Текст книги "Хозяйка жемчужной реки (СИ)"

Автор книги: Ольга Иконникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 55. Весна

По самым скромным подсчетам путешествие Меркулова в Санкт-Петербург должно было занять не меньше месяца. Но прошло уже три, а он так и не вернулся.

Его лесопильный завод работал без сбоев под руководством опытного управляющего, и в Онеге всё громче раздавались разговоры о том, что граф не вернется на север вовсе.

– С чего бы ему менять столицу на такую глухую провинцию? – вопрошала как-то на званом обеде жена исправника. И сама же на свой вопрос отвечала. – А не с чего. В Петербурге у него и дом, и семья. А тут что? Съемная квартира, которая ничуть не соответствует его статусу.

Мне показалось, что Дубинина метнула в ее сторону отнюдь не приветливый взгляд. Супругу градоначальника такие предположения явно не радовали. Но возразить ей было нечего.

Я и сама уже склонна была признать, что граф останется в столице. Он наигрался в бизнесмена и, возможно, предпочел вернуться к тому образу жизни, который был свойственен российскому дворянству. Балы, приемы, разговоры в салонах. А делами должны заниматься те, кому за это платили.

И всё-таки я еще надеялась, что он не забудет о своем обещании насчет обоза с продовольствием. Он же хотел привезти сюда зерно и муку.

Но вскоре я узнала, что обоз из Петербурга действительно пришел. Вот только сам Меркулов его не сопровождал, хоть и прислал с обозом письмо архимандриту Кириллу.

Обоз прибыл напрямую в монастырь, что вызвало некоторое неудовольствие Дубинина, который полагал, что именно он, как глава уезда, должен иметь право распределять продукты.

И когда новость об этом дошла до меня, я не удержалась и поехала в Пертоминский монастырь, чтобы узнать всё из первых уст. Со мной поехали и Юлия Францевна, и девочки, и даже Юшкова, которая никогда прежде там не была, но была много наслышана об этом месте.

В этот раз монастырь выглядел совсем по-другому. Там по-прежнему было много народа, но сейчас на лицах монахов, послушников и всех тех, кто пришел сюда в поисках пропитания, уже не было той печали, что я видела прежде. Прибывший обоз привез достаточно продуктов, чтобы их хватило на прокорм местного населения до самой посевной.

За то время, что монастырем руководил архимандрит Кирилл, авторитет обители вырос. Тут был построен дом, в котором обрели приют голодающие дети, водяная мельница, пристань и начато строительство гостиницы для паломников, отремонтирована дорога, что вела к монастырю. На этих работах были заняты местные крестьяне, которые, таким образом, получили возможность заработать деньги на покупку зерна.

И сам настоятель тоже повеселел. Он улыбался и даже шутил. Правда, в глазах его всё равно была какая-то грусть.

– Как многое тут переменилось, ваше высокопреподобие, – сказала я. – Вы стали тут заботливым хозяином.

– Моя заслуга в том невелика, – он покачал головой. – Господь всё управил. Да добрые люди помогли. Денежных переводов из столицы поступило много.

– Значит, не зря вы в газетах обращение разместили.

– Это мы с вами, ваше сиятельство, думаем, что не зря, – вздохнул он. – А вот Синод указал мне на то, что я не имел права вести сбор пожертвований без разрешения епархиальной власти. И губернатор был моими действиями недоволен. И если бы не снисходительное ко мне отношение епископа Архангельского и Холмогорского Нафанаила, так наложили бы на меня серьезное взыскание, а то лишили бы и сана.

Да, вот так оно оказалось, что местные власти – и уездные, и губернские – не смогли оценить того, что сделал настоятель для голодающего народа. А вот сам народ оценил.

И когда этой же весной было принято решение о переводе архимандрита Кирилла настоятелем в другой монастырь, и иноки, и крестьяне расставались с ним с большой неохотой. Местные жители даже направили письмо цесаревичу Александру, прося оставить настоятеля в Пертоминском монастыре, ибо «он их поил, кормил, обувал и одевал».

Весна выдалась в Онеге не слишком ласковой. Еще возвращались морозы и мокрый снег, и только в мае земля начала оттаивать. В распутицу дороги становились труднопроходимыми, и мы теперь редко выезжали из дома.

Ходили смотреть на то, как вскрывалась ото льда река. Лес стоял еще почти голый, только набухали почки да кое-где желтели цветы мать-и-мачехи.

А потом пришло лето. С зеленой травой, со щебетаньем птиц, с рожью, что, наконец, взошла на полях.

И когда на берегу реки снова появился Ефим Ильич Коковин, я встретила его как старого друга.

– А жемчуг-то нынче будет?

– Будет, – ответил он. – Река наша жемчужная. Она всегда родит. А жемчуг что же, лежит на дне, во тьме и холоде, растет годами. Но если достать – сияет. Так и душа человеческая. То скрыта за семью печатями, а то вдруг нараспашку.

А Меркулов так и не приехал. И я чувствовала себя неловко перед самой собой. За то, что позволила себе его ждать и надеяться. А ведь он мне ничего не обещал. Он даже никогда не говорил со мной о чувствах.

Мне не в чем было его упрекнуть. А если я вообразила себе невесть что, то это была моя ошибка. И сейчас мне следовало выбросить его и из мыслей, и из сердца. И снова браться за дело.

Глава 56. Соперница

Чтобы отвлечься, я снова стала ездить по деревням, скупая жемчуг. Хоть и Юлия Францевна, и Климент Прокопьевич пытались меня от этого удержать.

– Не барское это дело, – покачивала седой головой Алябьева, – с мужиками дела вести. На то у вас управляющий есть. И про то, что вы женщина, тоже помнить надобно.

О, я прекрасно помнила об этом! Особенно по ночам, когда Илья Александрович приходил ко мне в снах. Это было волшебно и ужасно одновременно. Пока я еще спала, общение с ним придавало мне сил. Мне казалось, что всё это наяву. И, кажется, я улыбалась.

Однажды мне сказала об этом даже Глаша Меньшая.

– Вас, должно быть, что-то хорошее приснилось, ваше сиятельство? – спросила она, когда принесла мне утром чашку чая.

Я, покраснев, кивнула. Да, сон был хорошим. А вот пробуждение каждый раз заставляло меня ощущать мучительную тоску.

Я пыталась убедить себя, что это глупо. Мы с Меркуловым не были не то, что обручены, но даже ни разу не говорили о каких-то чувствах. Разве он объяснялся мне в любви? Разве делал хоть что-то, что позволяло бы мне надеяться, что между нами что-то есть? Нет.

Так с чего же я решила, что я ему небезразлична?

Я всё придумала себе сама. Я вела себя не как человек из двадцать первого века, а как кисейная барышня из девятнадцатого. Тоже мне, Татьяна Ларина нашлась!

Впрочем, следовало порадоваться хотя бы тому, что я не написала ему какого-нибудь нежного письма и не скомпрометировала себя.

Теперь я нечасто выезжала в Онегу, хватало дел в поместье. Правда, я не могла не думать о том, что до сих пор не знаю, кому принадлежала эта земля. Ответа на направленный в Петербург запрос я так и не получила. И в глубине души я понимала, что это могло объясняться действиями всё того же Меркулова. За небольшое вознаграждение любой служащий в министерстве согласился бы попридержать ответное письмо.

Может быть, граф потому и задержался в Петербурге, что был занят оформлением документов. От таких мыслей мне становилось не по себе.

Но иногда в уездный город выбираться всё-таки приходилось – Таня и Варя не должны были совсем одичать в нашей глуши. Если я не хотела, чтобы они превратились в замкнутых и боящихся общества барышень, им нужно было общаться со сверстниками.

В Онеге было не так много семейств, которые устраивали званые вечера для молодежи и детей. Но когда такое случалось, приглашения отправляли и нам. И вот на сей раз мы приехали в дом главы местного отделения банка Георгию Ивановичу Волчкову, сыну которого исполнялось пятнадцать лет.

В саду был накрыт богатый стол, и дети искренне радовались привезенным из Архангельска сладостям. А сам виновник торжества с сестрами были актерами домашнего кукольного театра, представление которого в этот день вызвало особенно бурные аплодисменты гостей.

Я подумала о том, что нужно бы устроить праздник и у нас в имении. Этого наверняка от нас ждали. Многие помнили о том, какие пиршества закатывал Георгий Андреевич Кирсанов.

Но всё это требовало немалых средств, и моя внутренняя жаба пока не готова была пойти на такие расходы. А приглашать гостей и экономить на всём значило вызвать лишние пересуды и упреки в жадности.

– Не думала, что вы решитесь сюда приехать! – услышала я вдруг женский голос за своей спиной.

Я вздрогнула и обернулась. Анастасия Зиновьевна Дубинина столь редко удостаивала меня своим вниманием, что по голосу я ее не узнала.

Я посмотрела на нее с удивлением, не вполне понимая смысл ее слов. Что она хотела сказать этой странной фразой? Впрочем, я не сомневалась, что раз уж она подошла ко мне, то изволит это объяснить. Так оно и случилось.

– Вы лишили нас общества графа Меркулова, а теперь делаете вид, что вы тут ни при чем? – ее губы изогнулись в неприятной усмешке. – А ведь для нашего города его присутствие было крайне важным. И сам господин Волчков, в доме которого мы сейчас находимся, тоже наверняка немало об этом сожалеет. Местному банку совсем не помешали бы капиталы его сиятельства, которые он мог тут разместить. И даже те самые простолюдины, о благе которых вы столь похвально заботитесь, тоже многое потеряли из-за того, что Илья Александрович вынужден был изменить свои планы.

Я слушала ее в большом изумлении. Ее пояснения только еще больше меня запутали.

– Я не понимаю, о чём вы изволите говорить, – сказала я. – Какое отношение я имею к отъезду его сиятельства?

Возможно, она намекала на то, что он уехал в Петербург для того, чтобы собрать обоз с продовольствием для голодающих? Она считала, что именно я побудила его так поступить?

А в ее глазах уже стояли слёзы. Должно быть, она связывала с графом Меркуловым большие надежды. И дело наверняка объяснялось не только холодным расчетом, но и чувствами.

– Послушайте, Анастасия Зиновьевна, – я даже пожалела ее, – вы заблуждаетесь, приписывая мне столь сильное влияние на Илью Александровича. Он уехал в Петербург, потому что у него там были какие-то дела. И если они задержали его в столице, то…

– Не делайте вид, сударыня, что вы не знаете, какие именно дела его туда позвали! – в голосе Дубининой зазвучала злость. – Он поехал туда, чтобы вернуть вам ту землю, в которую вы так отчаянно вцепились!

– Что?

– Да-да! – она еще больше повысила голос, и хотя мы стояли на большом расстоянии от других гостей, на нас уже стали оборачиваться. – Он получил документы из Петербурга о том, что право аренды на землю было передано ему, ибо вы не платили за нее надлежащим образом. Эти документы прошли через папеньку, так что я всё доподлинно знаю. Но их получение почему-то его сиятельство совсем не обрадовало. Хотя прежде он ведь хотел именно этого! Построить на этих землях новый завод и обосноваться в Онеге. А вы всё испортили!

Я пыталась осознать то, что она сказала. Значит, землю у нас с девочками всё-таки отобрали и передали ее графу. Но почему он ничего нам не сказал? И почему тогда уехал, если всё получилось именно так, как он и хотел?

– Ну, что же вы молчите, Екатерина Николаевна? Вам нечего сказать? Я не знаю, как вы на него повлияли. Возможно, вы не погнушались применить свои женские чары и опустились до того, чтобы вступить с ним в недостойную приличной дамы связь, – ее щеки запылали. – Но он запретил папеньке кому-либо рассказывать об этих документах и заявил, что поедет в Петербург, чтобы вернуть всё так, как было прежде. Только не делайте вид, что вы об этом не знали! С чего бы ему так пренебрегать своими интересами и отказываться от них в вашу пользу?

Она говорила что-то еще, но я уже не слышала. Я не могла поверить ее словам.

Неужели Меркулов действительно поехал в Петербург, чтобы вновь переделать договор аренды и вернуть землю мне? Но разве это возможно? Ведь я не давала ему никакой доверенности. И мы ведь так и не погасили долги по аренде.

Ах, как же мне хотелось, чтобы он рассказал мне об этом сам!

Глава 57. Угроза

Со времени отъезда Меркулова в Петербург мы с Дубиниными не общались, если не считать того разговора с Анастасией на детском празднике. Поэтому я сильно удивилась, когда их экипаж подъехал к нашему дому.

Сначала я подумала, что это приехал сам Зиновий Петрович по каким-то делам, но из экипажа вышли только его жена и дочь.

Глафира Авдеевна провела их в гостиную, и когда я сама пришла туда, они без всякого стеснения разглядывали интерьер комнаты с пренебрежительными улыбками.

– Евгения Васильевна! Анастасия Зиновьевна! Чем обязана такой чести?

Они сели на диван, а я напротив них в кресло. Заметила, как Дубинина-старшая недовольно поморщилась, должно быть, ощутив всю прелесть старых диванных пружин.

– Мы приехали, Екатерина Николаевна, сделать вам предложение.

– Вот как? – удивилась я. – И в чём же оно заключается?

– Мы готовы купить у вас этот дом.

– Что? – растерялась я. – А кто вам сказал, что я его продаю?

Они переглянулись.

– Вы думаете, мы не понимаем, Екатерина Николаевна, сколько непросто уроженке Москвы пребывать тут на севере? Вы же привыкли совсем к другому. Там магазины, театры, мощеные брусчаткой улицы. И там все ваши знакомые и друзья. А что тут, в Онеге? Комары, морозы, непролазная грязь.

– Благодарю вас за заботу, сударыня, но…

– Да и не по средствам вам содержать экую махину, – она даже не дала мне договорить. – Дядюшка-то вашего покойного мужа не по уму ее построил. А ежели тут ремонту не сделать, так всё и вовсе вскоре в упадок придет.

Во многом она была права. Но в советах именно от нее я не нуждалась.

– И что же с этим домом станете делать вы? – спросила я. – Вряд ли ваш муж захочет обосноваться так далеко от города, которым он управляет. К тому же Анастасия Зиновьевна недавно сказала мне, что в настоящее время право аренды земли, на которой стоит особняк, принадлежит его графу Меркулову. И ежели он захочет, его сиятельство может потребовать его снести.

Неужели они думали, что выкуп этого дома поможет им сблизиться с Меркуловым, вздумай тот вернуться сюда? Да, ему придется общаться с ними, чтобы обсуждать эти вопросы, как обсуждал он их когда-то со мной, но не наивно ли рассчитывать на то, что это заставит его воспылать к Анастасии хоть какими-то чувствами?

– А вот уж это, Екатерина Николаевна, вас касаться не должно, – холодно сказала старшая Дубинина. – Мы предлагаем вам хорошую сделку, и вы совершите большую глупость, ежели от нее откажетесь.

Она назвала мне сумму – внушительную, но куда меньшую, чем та, которую действительно стоил этот дом. Впрочем, я понимала, что больше мне не предложит тут никто. Какой смысл покупать дом, стоящий на чужой земле?

– Этих денег мне не хватит, чтобы обзавестись домом в Москве, – ответила я. – Так что, простите, но вынуждена ответить вам отказом.

– Вам никто не предложит больше, – она будто повторила те слова, которые мысленно произнесла я сама.

– А вы не боитесь, Евгения Васильевна, что его сиятельство переуступит мне аренду земли. По словам вашей дочери, он именно за этим и поехал в Петербург.

Анастасия покраснела, а вот ее мать лишь небрежно пожала плечами.

– Ежели бы он в самом деле имел такое намерение, то уже давно бы сделал это и вернулся назад. Но я полагаю, как только он оказался в столице, то переменил свое решение. Уж в Петербурге-то, поди, достаточно дам, которые смогли отвлечь его от вас, Екатерина Николаевна. Уж вы простите меня за прямолинейность, но ведь трудно было не заметить, сколь хитро вы пытались его увлечь.

Мои щеки запылали.

– Если вы приехали сюда, чтобы оскорблять меня, то вы сказали уже довольно, чтобы я могла указать вам на дверь.

– Ну-ну, голубушка, стоит ли так горячиться? – примирительно улыбнулась Евгения Васильевна. – Мы же заботимся не токмо о своих, но и о ваших интересах. Ведь каково вам тут на отшибе-то? Небось, страшновато? Из всех мужиков у вас один только старый кучер. А ну-как опять кто-нибудь напасть вздумает?

Она посмотрела на меня так выразительно, что трудно было ошибиться в ее намеке.

– Вы что, угрожаете мне? – я задохнулась от возмущения.

– Ну, что вы, Екатерина Николаевна, как вы могли такое подумать? И в мыслях не было. Но ведь как ночи темные начнутся, вам поостеречься не помешает. Тут на сколько верст только лес кругом. Помощи-то не дозоветесь.

Я поднялась, и они тоже вынуждены были это сделать. Скупо кивнули и удалились. Вскоре их экипаж проехал под окнами и покатился в сторону ворот.

А я всё не могла прийти в себя. Так и стояла, держась за спинку кресла.

– А может, и в самом деле нам отсюда уехать? – раздался вдруг от порога голос Алябьевой.

– Значит, вы всё слышали? – не оборачиваясь, спросила я.

– Не всё, но слышала достаточно, чтобы понять, что госпожа Дубинина не шутила. Ведь может, и Стрельников-то этот не только по своему разумению сюда того человека послал, а по чьему-то наущению. А если так, то это не пустые угрозы. И я не за себя боюсь – за вас с девочками. Плетью обуха не перешибешь, Катенька!

От этого ласкового «Катенька» у меня на глаза навернулись слёзы. Она впервые назвала меня так. И от этого ситуация показалась мне еще горше.

Глава 58. Особняк

Лето перевалило за половину, и ночи становились всё темней. И по ночам, когда в трубах завывал ветер, я и впрямь испытывала страх. Убеждала себя, что в этом и был расчет Дубининой. Она хотела нас запугать. И что не нужно обращать внимания на то, что она сказала.

Но стоило только ветке ударить по оконному стеклу, как я вздрагивала. А ведь в соседних комнатах спали Татьяна и Варя, и проявляя упрямство, я подвергала опасности и их. И я видела, что Алябьева тоже не спала по ночам – она выходила к завтраку бледная, с темными кругами под глазами.

Да и Меркулов никаких вестей о себе не подавал. Так что наверняка в этом Дубинина оказалась права – в Петербурге у него была другая женщина, которая была ему ближе и дороже, чем я. Да мне и не в чем было его упрекнуть. Он, даже если и заметил мой к нему интерес, не оказался настолько жесток, чтобы им воспользоваться.

Как там у Пушкина:

Вы были правы предо мной,

Я благодарна всей душой.

А последней каплей стало то, что жестянщик, с которым мы так хорошо работали над украшениями для волос, отказал мне в дальнейшем сотрудничестве. Я не сомневалась, что к этому тоже приложил руку кто-то из Дубининых. Иначе с чего бы мастеровому человеку отказываться от хорошего заработка?

И после нескольких недель такой внутренней борьбы мы с Юлией Францевной всё-таки пришли к решению продать особняк Дубининым. Если бы у нас было достаточно средств, то можно было бы уехать из Онеги на время, не заключая эту сделку. Но на то, чтобы обосноваться в другом городе – будь то Архангельск или Москва – требовались средства, и немалые.

Вот только ехать с немалыми деньгами в губернию по пустынной дороге я побоялась. В итоге сговорились мы с Дубиниными, что договор продажи дома мы заключим в самом Архангельске. И сейчас мы как раз собирались в дорогу.

Поскольку дом был еще не продан, мы имели право забрать отсюда то, что пожелали бы. Но много ли увезешь на почтовой карете? И мы пытались запихнуть в саквояжи и дорожный сундук хотя бы то, что было особенно дорого нам.

Юлия Францевна сняла со стены портрет дочери и, вынув его из рамы, запаковывала его, украдкой вытирая слёзы. Ходили с хмурыми лицами и Таня с Варей.

А слуги и вовсе ревели, не таясь. Перед ними мне было особенно стыдно. Я дала им столько денег, сколько смогла выделить из своего скромного бюджета. Но насколько им хватит этого? Смогут ли они найти работу потом?

Наконец, вещи были собраны, а у крыльца уже стояла почтовая карета. Дубинины не постеснялись приехать сюда прямо с утра – наверно, боялись, что мы перед отъездом решим тут что-то попортить. И теперь они сидели в гостиной с видом победителей. И громко обсуждали те переделки, которые велят тут произвести, как только договор будет подписан.

Сундук погрузили в карету, туда же были снесены все саквояжи и шляпные коробки. Мы вышли на крыльцо. Слёзы застилали глаза так, что я почти ничего не видела. Погладила по голове Глашу Меньшую, обняла Глашу Большую.

– Катенька, ты погляди-ка! – вдруг тронула меня за руку Алябьева.

Я шмыгнула носом, вытерла слёзы, подняла голову. И ахнула – неподалеку от крыльца стояла целая толпа народа. Не сразу, но я разглядела среди находившихся там людей Глашину маму, Ефима Ильича Коковина, Прокопия Емцова и еще нескольких жемчуголовов и их жен и детей. Они пришли сюда за несколько верст со всех окрестных деревень

И это скупое, вот так вот, безмолвно высказанное «спасибо» тронуло меня до глубины души. И я снова расплакалась.

А потом мы услышали ржание лошадей, и прежде, чем я успела понять, откуда оно доносилось, из-за поворота на идущую ко крыльцу дорогу выехал экипаж, который невозможно было не узнать. Это был дормез, запряженный четверкой серых в яблоках коней.

Толпа расступилась, и когда из экипажа выскочил его сиятельство, я застыла, боясь поверить в то, что он действительно вернулся.

Я напряженно вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, как друг он приехал или как враг. Теперь я уже не доверяла никому.

А он, посмотрев сначала на нас у почтовой кареты, на крестьян, а потом и на по-хозяйски стоявших на крыльце Дубининых, громко спросил:

– Могу ли я узнать, что здесь происходит?

Я от волнения не смогла произнести ни слова. А вот Евгения Васильевна торопливо принялась объяснять.

– Как мы рады видеть вас, ваше сиятельство! Что же вы не сообщили нам о своем приезде? А Екатерина Николаевна с семейством в Архангельск уезжают. Она, знаете ли, решила, что ей в Онеге скучно и холодно. Да и что, в самом деле, молодой даме делать в такой глуши? Так что дом свой она нам продать изволит.

– Дом продать? – переспросил он.

И на его красивом лице отразилось столь явственное удивление, что я поняла – он ничего не знал о действиях Дубининых. И мне сразу стало легче дышать.

– А с чего бы Екатерине Николаевне продавать дом именно сейчас, когда я привез из столицы документы, что договор аренды земли теперь уже заключен на ее имя?

Я совсем по-детски шмыгнула носом. Это было неприлично для благородной дамы, но мне почему-то совсем не было за это стыдно. Я прислонилась к плечу Алябьевой, потому что боялась упасть.

– Вот оно как? – растерялся Дубинин. – Ну, что же, стало быть, сделка отменяется. И мы, пожалуй, домой поедем. Будем рады видеть вас, Илья Александрович, у себя! Ежели возражать не станете, так на следующей неделе мы по случаю вашего возвращения устроим приём.

– Боюсь, Зиновий Петрович, на следующей неделе вам будет не до того, – усмехнулся Меркулов, – ибо вам нужно будет передавать дела новому градоначальнику. Я вот только-только привез его из Архангельска. Но покидать Онегу вам не дозволено до завершения проверки всех финансовых отчетов, к которым у губернских ревизоров есть множество вопросов.

Дубинин спал с лица, и мне показалось, что его вот-вот хватит удар. Но нет, он смог забраться в свой экипаж. За ним последовали и его супруга с дочерью. И если Евгения Васильевна еще, хоть и с трудом, но пыталась держать марку, то Анастасия плакала навзрыд.

Они уехали, и довольные крестьяне, поклонившись нам с графом, тоже стали расходиться по домам. Мы отпустили почтовую карету, и обе Глафиры и Степан принялись таскать саквояжи обратно в дом.

– Не откажетесь прогуляться со мной до реки, Екатерина Николаевна? – улыбаясь, спросил Меркулов. – Говорят, с берега тут открываются чудесные виды.

Я не отказалась. Но вместо того, чтобы идти напрямую, мимо окон особняка, мы пошли по лесной тропинке, и когда уже из дома никто бы не смог увидеть нас, его сиятельство коснулся моей руки.

Мы остановились и теперь стояли друг против друга, наслаждаясь этим мгновением. По крайней мере, им наслаждалась я. Но была уверена, что и Меркулов тоже.

– Екатерина Николаевна… Катя, сделаете ли вы меня счастливейшим человеком на свете, согласившись выйти за меня замуж?

Я сглотнула подступивший к горлу ком и кивнула. Слов не было. Было только огромное, всепоглощающее счастье.

А потом мы целовались в тени раскидистой березы – долго и жадно. А когда мы продолжили путь, его сиятельство сказал:

– Прости, что сделал предложение не по правилам, без кольца, – он перешел на «ты», и это показалось мне совершенно естественным. – Я привез его из Петербурга, но когда услышал про то, что ты продаешь дом Дубининым, то так заторопился сюда приехать, что забыл его в Онеге.

Я взмахнула рукой. Ничего! Но не удержалась от вопроса:

– Почему ты так долго не приезжал?

– Дел оказалось очень много. Сначала с закупкой продовольствия в обоз для монастыря. Потом земельный вопрос, который оказалось решить не так просто. Но каждый день я думал о тебе!

– Но ты мог хотя бы написать! – воскликнула я.

Обида всё-таки прорвалась сейчас в моих словах. А на лице графа снова отразилось удивление.

– Но я писал! Много раз! И не понимал, почему ты мне не отвечала!

Ох, а ведь я должна была подумать об этом! Что Дубинин, пользуясь своей властью, не погнушается перехватить корреспонденцию Ильи Александровича. Для градоначальника сделать это было не так уж и сложно. Почтмейстер ему в этом бы не отказал.

Объяснять это Меркулову не потребовалось. Он понял всё сам и только крепче сжал мою руку.

Мы уже стояли на высоком берегу реки. И виды отсюда открывались действительно превосходные.