Текст книги "Хозяйка жемчужной реки (СИ)"

Автор книги: Ольга Иконникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16. Барышни

Они были похожи друг на друга, но вместе с тем в них угадывался совершенно разный характер.

Старшая, Татьяна, была высокой изящной барышней с бледной кожей и точеными чертами лица. А младшая, Варвара, была из тех, о ком обычно говорят «кровь с молоком» – румяная, с пухлыми щечками, она легко могла сойти за девочку из крестьянской семьи. Она явно была более открытая и приветливая, чем сестра.

Но сейчас обе они смотрели на меня враждебно.

– Добрый день! – поприветствовала я их, поскольку сами они, застыв у порога, молчали. – Я Екатерина Николаевна.

Я предпочла не называться Кирсановой, дабы не злить их еще больше. Они и так прекрасно знали, кто я такая.

Я ожидала, что они подойдут ко мне и сами представятся. Но этого не случилось. И их бабушка тоже не посчитала нужным вмешаться в ситуацию, продолжая сидеть за столом.

– А вы, я знаю, Танюша и Варенька! – улыбнулась я, сделав шаг в их сторону.

Но ответной улыбки тоже не дождалась.

– Татьяна Аркадьевна! – холодно поправила меня старшая. – Я уже достаточно взрослая, чтобы вы обращались ко мне тоже по имени-отчеству.

Младшая того же для себя не потребовала, но зато заявила другое:

– И мы не будем вас любить!

Я заметила, что по губам Юлии Францевны пробежала усмешка.

Ну, что же, просто отлично! Мало мне перемещения на полтора столетия назад, графского банкротства, глуши с комарами, так еще и эти аристократки вздумали характер показывать!

Нет, я, конечно, и сама не ожидала от них большой любви, но надеялась хотя бы на банальный нейтралитет. Худой мир, как известно, лучше доброй ссоры. Но выбирать не приходилось.

– Бабушка, а разве мы не можем уехать вместе с вами в Архангельск к дяде Георгию? – спросила Татьяна.

О, это было бы превосходным вариантом! Я бы согласилась большую часть доходов от поместья отправлять туда, лишь бы Алябьева взяла на себя воспитание внучек. Ибо я была к этом совсем не готова.

Но мне показалось, что это предложение стало неожиданностью и для нее самой. Потому что лицо ее вдруг помрачнело.

– Зачем же нам уезжать, Танюша? – возразила она. – Это ваш дом, и тут вам и надлежит находиться.

Слово «ваш» она выделила голосом особо. Словно подчеркнула, что я к этому дому отношения не имела.

– Ну, что же мы стоим? – спохватилась я. – Давайте пить чай!

Девочки явно растерялись, не зная, как поступить. С одной стороны, приглашение шло от меня, а принимать что-либо от меня они, кажется, были не намерены. С другой стороны, за столом уже сидела их бабушка.

И всё решило, похоже, чувство голода, которые они испытывали после поездки в город. Им хотелось есть, а пироги выглядели так аппетитно и были так ароматны, что устоять было невозможно.

И мы все сели за стол. Но чаепитие прошло в холодной недружественной обстановке. Я попыталась завязать беседу и спросила, что они делали сегодня в Онеге. Но откликнулась только Татьяна. Да и та ответила так, что у меня пропало желание задавать вопросы.

– О, ничего особенного, сударыня!

Я пожала плечами и тоже замолчала. Но с этим нужно будет что-то делать. Такие трапезы совсем не способствуют хорошему пищеварению.

Вряд ли девочки были злы по своей природе. Скорее, это было влияние их бабушки. А может быть, их впечатлили страшные рассказы о злых мачехах, которые они от кого-то услыхали или прочитали в книжках. Но в любом случае следует попытаться с ними подружиться.

Вот только если они не захотят пойти мне навстречу, то и я более не буду ничего предпринимать. Я несла ответственность за то, чтобы они были сыты и одеты, а их имущество находилось в сохранности. Любить друг друга мы были не обязаны.

Я первой вышла из-за стола и решила пройтись по дому. Он и в самом деле был похож на те дворянские особняки, которые в двадцать первом веке были задействованы под музеи. Просторные комнаты с высокими потолками, широкие коридоры и лестницы, лепнина на потолках и хрустальные люстры с множеством помутневших от пыли подвесок.

Остатки былой роскоши теперь смотрелись тут почти нелепо. В доме явно не хватало ни рабочих рук, ни денег на то, чтобы содержать всё это хотя бы в относительном порядке. И поскольку никаких новых денежных поступлений мы не ожидали, нужно было бы составить такой бюджет для нашего хозяйства, который бы хоть как-то уравновесил наши доходы и расходы. А для этого я должна была поговорить с управляющим.

Я спустилась на первый этаж, вышла на крыльцо. Вещей моих на нём уже не было. Я надеялась, что их отнесли в мою комнату не Глафира-старшая или Глафира-младшая, а кучер, который привез Алябьеву с девочками.

Решила обойти дом снаружи, чтобы посмотреть на состояние крыши и стен со стороны заднего двора. Но не успела сделать и нескольких шагов, как увидела гревшуюся на большом камне змею.

Был ли это безобидный уж или ядовитая гадюка, я со страху не определила, но решила на всякий случай вооружиться и подняла валявшуюся возле тропинки палку.

– Не трогайте ее, барыня! – услышала я голос кухарки. И говорила она, кажется, не про палку, а про змею. – Дворовой хозяин часто в змею обращается. Нельзя их ни убивать, ни гнать. Вот ежели их на лугу встретите или в лесу, так с теми что хотите делайте, а во дворе нельзя. С хозяином шутки плохи.

Говорила она всё это с поразительной серьезностью. Я пожала плечами и положила палку обратно на траву. Я уже всё равно признала в змее ужика.

– А что же это за дворовой хозяин? – полюбопытствовала я. – Это кто-то вроде домового?

Юшкова посмотрела на меня почти с укором:

– Да что вы, ваше сиятельство! В дому свой хозяин! Он в подполе живет!

– А в бане, поди, тоже свой? – улыбнулась я.

– А то как же? – не уловив моего скептицизма, ответила Глафира. – В бане – баенник, жихорь. А в лесу леший. Леший-то любые обличья принимать может – вот хоть какого знакомого мужика. Вам лешего-то, барыня, опасаться нужно. Он больно до красивых женщин охоч. Потому как жена-то его, лешевица, больно необрядна.

– А в воде водяной?

Она опять серьезно кивнула:

– Только его у нас водеником кличут. Он черный, лохматый, с хвостом.

А вот про русалок она ничего не знала. Да и без них тут, судя по всему, скучать не приходилось.

Глава 17. Управляющий

Со стороны заднего двора дом выглядел еще хуже, чем с парадной. Тут, похоже, его даже не пытались поддерживать в приличном состоянии. И я обратила внимание, что часть комнат в доме явно были нежилыми, потому что даже окна в них были без стекол. И это на Севере, где бывают сильные морозы!

Когда я вернулась в дом, в гостиной меня уже ожидал управляющий – Климент Прокопьевич Шестаков. Он стоял у окна, опираясь на широкий подоконник. Это был человек зрелого возраста. У него были седые волосы и некое подобие седой же бороды, которая скорее походила на небрежную небритость. Худое лицо было изборождено глубокими морщинами, а взгляд был прямым и внимательным.

Одет он был строго: темный сюртук, жилет теплого коричневого оттенка, светлая рубашка с высоким воротом и шейный платок. Одежда добротная, но не богатая. Должно быть, он был свидетелем и былого величия, и нынешнего упадка поместья.

Он поклонился мне и назвал себя. Я предложила ему присесть, и мы опустились в видавшие вида кресла.

Теперь я заметила во взгляде Шестакова настороженность. Он явно не ждал ничего хорошего от разговора со мной, прекрасно понимая, что я не могла прийти в восторг от состояния дел во вверенном ему хозяйстве.

– Должно быть, ваше сиятельство, вы желаете получить мой отчет?

– Да, Климент Прокопьевич, я буду признательна вам, если вы сообщите мне о доходах и расходах имения хотя бы за несколько лет. Мне хотелось бы представлять, на что мы с барышнями можем рассчитывать.

Он скупо улыбнулся:

– Мне кажется, этот отчет вас сильно разочарует, госпожа! Потому как у имения почти нет доходов.

– Нет доходов? – изумилась я. – Но на что же вы живете?

– До недавнего времени мы продавали лес на завод. Да только леса осталось так мало, что продавать более уже нечего. А на месте срубленных деревьев молодые-то еще когда только вырастут!

Проблема была стандартной. Пока лес был, о его сохранении и восстановлении не заботились. И никто не задумывался о том, что станут делать, когда этот ресурс будет исчерпан.

Я обвела взглядом обстановку в комнате, остановившись на подоконнике, краска с которого уже слезла.

– Что же вы, Климент Прокопьевич, не позаботились о ремонте особняка тогда, когда на это еще были средства?

Он развел руками:

– Так ведь я, Екатерина Николаевна, человек подневольный. Барин велел деньги в Москву отправлять, разве я мог его ослушаться?

Мне совсем не понравилась такая позиция. Он словно перекладывал вину за разор хозяйства целиком и полностью на графа Кирсанова. И возможно, в отличие от московского управляющего, он действительно был честным человеком и не наживался на своем хозяине, но и не слишком радел о том, чтобы сделать поместье его сиятельства прибыльным. А теперь уже восстановить хозяйство было трудно. Я понимала это безо всякого отчета управляющего.

– И что же вы посоветуете нам с барышнями делать? – спросила я. – Можно ли найти покупателя на это имение?

Нет, возвращаться в Москву я не собиралась. Но вот переезд в Архангельск представлялся мне вполне приемлемым вариантом. Если бы нам удалось купить там дом, то жить в губернском городе было куда приятнее, чем на побережье Белого моря в продуваемом всеми ветрами усадьбе.

– Боюсь, ваше сиятельство, что вам никто не даст за него хорошую цену, – вздохнул Шестаков. – Никто чужой сюда не поедет. А в самом уезде состоятельных людей мало, и у всех у них уже есть собственные дома. Да и кто же захочет покупать экую мороку? Сюда же средств вложить много надо, чтобы вернуть дому хоть некое подобие прежнего.

Это я понимала и сама. Вот только не понимала, за что я могла ухватиться, чтобы хоть как-то удержаться на плаву.

– А что же, прежде у Кирсановых были тут крепостные? – полюбопытствовала я.

Я знала, что крепостное право было отменено шесть лет назад. Но ведь из школьного и университетского курса истории я знала, что это мало что изменило. Что большая часть крестьян так и осталась на помещичьих землях.

– Крепостные? – с некоторым удивлением переспросил управляющий. – Никак нет, ваше сиятельство! На Севере крепостного права никогда не было. Народ тут испокон веков жил вольно. Тут, Екатерина Николаевна, всё наособицу. Тут и свои фамилии у крестьян появились давным-давно, а не после реформы, как в центре России.

Мне стало стыдно за свое невежество, и я предпочла завершить беседу.

– Жду вас завтра с отчетом, Климент Прокопьевич! – сказала я, поднимаясь.

Он тоже вскочил и, поклонившись, вышел.

А я подошла к окну. Из него открывался превосходный вид на реку. И в это самое время на реке происходило что-то интересное.

На реке был плот. Только он не плыл, а стоял неподвижно. А на нём находился парнишка лет десяти-двенадцати.

Сначала мне показалось, что он удил рыбу. Но, приглядевшись, я поняла, что удочек у него при себе не было. И тем не менее, он явно что-то из реки доставал – странным, похожим на большие клещи инструментом.

Может быть, уронил что-то в воду, а теперь пытался это найти?

– Во сколько прикажете подавать ужин, ваше сиятельство? – услышала я с порога голос Глафиры Авдеевны.

Засмотревшись в окно, я и не заметила, что она пришла. И меня порадовало, что она решила задать этот вопрос мне, а не Алябьевой.

Но сейчас больше ужина волновала меня увиденная на реке картина. И я спросила о ней у Юшковой.

– Жемчуг он ловит, ваше сиятельство! – ответила она.

Жемчуг?! В реке?! А вот это было интересно!

Глава 18. Белая ночь

Мне очень хотелось поговорить с этим мальчишкой и понаблюдать за самим процессом ловли жемчуга. Но пока я отвлеклась на обсуждение ужина с Глафирой-старшей, картинка за окном изменилась, и на реке уже было пусто. Так что я решила отложить этот вопрос до следующего дня.

Я попросила кухарку подать ужин в шесть часов, и она удалилась. А я решила пройтись по тем комнатам, которые еще не успела посмотреть. И подумала о том, что нам с управляющим стоит составить список более-менее ценного имущества, потому что если нам не удастся продать дом, то придется продавать мебель и картины.

От продажи московского дома у меня еще оставались деньги, но я не хотела их тратить неразумно. Содержание такого поместья требовало больших расходов. А если доходов у нас не будет, то нам придется продать тут всё, что получится, вплоть до оставшегося леса и лошадей, и перебраться в город, пусть даже и в Онегу, где и снять небольшой дом.

От графа Кирсанова остались и ценные бумаги, но судя по записям, которые я изучила еще в Москве, они приносили не больше пяти процентов в год, так что делать на них ставку точно не стоило. Были еще и драгоценности – и семейства Данилевских, и семейства Кирсановых. Но первые я хотела бы сохранить на случай возвращения настоящей здешней Екатерины Николаевны, а вторые – передать Татьяне и Варе, когда они станут совершеннолетними.

Так что нам следовало больше экономить и меньше тратить. И именно об этом я и собиралась поговорить с управляющим, как только он придет ко мне с отчетом.

В одной из комнат я обнаружила рояль – большой, красивый, но покрытый толстым слоем пыли. В этом не было вины ни Глафиры-старшей, ни Глафиры-младшей. Я сильно сомневалась, что они получали приличное жалованье за свою работу. Да и двух служанок на такой большой дом было явно мало. В прежние времена штат здешних слуг наверняка составлял не меньше полутора десятков человек.

Засмотревшись на рояль, я не сразу заметила висевший на одной из стен большой портрет молодой светловолосой женщины. Изображена она была на фоне цветущего сада и большого особняка с колоннами, весьма похожего на этот. На ней было зеленое бархатное платье с красивыми кружевами и вышивкой.

– Это Марина Васильевна, моя дочь! – раздался голос Алябьевой у меня за спиной.

Я обернулась. Юлия Францевна перевела взгляд с картины на меня и усмехнулась.

– Девочки очень на нее похожи! – сказала я.

– Она была настоящей графиней! Ей очень подходил этот титул. Она была полна достоинства, и я воспитала ее так, что она не стушевалась бы и в императорском дворце.

Я понимала, что она говорила это не только для того, чтобы вспомнить о дочери, но и для того, чтобы унизить меня. Да, во мне не было ни такой стати, ни такой надменности, какая была у Алябьевых. Но меня это мало смущало.

В столовой забрякала посудой Глафира-старшая, и я восприняла это как знак к ужину и покинула музыкальную комнату. Вслед за мной к столу подтянулись и остальные.

На ужин было жаркое (мясо просто таяло во рту) и очень вкусный ягодный морс. Но даже превосходная еда не улучшила настроение моих сотрапезниц. Мне стало казаться, что это недовольство – постоянная черта характеров Юлии Францевны и ее внучек. Из всех троих только Варя украдкой бросала на меня любопытные взгляды. Но даже она так и не сказала мне за этот вечер ни слова.

Когда Юшкова пришла, чтобы собрать со стола посуду, я единственная поблагодарила ее за очень вкусный ужин. Она смутилась, а Алябьева посмотрела на меня так, словно я сделала что-то дурное. Похоже, быть благодарными они не привыкли, а хорошую работу прислуги воспринимали как нечто должное.

Но я не собиралась их воспитывать. Если они уедут в Архангельск, я на них ничуть не обижусь. Надо будет обсудить этот вариант с Юлией Францевной. После того, как будет понятно состояние здешнего хозяйства, можно предложить ей некую сумму денег, которую я могла бы отправлять на содержание девочек. Тогда сама я могла бы уехать в какой-нибудь большой город – Санкт-Петербург или Ярославль. Особенно, если всё-таки усадьбу удастся продать. Большую часть вырученных от продажи денег я положила бы в банк на счета Тани и Вари. Полагаю, это вполне устроило бы их бабушку. Конечно, распоряжаться этими деньгами до совершеннолетия они бы не смогли, но зато могли бы не беспокоиться о своем приданом. И получали бы с этого вклада проценты.

Эта мысль подбодрила меня. Потому что находиться в обществе людей, которые смотрят на тебя с презрением, было не слишком приятно.

Тут я вспомнила о том, что во время своих прогулок по дому, я не увидела книг ни в одной из комнат. Даже если Кирсановы не были любителями чтения, это всё равно было странно. Они должны были иметь хоть какую-то литературу, дабы не прослыть в обществе невеждами. Впрочем, я обошла еще не весь дом. Да к тому же несколько десятков томов я привезла с собой из Москвы. Нужно будет заняться их распаковкой.

Я вернулась в свою комнату и снова подошла к окну. Был уже поздний вечер, но на улице было светло словно днём.

Сумерки словно застыли на полпути, превратив мир в волшебную акварель. Всё вокруг будто подернулось полупрозрачной молочной пеленой. На небе не было ни звезд, ни луны. И солнце еще не спряталось за горизонтом.

У меня появилось ощущение чего-то нереального. Далекий всплеск рыбы был словно звон хрустального бокала.

Это не ночь и не день. Это время вне времени. Подарок севера. Мистическая пауза, когда грани между сном и явью будто стираются.

И как можно спать, когда за окном светло?

Глава 19. Ловцы жемчуга

Когда я проснулась, то не сразу поняла – утро уже было или всё еще ночь. В моей комнате часов не было, и чтобы узнать время, мне пришлось встать, одеться и выйти в гостиную, где в простенке меж окнами стояли большие напольные часы. Большая стрелка была между семью и восемью часами.

Для меня прежней это было раннее время. Но тут уже вовсю кипела жизнь. Услышала я, что Глафира-старшая во дворе за что-то отчитывала Глафиру-младшую. А чуть поодаль наш конюх, он же кучер, вел лошадей на луг.

Я вернулась в комнату, причесалась и выглянула в то окно, что выходило на реку. Там снова был плот, только пока он еще стоял у берега. А рядом с ним был не только вчерашний мальчишка, но и какой-то старик.

Я вышла на улицу. Юшкова тут же отвернулась от Глашки и поклонилась мне.

– Завтракать изволите, барыня?

– Нет, чуть позже. Я бы хотела сходить к реке и посмотреть, как ловят жемчуг.

– А и то сходите! – одобрила она. – Там сейчас аккурат сам Ефим Ильич Коковин. А он первый у нас тут жемчуголов.

По тропинке, которую приметила еще накануне, я спустилась к реке. И старик, и мальчишка, увидев меня, тут же стянули шапки с голов. Но мое появление, кажется, их не обрадовало.

– Здравствуйте!

Они откликнулись, но всё еще поглядывали косо, исподлобья. Я отвлекала их от работы, и они ждали, когда я уйду. А я, напротив, подошла еще ближе.

– Я никогда не видела, как ловят жемчуг! – улыбнулась я. – Вы позволите мне на это посмотреть?

Парнишка хихикнул. Наверно, ему льстило, что он знает то, чего не знаю я. А старик отвесил ему подзатыльник и без особой радости сказал:

– Поглядите, что же. За погляд денег не берем.

Но мне хотелось не только посмотреть, но и понять. И когда я увидела у них в руках странные приспособления, то не удержалась от вопросов.

– Эта вот чурка осиновая с выжженой сердцевиной – водяная труба, – не слишком охотно принялся объяснять старик Коковин. – Через нее в воде раковины разглядеть можно. Без трубы-то на водя рябь да солнечные блики, разве что увидишь? А вода тут холодная, нырять не станешь.

– А вот это что? – указала я на странной формы палку.

– Это копье, которое у нас багинетом называют. Им раковины со дна достают.

Мне показалось это странным. Разве можно копьем раковину достать? Тут скорее щипцы бы подошли.

На сей раз старик довольно рассмеялся.

– Как в трубу-то раковину увидел, так багинет в воду надо спустить да конец его острый между створками вставить – раковина-то захлопнется да сама к багинету и прицепится. Смекаешь?

Я завороженно кивнула. Всё это казалось мне похожим на чудо.

– Странно, что на тех реках, на которых я прежде бывала, никто жемчуг не ловил.

Я никогда даже не слышала про то, что можно ловить жемчуг в реке. Думала, что он водится только в морских раковинах.

– Сёмга у вас, должно быть, не водится, потому и жемчуга нет. Семга несет жемчуг. Его искра в жабрах у рыбы зарождается. Три года рыба носит ее в море, потом в реку приходит и опускает ее в раковину раскрытую. Мы иной раз нарочно раковин больших насобираем да в те места, куда рыба любит заходить, их и пересаживаем. В других местах хлеб выращивают, а мы, вроде как, жемчуг. Немало, конечно, времени надо, чтобы в тех раковинах жемчуг вырос, может, и не увидим мы его, так что же, наши прадеды еще так делали, а значит, и нам надлежит.

– А много ли вы так жемчуга добываете?

Мне хотелось понять масштабы этого промысла. Стоило ли делать на него ставку? А еще было интересно, кому они потом этот жемчуг сдают.

Управляющий мне про это ничего не рассказал. Только про лес обмолвился. А может быть, как раз не на него рассчитывать-то нужно.

– Кабы всё легко было, барыня, так мы бы все тут уж давно миллионщиками стали. Жемчуга искать не рыжики в лесу собирать. Руки-то вон, видишь, какие? – хмыкнул Коковин, протягивая ко мне красные морщинистые руки.

– А меня с собой на плот возьмете? – вдруг спросила я.

Мне хотелось изучить весь процесс «от и до». Возможно, этот промысел не приносит большого дохода только потому, что он плохо организован. Да и добытые жемчужины ловцы наверняка сдают за бесценок кому-то из местных перекупщиков. А если самим отвозить их в Архангельск? А то и в Москву.

А если еще и продавать их не отдельными жемчужинами, а в виде готовых украшений? Или расшивать ими женские наряды?

В Архангельске я могла бы договориться с Дарьей Кондратьевной. Она же держит лавку по продаже великоустюгской черни. Может, она согласилась бы продавать и изделия из жемчуга?

А в Москве насчет их продажи мог бы договориться Платон Константинович.

Но после моего вопроса и старый, и малый посмотрели на меня как на сумасшедшую.

– В платье, что ль, на плот-то пойдете?

– Я что-нибудь придумаю, – пообещала я. – Вы только меня на промысел возьмите.

Мне не зазорно будет надеть и какие-нибудь брюки. Ведь граф прежде бывал здесь, и тут наверняка осталась его одежда.

Да, Алябьева осудит меня за это. Но если подстраиваться под ее правила, то можно сразу признавать себя банкротом.

– Ладно, барыня, коли не передумываете, так завтра в это же время приходите! – подумав, согласился старик.

Но по голосу его я поняла – он не сомневался, что я передумаю.