Текст книги "Хозяйка жемчужной реки (СИ)"

Автор книги: Ольга Иконникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8. Наследство графа

Мой дядюшка желал присутствовать при нашем разговоре, но Вязников сумел проявить твердость и тут.

– Простите, Платон Константинович, но речь пойдет о вопросах конфиденциального характера. Ежели Екатерина Николаевна пожелает, то она посвятит вас во все подробности, но позже. Пока же я был бы вам весьма признателен, если бы вы оставили нас одних.

Погодину не слишком понравилось это, но скандалить он не пожелал. Лишь бросил на меня выразительный взгляд, должно быть, призывая меня встать на его сторону и попросить его остаться. Но я сделала вид, что не поняла его намека, и лишь поблагодарила его за поддержку и пообещала заехать к нему домой этим же вечером.

Когда дядюшка удалился, мы с Вязниковым расположились в гостиной. Я предложила чаю, но он гость покачал головой:

– Простите, Екатерина Николаевна, но, боюсь, нам будет не до этого.

Тон его не понравился мне, и я сразу напряглась.

– Вы хотите сказать, что родственники Аркадия Павловича правы, и наш с ним брак недействителен?

– Нет-нет, Екатерина Николаевна! – воскликнул Вязников. – Дело вовсе не в этом. Вы, разумеется, будете признаны законной его наследницей, равно как и его дочери. Уж об этом, не сомневайтесь, я позабочусь.

Меня удивили его слова, о том, что он об этом позаботится, и он поспешил пояснить:

– Дело в том, что я являюсь душеприказчиком Аркадия Павловича, и именно мне доверил он передачу его имущества наследникам.

Ситуация прояснилась, и я кивнула.

– Так вот дело в том, что вчера, после того как я вернулся домой после обеда у вас, ко мне пришел некий господин Учаев. Насколько я понимаю, это тот самый человек, который приходил вчера к самому Аркадию Павловичу и разговор с которым его немало расстроил.

– Да, вполне возможно, – согласилась я. – Я полагаю, что именно этот разговор и привел в итоге к столь печальным последствиям. Потому что оправиться от него его сиятельство так и не смог.

– Пересказал ли вам Аркадий Петрович суть этого разговора?

Я покачала головой:

– Он не сообщил мне никаких подробностей. Сказал только, что он почти банкрот и что ему очень жаль, что он невольно обманул меня относительно своего финансового состояния.

Вязников вздохнул:

– К сожалению, всё именно так. Мне очень жаль. Я сам узнал об этом только вчера, как раз от господина Учаева.

– Но как такое возможно, что Аркадий Павлович был столь плохо осведомлен о состоянии своих дел? Неужели же он совсем ими не интересовался?

– Увы, но это так. Впрочем, у вашего покойного супруга была на то уважительная причина. Последние несколько лет он вынужден был больше думать о своем здоровье, нежели об управлении хозяйством. Часто уезжал за границу. Он во всём полагался на управляющего, а тот, как теперь стало известно, немилосердно этим доверием злоупотреблял.

– А кто такой этот господин Учаев?

– Человек, у которого Аркадий Павлович брал большой заем перед поездкой за границу три года назад. Такое путешествие требовало немалых денег. Он рассчитывал расплатиться как раз за эти три года. И у него были для этого основания. Родовое имение давало ему пусть и небольшой, но доход, который он и велел управляющему тратить на ежегодное погашение долга. Тот же этого не делал, а клал эти деньги в карман. Да и в остальных делах был нечестен. А вскрылось это только сейчас, когда господин Учаев напомнил, что неплохо было бы долг вернуть.

Я уже и сама поняла, что граф Кирсанов был слишком доверчив. И мне было искренне жаль, что мошенничество управляющего стало не только причиной разорения его сиятельства, но и косвенно причиной его кончины.

– Нужно обратиться в полицию и потребовать ареста управляющего. Может быть, удастся вернуть какие-то деньги.

– Да-да, разумеется! – согласился Вязников. – Но дело в том, что этот пройдоха получил расчет еще месяц назад. Он сказал Аркадию Павловичу, что уезжает на Урал к больному папаше. Думаю, что соврал. Просто слишком понимал, что господин Учаев вот-вот придет требовать долг. И удастся ли теперь его найти, большой вопрос.

Но заботы об этом мы отложили на несколько дней. Сначала следовало достойно похоронить графа Кирсанова.

Вязников телеграфировал о кончине Аркадия Павловича в Онегу. Но прибыть оттуда на похороны его дочери всё равно бы не успели. Поэтому и на отпевании в церкви, и на кладбище, и на поминках присутствовали в основном друзья и знакомые его сиятельства. Впрочем, Стёпины тоже были, хоть всем своим видом и демонстрировали свое неодобрение поступку графа, который ранее по посчитал нужным сообщить им о своем браке. Но в этот день никаких скандалов устраивать они не стали.

А когда меня на следующий день пригласили к нотариусу, то ни сестры графа, ни ее мужа там не оказалось.

– Господа Степины не были определены в завещании в качестве наследников, – сообщил мне нотариус.

– А разве я была определена? – удивилась я.

Вряд ли граф успел после нашего с ним знакомства составить новое завещание.

– Да, были, Екатерина Николаевна! Его сиятельство приезжал ко мне для изъявления своей новой воли как раз накануне вашего венчания. Признаться, меня удивило, что он так спешил с этим, но с учетом последующих обстоятельств, я рад, что он сделал то, что было для него важно.

Он стал зачитывать текст завещания, но тот был сформулирован столь витиевато и облечен в такую форму, что я уже после нескольких первых предложений перестала улавливать его суть. Но я всё-таки дождалась, когда нотариус закончит чтение, и лишь потом попросила его всё это резюмировать.

– Да-да, как вам будет угодно! Если коротко, то вы, Екатерина Николаевна, получаете одну седьмую часть недвижимого наследства и четверть движимого. Это ровно то же самое, что вы получили бы, если бы никакого завещания не было вовсе. Тут я вынужден признаться, что я сам порекомендовал графу поступить именно так. Простите, но я полагал, что поскольку он познакомился с вами лишь недавно…

– Вы боялись, что я его оберу?

Нотариус покраснел и виновато развел руками.

– Я всего лишь полагал, что его дочери имеют на это наследство больше прав. Поймите меня, Екатерина Николаевна, я давний друг семьи Кирсановых и я всегда старался уберечь их от неразумных шагов.

– А от вороватых управляющих вы их уберечь не пытались? – усмехнулась я.

А он помрачнел:

– Как хорошо, что вы сами заговорили об этом, Екатерина Николаевна! Потому что именно этому и будет посвящена вторая часть нашего разговора.

Глава 9. Долги графа

– Его сиятельство был обеспеченным человеком. Но в последние годы он уделял слишком мало внимания управлению собственными дела. И к сожалению, это привело к печальным последствиям. Поскольку вы упомянули его управляющего, я делаю вывод, что вам уже стало известно, что тот злоупотребил доверием вашего покойного супруга.

Я кивнула. Слушать еще раз про то же самое мне совсем не хотелось.

– Я хотела бы знать, к чему конкретно это злоупотребление привело.

– Да-да, конечно! – засуетился нотариус, извлекая из лежавшей перед ним стопки еще один документ. – Вот, можете изучить сами, Екатерина Николаевна! Это иск, предъявленный неким господином Учаевым не довольно впечатляющую сумму. И срок уплаты этого долга уже наступил.

– Остались ли у Аркадия Павловича какие-то деньги на счетах? – уточнила я.

Нотариус покачал головой:

– Никак нет. Остатки были сняты всё тем же управляющим незадолго до того, как он взял расчет. И ценные бумаги, которые находились в банке, тоже исчезли. Господин Вязников сообщил мне, что вы обратились в полицию, и это совершенно правильно. Если управляющего найдут, возможно, вам удастся вернуть украденные у его сиятельства деньги и облигации. Но до тех пор рассчитывать вы можете лишь на то, что осталось.

– И что же у нас осталось? – я уже с трудом могла сдержать волнение.

Оправданием графу Кирсанову служило его слабое здоровье. Но вряд ли только это было причиной такого поведения управляющего. Должно быть, его сиятельство сам по себе был слишком беспечным и доверчивым человеком.

– Имение в Архангельской губернии и дом здесь, в Москве, в котором вы сейчас и проживаете. И чтобы расплатиться с Учаевым и не доводить дело до суда, в ходе которого всё ваше имущество может быть арестовано, боюсь, вам придется что-то из этого продать.

– Может быть, не продать, а заложить? – пыталась ухватиться я за соломинку.

Но нотариус вздохнул:

– Я бы посоветовал вам всё-таки продажу. По залогу вы получите сильно меньше реальной стоимости. И вернуть залог в ближайшее время, простите, будет затруднительно.

Пожалуй, он был прав. Сейчас из меня вряд ли получится рачительная хозяйка. Я слишком плохо знаю то время, в которое попала, чтобы легко научиться зарабатывать деньги. А деньги, судя по всему, нам ой как понадобятся.

– Хорошо, – согласилась я, – значит, будем продавать. Но четверть часа назад вы сказали, что мне принадлежит лишь седьмая часть недвижимого наследства. Значит, решение о его продаже я принять не могу?

– А вот это, Екатерина Николаевна, очень деликатный вопрос, – вдруг замялся нотариус. – Дело в том, что ваш покойный супруг полагал, что вы согласитесь стать опекуном его дочерей и, соответственно, станете управлять их имуществом до совершеннолетия. Разумеется, на это должно быть решение суда, но за этим дело не станется в случае, если вы на это согласны. Но…

Да, Кирсанов, собственно, и женился на мне, прежде всего, для того чтобы я взяла на себя заботу о его детях. Так что слова нотариуса не удивили меня. А вот его тон…

– Вы сказали «но»?

– Да, Екатерина Николаевна, если позволите, я хотел бы дать вам совет, – он дождался моего кивка и продолжил: – откажитесь от наследства и от опеки над детьми. Вы имеете на это полное право. Поймите, мы можем еще не знать обо всех долгах графа, которые возникли из-за его доверчивости и злоупотреблений его управляющего. Возможно, к оплате будут предъявлены и другие счета. И тогда вам придется продать не только архангельское имение, но и московский дом. И вы останетесь ни с чем. Зачем вам такие проблемы? Вы молоды и красивы. Вы еще выйдете замуж. А падчерицы и обремененное долгами наследство будут тянуть вас на дно.

И на мгновение мне пришла в голову малодушная мысль, что он прав. И что я действительно не обязана думать об этих детях. Ведь они не мои. Я всего лишь мачеха. Пусть о них заботятся другие. У них есть тетя, которая им куда ближе, чем я. И эта тетя как раз явно жаждет стать их опекуном. Вот и пусть занимается племянницами.

Но когда я уже почти приняла такое решение, во мне заговорило то, что часто мешало мне и прежде. Моя совесть.

И я покачала головой.

– Я согласна стать опекуном.

Нотариус пожал плечами, давая понять, что он сделал всё, что мог.

– Ну, что же, тогда я подготовлю обращение в суд по поводу утверждения вашего опекунства. И переговорю с господином Вязниковым по вопросу продажи имения его сиятельства под Онегой. Уверен, что Алексей Петрович постарается продать его как можно выгоднее для вас.

– Подождите! – остановила я его. – Но я не хочу продавать имение под Онегой! Я хочу продать московский дом!

Нотариус посмотрел на меня как на сумасшедшую. И я вполне могла понять. Вряд ли настоящая Екатерина Данилевская приняла бы такое решение. Но оставаться в Москве было для меня куда страшнее, чем поехать на Север, где меня никто не знал.

– Вы уверены, ваше сиятельство? Я советовал бы вам хорошенько подумать. В каком состоянии находится усадьба у Белого моря, нам не известно. Быть может, вы не сможете ее содержать. Не пожалеет ли вы о том, что променяли Москву на провинцию? Скука там, поди, такая, что вам захочется вернуться после первой же проведенной там недели.

Но я поднялась со стула, на котором сидела, и повторила:

– Мы продаем московский дом его сиятельства. И как только все вопросы с опекунством и погашением долга перед господином Учаевым будут решены, я отправлюсь в Онегу.

Глава 10. На Север!

Дядюшка долго выговаривал мне за то, что я приняла решение, не посоветовавшись с ним. Но какой смысл спрашивать совета, если выбирать тут было не из чего – я должна была уехать из Москвы.

Конечно, до отъезда нужно было еще многое сделать, то тут мне очень помог Алексей Петрович Вязников. Он занялся продажей дома и оплатой счетов кредиторов. Да, нашлись и другие, помимо Учаева, кредиторы. Но там размер долгов оказался значительно меньше.

Правда, в полицию один раз мне всё-таки пришлось сходить, дабы дать показания против мошенника-управляющего, которого объявили в розыск. Но я сильно сомневалась, что его смогут найти.

Дом был продан довольно быстро. Кое-что из мебели графа мы перевезли в дом дядюшки (очень уж ему понравился ореховый спальный гарнитур) – я решила, что покупатели дома всё равно будут обновлять интерьер, а так я хотя бы смогла отблагодарить Платона Константиновича за заботу.

Сама же я из этого дома почти ничего не взяла. Только лежавшие в сейфе документы (разбираться с ними было некогда, а изучить их было нужно) и украшения (их я намеревалась передать дочерям Кирсанова, как только они вырастут), опять же несколько картин (этак я смогу открыть свою картинную галерею). Всё было тщательно упаковано и вместе с теми вещами, что я забрала из дома Кати и ее матери, погружено на подводы.

Вообще-то я надеялась, что хотя бы до Архангельска я смогу добраться по железной дороге. Но оказалось, что не только до Архангельска, а даже до Ярославля путей еще нет. Были они в северном направлении проложены только до Сергиева Посада.

Я простилась с Платоном Константиновичем и его дочерями и села в почтовый экипаж, в котором мне предстояло провести всю дорогу до Белого моря.

И первые несколько часов пути даже понравились мне. Мы ехали по хорошей дороге, и проплывавший за окнами пейзаж был весьма интересным. Но чем дальше мы отъезжали от Москвы, тем хуже становилась дорога.

А после двух недель пути, я уже была настолько угнетена, что искренне жалела, что решилась на переезд в Онегу. Конечно, дядюшка был прав! Мне следовало остаться в Москве. Подумаешь, я встретила бы тех, кто знал настоящую Катю. Можно было бы сказать, что из-за смерти графа Кирсанова и тяжелых финансовых обстоятельств я настолько впала в тоску, что это сказалось на моих умственных способностях.

Но, как говорится, хорошая мысля приходит опосля. Дело уже было сделано, и изменить ничего было нельзя.

Да и теперь уже Архангельск был ближе, чем Москва, так что я всё-таки надеялась до него добраться. Всё тело ныло, занемев от сидения на неудобной лавке. А голова болела так, что я едва понимала, что мне говорил ямщик. Ухабов и выбоин на дороге было столько, что если бы в моем багаже была стеклянная или фарфоровая посуда, то к концу пути среди нее не осталось бы ни единого целого предмета.

И хорошо еще, что дни по большей части были теплыми и солнечными, потому что в дожди эта дорога, должно быть, становилась совсем непролазной.

В экипаже я проводила и дни, и ночи. За всё время пути мы остановились на ночлег лишь в Ярославле и Вологде. А всё остальное время менялись лишь лошади да ямщики.

Дорога настолько вымотала меня, что как только мы оказались вблизи могучей и красивой Северной Двины, и я увидела на ней пароход, я решила сменить транспорт.

Пароход тоже назывался «Двина», и на нем даже нашлась свободная каюта. Все мои вещи из почтовой кареты и грузовой телеги были перенесены сначала на палубу, а потом в трюм. И капитан пожелал лично засвидетельствовать свое почтение графине Кирсановой.

Это был уже совсем другой уровень комфорта, и теперь я наслаждалась каждым часом пути. На верхней палубе собралась весьма приятная компания из семейств чиновников и купцов, а пароходный повар отменно готовил. Так что я с удовольствием провела несколько дней на борту речного корабля.

Узнав, что я впервые на Севере, другие пассажиры охотно рассказывали мне о столице губернии и о тех местах, которые мы проезжали.

Ближе всего я сошлась с купчихой Дарьей Кондратьевной Спиридоновой, которая тоже путешествовала одна. Она ездила навестить мать, проживавшую в Великом Устюге, а заодно везла оттуда на продажу серебряную чернь.

Я попросила ее посоветовать мне лучшую в городе гостиницу.

У меня были деньги, и я хотела побаловать себя хоть каким-то комфортом. В Архангельске я собиралась задержаться на пару дней, чтобы посмотреть город, разобраться с ценами на продукты и промтовары и немного отдохнуть.

– Так нет у нас гостиниц, Екатерина Николаевна! – огорошил меня Спиридонова.

– Как это нет? – не поняла я. – Да разве это не столица губернии?

– Самая что ни на есть столица! – подтвердила она. – А токмо гостиниц нет. Постоялый двор есть, но не слишком потребный, даме вроде вас там точно не место. Да и зачем вам в гостиницу? Остановитесь у меня! Я рада буду! Дети у меня уже взрослые. Сын в столице торгует, дочь замужем. Я одна живу, места много.

Возможно, насчет гостиниц она и лукавила. Не верилось мне, что не было их в таком крупном городе вовсе. Но даже если и так, я охотно согласилась воспользоваться ее предложением.

Так что когда Архангельск показался на горизонте, я испытала почти нетерпение, желая поскорее сойти на берег и пройтись по его деревянным мостовым, о которых была так много наслышана.

Глава 11. Архангельск

Дом Дарьи Кондратьевны располагался не на главной магистрали города Троицком проспекте, где селились дворяне и находились соборы и административные здания. И не на окраине. А прямо между ними – на Псковском проспекте, который, по словам хозяйки, прежде назывался и Средним, и Мещанским.

Пока мы ехали в экипаже, я разглядела тут и торговые лавки, и кабаки, и жилые дома с красивыми двориками. Все здания были деревянными, по большей части двухэтажными.

Таким же был и дом самой Спиридоновой. Первый этаж его использовался для всяких купеческих дел – была тут небольшая лавка по продаже той самой великоустюгской черни, которую везла Дарья Кондратьевна со своей родины, и кабинет с конторскими книгами, в котором, когда мы прибыли, сидел приказчик.

А вот второй этаж был словно песней, выведенной деревянными кружевами. Резные наличники, маленький фигурный балкончик, высокие окна с геранями на подоконниках.

Крыша была высокая, крутая, покрытая добротным железом. И крыльцо тоже высокое, с навесом, опирающимся на резные столбики. Несмотря на довольно теплый день, из печной трубы шел в небо тоненький дымок.

А в самом доме пахло пирогами, воском от натертых к приезду хозяйки полов и ладаном из киота в красном углу.

Сначала выбежавшая нас встречать горничная отвела меня в выделенную для меня комнату – чистую, уютную, светлую. Здесь была высокая кровать с толстой периной и множеством стоящих друг на друге подушечек разных размеров, небольшое зеркало и стол у окна.

Девушка принесла воды, и я смогла умыться с дороги. А потом я сменила дорожное платье на более легкое и удобное, и горничная довела меня до гостиной, где меня уже ждала хозяйка.

Я была уже привычна к красивым интерьерам после дворянских особняков в Москве, но Спиридонова явно ждала от меня похвалы своему дому, и поэтому я с удовольствием огляделась и выразила подобающий случаю восторг.

Да тут и в самом деле было мило. Печка-голландка, облицованная синими, под гжель, изразцами. Хрустальная люстра, подвески которой ловили каждый лучик света и дробили его на тысячи радужных зайчиков, которые прыгали по обитым тканью стенам. А на стенах были и картины, и ковры. Мебель массивная, основательная, как и сама хозяйка. Диван с высокой спинкой. Овальный стол на толстых пузатых ножках.

В красном углу – лампада, теплящаяся перед ликами Спасителя, Богородицы и особо чтимого поморами среди святых Николая Угодника.

Это была не комната для отдыха, а зал для демонстрации благосостояния, набожности и твердых семейных устоев.

Дарья Константиновна накормила меня вкуснейшей ухой из семги и шанежками, поджаренными на масле и облитыми сверху сметаной, а потом полюбопытствовала, что я намерена сделать до отъезда в Онегу. И вполне одобрила мое желание выяснить цены на местном рынке.

У нее самой уже были назначены на этот день какие-то встречи, так что я отправилась гулять по городу одна.

И тут было на что посмотреть. Чего стоила одна только центральная улица – тот самый Троицкий проспект, который тянулся аж на четыре версты, с величественным Троицким кафедральным собором.

Удивительным было для меня увидеть бронзовый памятник Ломоносову, где ученый был изображен в римской тоге и с лирой в руке.

Побывала я и на Базарной площади, которая раскинулась на самом берегу Северной Двины.

В верхней части рынка в двух деревянных зданиях торговали дорогими мясными продуктами, полукругом в почтительном отдалении от них шел целый ряд лавчонок и навесов, где торговали мясом подешевле (говядина по десять копеек за фунт).

В средней части рынка, в самом центре базара, куда вела Поморская улица, расположились длинной цепью торговки-архангелогородки и крестьянки, приехавшие из пригородов. Тут были овощи, молоко, хлеб. Дальше шел молочный ряд.

А в нижней части базара торговали рыбой, и запах здесь стоял такой, что мне стало трудно дышать. Рыба была разная – свежая и соленая – треска, палтус, зубатка, сельдь, семга. Продавали и живую рыбу – налимов, щук, окуней, ершей.

Какая-то женщина громко заохала:

– Треску-то они на побережье по рублю за пуд покупают, а тут по пять копеек фунт продают.

И я, сама пока еще не зная, зачем, постаралась это запомнить.

В дом Спиридоновой я вернулась уставшей, но полной новых впечатлений. Хозяйка тут же пригласила меня к столу. На ужин была подана рыба в молоке и пироги с ягодами. Всё было таким свежим и вкусным, что я не только съела всё, что мне положили, но и попросила добавки.

– Ты меня, Катенька, не забывай! – сказала Дарья Кондратьевна. – И когда снова в Архангельске будешь, непременно у меня останавливайся. Я нынче всё одна да одна, а так хоть наговорюсь с тобой вдоволь.

Она ничего не смогла рассказать мне про Онегу, поскольку там никогда не бывала, но зато дала мне много советов относительно взаимоотношений с управляющим поместьем, суть которых сводилась к простой истине «доверяй, но проверяй». Впрочем, после истории с московским управляющим Кирсанова это я поняла и сама.

На следующий день она провела меня по местным магазинам, и я купила падчерицам небольшие подарки. Я не знала их вкусов, но надеялась, что то, что будет преподнесено от чистого сердца, им понравится. Ох, как же я ошибалась!