Текст книги "Хозяйка жемчужной реки (СИ)"

Автор книги: Ольга Иконникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 39. Театр

В театр мы должны были отправиться вечером. А днём я решила заняться тем вопросом, ради которого приехала в Архангельск.

Я показала Дарье Кондратьевне привезенные из Онеги жемчужины и спросила, не знает ли она, сколько они могут тут стоить.

Она долго крутила их в руках, разглядывала со всей тщательностью. Приценивалась.

– За некоторые хорошо выручить можно, – она поцокала языком. – А некоторые разве что на украшение какого-нибудь платья пойдут. Если хочешь больше заработать, тебе с ювелиром поговорить надобно. Коли их в брошь или еще в какое золотое или серебряное украшение вставить, так, поди, лучше будет, чем отдельно продавать.

И после завтрака мы отправились к ювелиру, с которым она сотрудничала сама по делам своей лавки. Тот тоже долго изучал каждую жемчужину. Наконец, отобрал несколько и сказал, что готов их взять. Цены предложил разные: какие-то пошли по десять, какие-то по пятнадцать, а одна даже за двадцать рублей.

– Могу взять и мелкие, но оптом. Все – за червонец. И ежели еще будут, привозите, не обижу.

Возможно, если бы я поторговалась или поискала еще варианты, я смогла бы выручить и больше. Но и названная сумма показалась мне вполне привлекательной. Свои затраты на закуп товара у жемчуголовов и дорожные расходы я окупила больше, чем в десять раз.

Поскольку товара у меня было немного, сама по себе сумма была не настолько значительной, чтобы сильно поправить наши хозяйственные дела. Но зато теперь я понимала, что могла позволить себе покупать больше жемчуга в Онеге. И раз теперь я уже знала, кому я смогу их продать, мне уже не обязательно было возить товар самой. Можно было отправлять в Архангельск управляющего. Тем более, что в нашем поместье заниматься ему было особо нечем.

В дом Спиридовой я вернулась в приподнятом настроении. Мы пообедали и стали готовиться к поездке в театр.

Я собиралась надеть красивое, но не самое нарядное из своих платьев, и Дарья Кондратьевна попеняла мне на это.

– Милая моя, товар надо показывать лицом! В самом привлекательном свете. И украшения надеть нужно. Не хотите же вы рядом с таким мужчиной выглядеть как нищенка?

– Да с каким мужчиной? – возразила я, почувствовав, как запылали щеки. – С чего вы вообще взяли, что он там будет? Он просто прислал нам билеты.

– Ох, девка, ну не можешь же ты быть такой наивной! – подивилась она. – Мужчина просто так билеты в театр не присылает. А хоть даже его там и не окажется, так что же? Не значит же это, что нужно идти туда в какой-нибудь рясухе? Там же приличное общество собирается.

Я рассмеялась и не стала с ней спорить. Тем более, что она оказалась права.

Спектакль начинался в шесть вечера, но Спиридонова сразу сказала мне, что в театр принято приезжать заранее, дабы на других посмотреть и себя показать. И разумеется, перемолвиться хоть парой слов со всеми встреченными там знакомыми.

Так что когда экипаж Меркулова прибыл к нашему крыльцу в пять часов, Дарья Кондратьевна совсем не удивилась.

А вот я удивилась. Потому что в его экипаж были запряжена четверка серых в яблоках коней. Та самая, которая, как я думала, осталась на почтовой станции на Онежском тракте в ста верстах от Архангельска. Значит, после того как лошади отдохнули, их всё-таки доставили сюда? Обошлось это графу явно недешево.

– Какая честь для меня, ваше сиятельство! – расплылась в улыбке Спиридонова, когда я познакомила ее с Меркуловым.

Я не знала, у кого остановился граф, и полагала, что, возможно. в театр он поедет не только с нами. Но нет, в ложе мы оказались одни. Да-да, он снял именно ложу. Наверно, даже места в партере показались бы ему недостаточно солидными.

В театре девятнадцатого века я оказалась впервые, поэтому тут меня интересовало всё: сам зал, убранство сцены, наряды зрителей. Тут находились представители самых разных сословий: военные, чиновники, купцы и, разумеется, дворяне. В фойе пахло духами, цветами и чуть-чуть керосином от ламп.

Мне показалось, что театр тут был скорее клубом. Сюда приезжали, чтобы пообщаться с друзьями и знакомыми. Ходили из ложи в ложу, чтобы засвидетельствовать кому-то своё почтение. И на один и тот же спектакль могли ходить по нескольку раз. И иногда не на весь спектакль, а исключительно на одну любимую сцену.

Это показалось мне удивительным. Но удивило меня не только это. Здесь было куда более шумно, чем в тех театрах, где мне доводилось бывать прежде. Зрители могли закричать или затопать ногами. По требованию зрителей актер мог повторить особенно понравившийся им монолог.

А еще мне непривычно было слышать голос суфлера, который подсказывал артистам фразы. И тут была оркестровая яма.

Мне было интересно, как тут гасили свет. Потому что люстра была именно такой, как и говорила Спиридонова – со ста сорока шестью свечами. Ведь невозможно же задуть эти свечи в начале представления и снова быстро зажечь их по его окончании. Но вопрос решился элементарно – люстру просто подняли на чердак через круглое отверстие в потолке.

Свет погас, медленно поплыл тяжелый занавес. И заиграла музыка.

Глинка. Опера «Жизнь за царя».

Я много слышала об этой постановке еще в двадцать первом веке. Знала, чему она была посвящена. Но никогда прежде не видела ее на сцене.

Я не была большим любителем опер, предпочитая оперетты или классические спектакли, но сейчас музыка захватила меня. И я почти забыла о том, что Меркулов сидел рядом. И только когда на сцене стали менять декорации, я посмотрела в его сторону.

Глава 40. После спектакля

Граф смотрел на сцену со скучающим видом. Впрочем, его, привыкшего к столичным театрам, наверно, и в самом деле было трудно удивить провинциальной постановкой. И опера эта была весьма известной, так что он, должно быть, смотрел ее уже не первый раз.

В антракте Спиридонова отправилась в фойе, чтобы пообщаться со своими знакомыми, которых она приметила в партере и амфитеатре. А может быть, это была всего лишь уловка с ее стороны, чтобы оставить нас с Меркуловым в ложе одних. Но если так, то это было напрасно. Потому что мы с его сиятельством решительно не воспринимали друг друга как объект симпатии, и такой тет-а-тет нас скорее огорчил, чем обрадовал.

– Быть может, вы хотите лимонада или пирожных? – спросил граф. – Говорят, что буфет тут весьма недурен.

– Нет, благодарю вас, – отказалась я.

Гулять в фойе мне тоже не хотелось. В Архангельске я никого, кроме Дарьи Кондратьевны, не знала. Кавалера себе я тут тоже не искала и похвастаться роскошью наряда или бриллиантами не могла. Так что я предпочла остаться в ложе.

Я обратила внимание на то, что в партере сидели преимущественно мужчины (хотя вообще в зале женщин было много), удивилась этому и решила поделиться этим наблюдением с его сиятельством.

А он посмотрел на меня с удивлением.

– Но это же естественно, ваше сиятельство! Места в партере слишком на виду. Это всё равно, что сидеть на самой сцене. И каждый глава семейства старается оградить от этого свою жену или дочерей.

На галерке я приметила немало простого народа – там были студенты в форменных кителях, военные в мундирах, купцы с окладистыми бородами.

Наконец, представление продолжилось, и в некоторые моменты его я даже всплакнула. Надо сказать, зрители здесь реагировали на то, что происходило на сцене, куда более искренне и открыто, чем в том театре, к которому я привыкла. Возможно, это было связано с тем, что значительная часть публики тут была неискушенной, и их приводила в восторг каждая реплика персонажей. А кто-то и вовсе наверняка пришел на представление впервые, и спектакль казался ему почти чудом. За персонажей переживали как за родных. Так что к окончанию представления многие зрители рыдали.

Но когда опера была завершена, я вдруг поняла, что народ не торопится расходиться.

– Желаете остаться на вторую часть, Екатерина Николаевна? – спросил Меркулов.

– Вторую часть? – удивилась я.

Какая вторая часть могла быть у этой оперы, если Сусанин уже совершил свой подвиг и погиб от рук врагов?

– Сегодня в афише значится еще водевиль Хмельницкого «Воздушные замки».

Граф протянул мне программку, и я с изумлением прочитала, что действительно после оперы будут давать еще и водевиль.

– Ну, разве же можно не развлечь публику после столь серьезного основного представления? – усмехнулся его сиятельство.

Кажется, это тоже было чем-то вроде правила в здешних театрах. И да, мы остались и на водевиль, тем более что Спиридонова сказала:

– А ведь Николай Иванович Хмельницкий, который этот водевиль написал, четыре месяца был Архангельским губернатором, покуда его в Петропавловскую крепость не заключили.

Водевиль тоже оказался недурен, хотя занятые в нём актеры немилосердно путались в репликах и явно сильно отклонялись от авторского текста. Но это никого не удивляло и не возмущало.

После спектакля мы вышли на набережную. Ночи были уже не такими белыми, как в начале лета, но было еще довольно светло. Небо казалось молочно-голубым, с розовыми разводами на горизонте. Где-то кричали чайки.

– Спасибо вам, Илья Александрович, за чудесный вечер!

Что бы там ни было между нами в Онеге, здесь он был весьма любезен. Он чуть наклонил голову. А к моей благодарности тут же присоединилась и Дарья Кондратьевна.

А когда мы возвращались домой, она принялась расспрашивать его о столичных ценах, так что я могла позволить себе не думать о допустимых темах для беседы, а просто слушать их разговор.

Спиридонова пригласила графа на чай, но он ожидаемо отказался. Так что чай мы пили с хозяйкой вдвоем. А почаевничать она любила. И сейчас, сидя за накрытым столом, с удовольствием вливала себя уже третью чашку.

– Всё хорошо в театре, – вздохнула она, – а вот чаю там не шибко выпьешь. В буфете столько народу, что не протолкнуться. Да и недешев там чай.

Уж она-то точно могла позволить его себе, но была человеком экономным, привыкшим беречь каждую копеечку.

Мы обсудили представление и дамские наряды, а потом Спиридонова начала расхваливать Меркулова. И говорила она о нём так, словно знала его давным-давно, а не познакомилась только этим вечером. И по ее словам выходило, что за такого мужчину мне и надлежало выйти замуж.

– Конечно, оно не сейчас, а когда срок траура по покойному мужу закончится. Хоть и замужем-то ты, Катенька, всего один день была, а приличия соблюсти надобно.

Она произнесла это, будто граф как минимум уже сделал мне предложение, а мне оставалось лишь его принять. Но я-то знала, что это не имело никакого отношения к реальности, а потому пропускала ее слова мимо ушей.

Глава 41. Не по карману

– Надеюсь, Катенька, ты взяла с собой не одно нарядное платье? – спросила меня Дарья Кондратьевна за завтраком. – Послезавтра состоится бал в Коммерческом собрании.

– Бал? – рассмеялась я. – Но разве я на него приглашена?

Это звучало так странно. Бал ассоциировался у меня исключительно со сказками. Ох, нет! Еще и с романом Толстого «Война и мир», который как раз только-только печатался в толстых журналах и был невероятно моден.

– Конечно, милочка! – заверила меня хозяйка. – У меня есть два билета. Признаться, я не думала туда идти, но раз уж так вышло, что ты оказалась в Архангельске аккурат в это время, то чего же такое мероприятие пропускать?

– Боюсь, будет не слишком уместно ехать на бал до тех пор, пока срок траура по графу Кирсанову не прошел.

Она хмыкнула:

– Дорогая моя, ты сама рассказывала, что знала графа всего несколько недель. И между вами был не романтический союз, а деловая сделка. Он, кажется, просил тебя позаботиться о его дочерях – вот и всё твое перед ним обязательство. И конечно, тебе не следует надевать светлый наряд. Выбери синий цвет или бордо.

Побывать на настоящем балу было и в самом деле любопытно. Тем более, что подходящее платье у меня с собой было. А вот бальные туфли нужно было купить.

Я уже немного ориентировалась в Архангельске: знала, где находится Базарная площадь, театр и Набережная. Но если в первый приезд сюда меня преимущественно интересовали цены на продукты, то сейчас я решила пройтись по галантерейным магазинам и магазинам, торговавшим одеждой и обувью.

Нет, я не намеревалась обновлять свой гардероб (меня вполне устраивали мои наряды), но хотела посмотреть на то, какие фасоны были тут в моде и сколько стоили нарядные платья, а также купить туфли, в которых можно было пойти в Коммерческое собрание.

На Набережной и прилегающих к ней улицах было многолюдно. Изящные пролетки, в которые были впряжены такие же изящные лошадки, следовали за тяжелыми телегами с русскими тяжеловозами. Чинные купцы в сюртуках, иностранные матросы в тельняшках, крестьяне в зипунах и дамы в платьях из шелка и льна.

У берега, прямо напротив магазинов и лавок, стояли парусные суда и даже пароходы. Архангельск был крупным портом, через который шла международная торговля, и это чувствовалось – некоторые вывески были на английском и немецком языках. А на некоторых была не только надпись, но еще рисунок товара – сапоги или связка калачей. Наверно, это был расчет зазвать в лавку и неграмотных покупателей.

Впрочем, иногда для того, чтобы обозначить назначение той или иной лавки, вывеска и не требовалась – достаточно было вдохнуть идущий из ее дверей аромат. Из одной пахло дорогим табаком и пряностями, из другой – рыбой, из третьей – дегтем.

Тротуары были деревянными, и ходить по ним было очень удобно. Хотя, наверно, если бы я была в туфлях на тонких каблуках, я подумала бы по-другому.

Магазины и конторы располагались на первых этажах тянувшихся по берегу добротных каменных зданий. На втором этаже находились жилые помещения хозяев, а во дворах – склады.

Мое внимание привлекла вывеска «Модный магазин» и огромная витрина, в которой были выставлены шляпки и перчатки. Наверняка тут продавали и обувь. Звякнул колокольчик на двери, и стоило мне переступить порог, как ко мне из-за прилавка тут же метнулась девушка, на губах которой играла профессиональная улыбка.

– Чего желаете, сударыня?

Я сказала, что мне нужны туфли для бала в Коммерческом собрании, и она заверила меня, что подберет для меня наилучший вариант. Она усадила меня на диванчик в небольшом закутке, который был не виден из основного зала (ведь никто не должен был случайно увидеть, как дама мерит обувь).

– Осмелюсь предложить вам вот этот восхитительный вариант, – защебетала продавщица, ставя передо мной атласные туфельки без каблука (очень похожие на балетки). Они были украшены шелковыми бантами.

Она принесла несколько пар разных цветов. Я померила те, что были фиалкового цвета, и они прекрасно сели мне на ногу.

– А может быть, вы захотите выбрать более модный в этом сезоне вариант? – спросила девушка и принесла синие шелковые туфли. – У них удобный небольшой каблук-рюмочка, и они расшиты бисером.

Они тоже показались мне весьма удобными. Я захотела еще раз померить и те, и другие, чтобы сравнить, и в этот момент колокольчик снова звякнул, и продавщица поспешила к дверям.

– Чего желаете, барышни?

– Я хочу померить вон ту шляпку! – произнес звонкий девичий голос. – Да-да, с розовой лентой.

Судя по звуку, продавщица подала девушке нужный предмет, потому что спустя пару секунд та восторженно заахала.

– Может быть, вам тоже что-нибудь показать, мадемуазель? – должно быть, продавщица обратилась к другой барышне.

– Да, пожалуй! Я бы примерила вот ту маленькую бархатную!

А вот этот голос показался мне знакомым. Неужели это была Татьяна?

– О, мадемуазель, это прекрасный выбор! – похвалила ее продавщица. – Это самая модная модель сезона. Она называется фаншон! Она закрывает лишь самую макушку головы и лоб, а волосы сзади оставляет открытыми. Должно быть, вы слышали забавную шутку, что прежде шляпка скрывала лицо, теперь же она скрывает только мысли. У вас превосходный вкус!

Кажется, спутнице Татьяны не пришелся по вкусу адресованный не ей комплимент, потому что она вдруг раздраженно сказала:

– Зачем ты меряешь ее, Таня? Она всё равно тебе не по карману!

Эти слова были адресованы не мне, но я почувствовала, как на моих щеках запылал румянец.

А вот девушка явно не осознавала, насколько обидными были ее слова, и бесцеремонно продолжила:

– Ты думаешь, я не знаю, что вы бедны как церковные мыши? Маменька сказала, что вы приехали проситься к нам на постой, потому что в вашей Онеге вы уже задолжали всем лавочникам.

Глава 42. Покупки

Я прекрасно понимала, как тяжело было услышать такое девочке со столь непростым характером, как у Татьяны. Несмотря на свой юный возраст, она привыкла показывать себя важной персоной, с мнением которой окружающим нужно считаться.

А тут она услышала то, о чём не принято было говорить вслух. И услышала не от кого-то, а от подруги и родственницы (должно быть, это была ее кузина). И пусть даже всё произнесенное второй барышней было правдой, осознавать это было только горше.

В магазине установилось молчание. Наверно, продавщица тоже почувствовала себя неловко и не знала, что сказать. Потому что она вдруг перестала расхваливать товары магазина.

Мне было интересно, что в ответ на это скажет Таня. Возможно, с моей стороны было жестоко не вмешаться в ситуацию сразу. Но мне хотелось услышать, как она будет реагировать на столь жестокие слова. А еще хотелось, чтобы она поняла, каково бывает тем, кого столь явно унижают. Ведь она и сама недавно (когда обвиняла Глашу Меньшую) вела себя ничуть не лучше этой жестокосердной барышни.

– Что ты такое говоришь, Софи? – голос ее сейчас дрожал. – Да как ты можешь?

– А что такого? – невозмутимо отозвалась ее собеседница. – Папенька с маменькой сказали, что ваш отец был совершенно разорен, и кончина стала для него благом. И что твоей матушке вовсе не стоило за него выходить.

– Мой отец был графом! – запальчиво возразила Татьяна. – А ты злишься потому, что у вас нету титула.

– Титул на хлеб не намажешь. Зато у нас есть конный выезд, и мои наряды сшиты по последней моде, а не перешиты из старых матушкиных платьев, как твои.

– Не смей так говорить! – теперь в голосе моей падчерицы были слышны слезливые нотки.

– А почему бы и нет? Не в твоем положении быть гордячкой. Раз вы живете сейчас в нашем доме, то не смей указывать мне, что говорить!

– Это дом и бабушки тоже!

– А вот и нет! – усмехнулась ее кузина. – Тот дом, что остался после дедушки, был продан, когда мы с тобой были еще маленькими. А это уже новый дом, к которому наша бабушка не имеет никакого отношения. Так что приезжать к нам запросто, без разрешения моих родителей она не может.

– Но ведь она и твоя бабушка тоже! – напомнила Татьяна.

– Да, конечно. Поэтому мы и не гоним вас прочь. Но папенька сказал, что вас с Варварой он содержать не намерен. И бабушке придется довольствоваться той комнатой, в которой вы живете сейчас. Да, она маленькая и возле лестницы. Но ей следует радоваться, что у нее есть хотя бы такое жилье и что папенька не отправляет ее в дом призрения.

Тут уже я не выдержала и поднялась с лавки, на которой сидела. Они всё еще не видели меня, но я уже решила, что не стану скрывать своего присутствия.

Такие жестокие слова молодая девушка вряд ли могла придумать сама. Наверняка она услышала их от матери, которая не питала любви к своей свекрови.

Теперь-то я понимала, почему Алябьева предпочитала оставаться в Онеге, а не вернуться в Архангельск. Её было неуютно в доме сына и невестки. Но при этом она всегда отзывалась о своем ребенке с большой гордостью и ничем не показывала, что ее тут обижали.

– Так что о новой шляпке и не мечтай, – продолжала девица. – Но если ты будешь хорошо себя вести, то я, может быть, дам тебе однажды надеть свою.

Я вышла из закутка, в котором мерила обувь, и девушки вздрогнули, когда поняли, что они находились в магазине не одни. А продавщица посмотрела на меня виновато, взглядом прося прощения за то, что мне довелось присутствовать при этой сцене, и за то, что она сама от меня отвлеклась.

А на лице Татьяны и вовсе был написан ужас. Она так побледнела, что явно была близка к обмороку. Для ее гордой натуры знать, что я услышала, как пренебрежительно разговаривала с ней кузина, было слишком сильным ударом.

Я же с любопытством посмотрела на ее спутницу. Та была на пару лет старше – должно быть, ей было около пятнадцати – и чуть выше ростом. У нее были темные волосы и темные глаза. Ее можно было бы счесть красивой, если бы не выражение неприятного самодовольства, которое было написано у нее на лице. И это самодовольство явно было ее постоянным состоянием.

– Зачем же Тане носить чьи-то обноски? – холодно улыбнулась я.

Та шляпка фаншон, которую так расхваливала молоденькая продавщица, всё еще сидела на голове моей падчерицы. И надо сказать, она действительно ей шла, делая ее чуть взрослее и не скрывая ее золотые волосы.

– Мы возьмем эту шляпку, – обратилась я к продавщице. – И туфли я тоже возьму. Да-да, обе пары. Полагаю, на балу одной пары может оказаться недостаточно.

Та тут же кинулась упаковывать товар, и мы остались посреди торгового зала втроем. Возникла неловкая пауза, и я выразительно посмотрела на Татьяну, призывая ее прийти в себя.

– Это Екатерина Николаевна Кирсанова, моя мачеха, – наконец, сказала она. – А это София, моя кузина.

– Рада познакомиться, – я кивнула.

И девушка сделала то же самое. Она разглядывала меня с не меньшим любопытством, чем я ее. А я порадовалась, что я сама сегодня выглядела очень нарядно. Для таких людей, как эта Софи и ее родители, одежка решает слишком многое. Они не привыкли судить людей по их качествам. Им важен внешний антураж.

Когда продавщица упаковала наши покупки, я обратилась к Софии:

– Вы, кажется, тоже собирались купить шляпку, мадемуазель.

А она вдруг смутилась и замотала головой.

– Нет-нет, она мне уже разонравилась.

Но я прекрасно поняла, что это было не так. На самом деле она изначально не собиралась ее покупать. Похоже, это была слишком дорогая для нее покупка, и она не могла ее совершить без ведома родителей. Те наверняка не одобрили бы подобных трат.

Я взяла перевязанные атласной лентой коробочки с туфлями, а Татьяне протянула круглую шляпную коробку. Когда мы выходили из магазина, София рванула вперед, а мы чуть замешкались на крыльце, и Татьяна тихо сказала:

– Спасибо!