать? – предложила я. – Да, народ в Онеге небогатый, но это лучше, чем ничего.

– Я уже написал друзьям и знакомым в Петербург, – сказал Меркулов. – Надеюсь, это даст результат.

О своем личном участии он умолчал, но я была уверена, что он тоже приехал в монастырь не с пустыми руками.

– Да я и сам уже отправил несколько писем, – сказал и настоятель, – в том числе и в специальную комиссию по оказанию помощи голодающим, и в столичные газеты.

А в ворота монастыря уже входили новые крестьяне. Трое ребятишек, мал-мала меньше, держались за юбку с трудом шедшей матери. Архимандрит отправился на кухню распорядиться об обеде.

– Не ожидала увидеть вас здесь, Илья Александрович, – сказала я.

Я не стала объяснять, почему. Да он и сам наверняка прекрасно понял.

– А вот я вас как раз был уверен, что вы сюда приедете. Наверняка и деньги привезли? Все, что на жемчуге заработали?

Я покачала головой.

– Нет, не все. Половину. Им они сейчас нужней.

Меркулов усмехнулся. Во взгляде его я прочитала удивление, смешанное с чем-то еще.

Я была рада, что мы встретились здесь. Ведь это означало, что несмотря на то, что он не готов был признать равенство всех людей, в его сердце всё же были доброта и сострадание.

Глава 54. «Я уезжаю в Петербург»

Через несколько дней я снова поехала в Онегу. Мне хотелось знать, предприняли ли местные власти хоть что-нибудь для того, чтобы помочь голодающим.

Сначала я заехала в городскую управу, но там мне сказали, что господин Дубинин уже отбыл домой. И хотя разговаривать с ним об этом дома было не слишком удобно, я всё же отправилась туда.

Мои отношения с семейством градоначальника и прежде были не слишком теплыми. Но сейчас Евгения Васильевна встретила меня с такой подчеркнуто-ледяной вежливостью, что мне захотелось тут же завершить визит. Но дело было слишком серьезным, и я заставила себя улыбнуться и поприветствовать хозяйку по всем правилам этикета.

Впрочем, ее холодности тут же нашлось объяснение – в гости они ждали Меркулова. И, должно быть, Дубинина решила, что я всего лишь нашла еще один повод с ним повстречаться.

А когда я объяснила причину своего приезда, помрачнел уже ее супруг.

– Помилуйте, дорогая Екатерина Николаевна! – развел он руками. – Да что же я могу с этим сделать? Даже если я пожертвую голодающим всё свое жалованье, ситуацию это не изменит.

– Но вы же можете повлиять на перекупщиков! По слухам, они до сих пор придерживают у себя на складах зерно и муку, прекрасно понимая, что цены на них еще вырастут.

– Да кто же может запретить им вести торговлю для собственной выгоды? – удивился Дубинин. – Ведь на то они в купечество и подались. А ежели я вмешаться попытаюсь, так они вовсе в Онеге свои лавки закроют да и подадутся туда, где градоначальник к ним с большей заботой отнесется. И кто от этого выиграет? А никто.

– Но нужно же что-то делать! – возразила я. – Может быть, запросить помощи у губернских властей?

Дубинин насупился еще больше.

– Архимандрит Кирилл в этом уж постарался. Ославил нас не только на всю губернию, но и на всю Россию. Вы не читали еще? – он не без труда поднялся с дивана, взял со стола газету и протянул ее мне.

Это был выпуск «Санкт-Петербургских ведомостей», в котором было опубликовано обращение настоятеля Пертоминского монастыря.

– Так это же замечательно! – воскликнула я. – Если это обращение побудит столичных жителей пожертвовать для помощи голодающим хотя бы скромные суммы, это уже будет хорошо. На эти деньги можно будет закупить хлеб прямо в Петербурге или в Архангельске.

Я не понимала недовольства Дубинина. Разве не следовало ему порадоваться, что архимандрит проявил такую активность? Если частных пожертвований окажется достаточно, то не нужно будет тратить на закуп хлеба уездную казну.

– Вы многого не понимаете, Екатерина Николаевна, – покачала головой Евгения Васильевна. – Ведь этим своим воззванием архимандрит заявил, что местная власть не в состоянии решить проблему.

– Но разве он написал неправду? – удивилась я.

– Не стоит нам в это лезть, голубушка! – примирительно сказала Дубинина, заводя уже знакомую песню. – Мы, женщины, в этом ничего не смыслим.

– Этим он возвел поклеп не только на меня, – прибавил ее супруг, – но и на губернатора князя Гагарина. И неужели вы думаете, что кто-то позволит настоятелю, пусть даже он и является персоной духовной, делать такие заявления безнаказанно? Разумеется, и в губернских, и в столичных газетах будет объявлено, что его высокопреподобие преувеличил масштаб проблемы.

– Преувеличил? – я не посчитала нужным скрыть свое возмущение.

Дубинин проигнорировал мой вопрос и продолжил свою мысль:

– Духовенство не должно публиковать подобные воззвания в светских газетах. А уж объявлять о сборе пожертвований без разрешения епархиальной власти и вовсе является немыслимым нарушением правил.

В течение всего времени этого разговора Анастасия Зиновьевна сидела с непроницаемым лицом. На нем не отразилось ни единой эмоции. Проблемы голодающих крестьян ее не волновали ни в малейшей степени.

Мне стало душно в их гостиной, и я поспешила откланяться к их радости, которую они даже не пытались скрыть.

Я уже почти спустилась с крыльца, когда возле него остановился экипаж Меркулова.

– Екатерина Николаевна! Вы уже уходите? Может быть, вернетесь к Дубининым со мной?

Мне хотелось поговорить с ним. Но не здесь. И я покачала головой.

– Нет, Илья Александрович, мне пора домой. Сегодня мы с Зиновием Петровичем не смогли прийти к единому мнению.

Он понимающе улыбнулся.

– Должно быть, вы не согласились с ним в осуждении действий его высокопреподобия?

– Значит, вы уже тоже знаете об этом? – мои щеки снова запылали. И вовсе не от мороза. – Это же просто возмутительно! Как можно осуждать настоятеля за то, что он всего лишь пытается помочь тем людям, которые приходят за этой помощью в монастырь?

– Такие люди, как господин Дубинин, считают, что самое главное – не допустить скандала. А в данном случае скандал случился.

– Но они собираются объявить, что его высокопреподобие сказал неправду! Что никакого голода на самом деле нет, а значит и отправлять сюда продовольствие и денежную помощь нет необходимости! Понимаете ли вы, ваше сиятельство, что это значит? Что всё то, что сделал настоятель, окажется напрасным! И столица, которая могла бы нам помочь, просто откажется это делать!

– Не беспокойтесь об этом, Екатерина Николаевна! Завтра утром я сам отправляюсь в Петербург и расскажу о том, что здесь происходит. Конечно, я не смогу объявить об этом во всех столичных салонах, но сделаю это хотя бы там, где буду бывать.

Мною овладели противоречивые чувства. Я была рада, что он поддержит архимандрита Кирилла. Но мне стало грустно от того, что он уезжал.

– Это так благородно с вашей стороны! – сказала я, отчаянно надеясь, что мой голос не дрожал.

– Нет-нет, Екатерина Николаевна, я не заслуживаю таких слов! – запротестовал он. – Я еду в Петербург по своим делам. Но буду рад помочь его высокопреподобию. И если мне удастся собрать средства среди моих знакомых и друзей, я сразу же отправлю сюда обоз с продовольствием.

Мы не могли позволить себе стоять на крыльце чужого дома дольше необходимого, и я с сожалением махнула рукой Степану, веля ему подъехать ближе.

Когда мы расставались, Меркулов задержал мою руку в своей. Я позволила себе поверить в то, что это что-то значило. А всю обратную дорогу до дома считала, сколько времени ему потребуется на то, чтобы добраться до Петербурга, решить там те дела, ради которых он ехал, и вернуться обратно.