Текст книги "Южный узел"

Автор книги: Ольга Елисеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Джеймс быстро глянул на говорившего.

– Вы думаете: имел место сговор офицеров с матросами? – уточнил Джеймс.

– Думаю, да, – кивнул Стогов. – Не понимаю только, почему они решили вернуться? Уповают на милосердие государя?

* * *

Шлюп «Диана», на котором император поспешно отбыл от Варны, чтобы не долее как за день достичь Одессы, входил в гавань уже после заката. Вода была, как стекло, даже без ряби. Ветер затих, и нос беззвучно разламывал зеленоватый студень за бортом, наводя на него слабые бугорки волн, которые тут же гасли, не успев толком удалиться от корабля.

Его величество молча стоял на палубе, положив руки на бортик, для чего ему при высоком росте приходилось заметно нагибаться. Громада берега надвигалась, чернее с каждой секундой. Только на гребне горы виднелась колоннада дворца наместника, издали напоминая руины античного храма.

Спустили шлюпку. Матросы налегли на вёсла и минут через десять пришвартовались в совершенно пустом порту.

– Заходи, бери что хочешь, – буркнул Никс, которому не нравилось отсутствие часовых на пристани. Ну хоть бы инвалид какой подбежал!

Уже стояла ночь. Их никто не окликнул. Вдвоём император и Бенкендорф шли по тёмным, абсолютно пустым улицам. Ни извозчика. Ни полицейского. Город спал.

Горели фонари правой стороны. И те через один. Впрочем, света хватало. Но безлюдная мостовая самого торгового города империи производила впечатление чего-то нереального. Государь спешил, вскидывая плечи и стараясь шагать как можно шире. Александр Христофорович держал руку на эфесе сабли. Он давно уже понял, что охранять Никса не имеет смысла. Нужно просто следовать за ним, не отставая, и если придётся ввязаться в драку, то не сплоховать.

Наверное, воры были, но, приглядевшись из подворотни к двум воинственным фигурам, почли за благо не вылезать. В России не принято публиковать уголовную хронику, но от Воронцова Шурка знал, что Одесса – город лихой. За время осады Варны случилось два убийства и несколько ограблений.

Пешком государь дошёл до дворца, где жила императрица со старшей дочерью Мари и небольшой свитой. Никс был угрюм, всю дорогу молчал, а когда разжимал губы, цедил, что его выжили с осады, что он никому не нужен и всем в тягость.

– Твой Воронцов сам всё знает.

Александр Христофорович только кусал губу: уехали дня на два. Беда! Пожар! Всё рухнет без царского пригляда!

– Ваше величество, – наконец осмелился он. – Ну что там случится?

Спрашивать об этом не стоило.

– А «Рафаил»? – взвился Никс, будто генерал лично сдал бриг туркам. – Да надо мной вся Европа будет смеяться! Уже смеётся!

Молодой ещё. Ну, сдали. Ну, туркам. Горько, но перетерпим.

– В Англии уже во всех газетах пишут, – пожаловался государь, – что русские моряки спустили флаг перед турками.

В Англии и не то пишут. Бенкендорф вспомнил, как Воронцов по секрету показал ему британскую карикатуру. Там особенно зло нападали на Россию. И особенно яростно защищали Порту. Пока государя рисовали верхом на двуглавом орле, орущем обоими клювами: «War! War!» – ещё ничего. Но тут появился бильярдный стол, вокруг которого сгрудились все монархи Европы. С одной стороны молодой русский царь с киём забивал шары в лузы. С другой… никого не было. Сбоку в ужасе прыгал султан в шароварах и феске и рвал на себе волосы. А напротив с флегматичной улыбкой сидел премьер-министр герцог Веллингтон и опирался на кий.

Любому, кто смотрел картинку, становилось ясно, что мы играем не с турками.

– Ты только государю не показывай, – попросил Воронцов.

Но тот и сам всё знал. А случай с «Рафаилом» окончательно растерзал сердце. Бесполезно и говорить, и ободрять. Единственный, кто утешит, – в высшей степени сухопутная и невоинственная Шарлотта. Муж явится хмурый, злой, готовый кобениться по любому поводу, а ему так обрадуются, что хоть святых заноси! Станут ластиться то с одного, то с другого бока, и через полчаса помину не будет ни о «Рафаиле», ни о попранной «морской чести».

А он, Бенкендорф, устал. Ей-богу, устал. И от царских капризов тоже. Спутники простились на ступенях дворца. Никс продолжал не пойми на кого дуться. Вдруг в окне второго этажа мелькнул огонёк, послышались голоса, и в самой глубине дома Мари пронзительно завопила:

– Папа!!!

Бенкендорф отошёл на несколько шагов и обернулся. Его величество, стоя под фонарём, поспешно расстёгивал мундир и по одной вытаскивал спрятанные помятые палки с поникшими бутонами – вёз от Варны, здесь таких нет.

* * *

Алексей Самойлович Грейг был добрый, расторопный служака, и в мирные дни его можно было принять за хорошего хозяина большущей усадьбы – корабли в Николаеве строились, город процветал, моряки уплетали макароны с мясом, лес по Днепру поставлялся бесперебойно, паровые машины для кренгования судов на верфях внедрялись, хотя бы из любопытства: как пойдёт? Шло не худо. Император остался в полном восхищении. Адмирал сросся с Николаевом, как подводное чудовище срастается с рифом, на котором сидит.

Однако тот, кто ближе знал холодноватого, лишённого внешней бури чувств Грейга, догадывался, что за честолюбивая, авантюрная натура таится под его белым мундиром. Он мечтал о такой громокипящей славе, которая затмила бы не только имя его отца, знаменитого екатерининского флотоводца, но и самого Ушакова, Нельсона, Джонса и Дрейка, вместе взятых.

Случай представился. И что же? Турки ускользали, не желая вступать в битву.

– Вы же сами видите, друг мой, – говорил Алексей Самойлович молодому соотечественнику, – наши противники не желают схватки на море. Мы господствуем полностью. Если бы проливы были закрыты для иностранных военных судов так же, как они закрыты для наших торговых, не вставал бы вопрос: кто в доме хозяин?

Джеймс Александер устраивался в кресле и вытягивал ноги на подставленный низкий табурет. Капитанская каюта на «Париже» была просторной и отделанной с тем тонким вкусом, который отличал императорские суда. Морёный дуб, бронза и даже стеклянные колпаки на приделанных к стенам светильниках. Еду неизменно подавали на серебре – фарфор при качке бился.

– Если у вас все корабли такие…

– Не обольщайтесь, это флагман. Здесь квартирует император. И если сам он готов похлебать из деревянной миски, то для своей дражайшей половины закажет райскую птичку на китайской тарелочке.

Оба англичанина засмеялись. Александер всеми силами уходил от политических разговоров. Грейг же, напротив, старался выведать побольше, ибо подозревал, что наблюдатель что-нибудь да знает о намерениях своего кабинета.

– Государь неоднократно говорил, что мы не намерены ронять Турцию. Вообразите, что за великое переселение народов начнётся на наших южных границах, если Константинополь падёт. Нам просто не прокормить столько беженцев!

Джеймс кивал. Вообще-то он, в отличие от начальников в Лондоне, хорошо понимал, что русским вовсе нет выгоды в крушении Порты. И куда потом всё это девать? Брать заботы по управлению чужими землями на себя? Своих дел мало?

– Но, если война пойдёт успешно, вы попросите, по крайней мере, Молдавию и Валахию?

Грейг пожимал плечами.

– Не факт. Свободный проход через проливы. Более государю ничего не надо.

Александер делал недоверчивое лицо.

– Вот уже сто лет как русские притворяются крайне миролюбивыми и отгрызают у турок по куску земли.

– Назовите хоть одну войну, которую мы начали первыми.

– Эта.

– После Наварина странно такое слышать.

Они никогда не могли прийти к согласию в делах политических. Тем большее взаимопонимание царило между ними во всём остальном. Грейг учился в Англии, ходил на Английских военных судах и знал, как держать себя с сухопутным капитаном, – оксюморон какой-то, взаимоисключающие вещи! Ему поручили приглядывать за «шпионом». И, конечно, оба об этом знали. Поэтому, входя в свою каюту и обнаруживая вдруг на столе непонятно зачем оставленный список кораблей севастопольской эскадры с указанием числа пушек, Александер только посмеивался над нехитрыми уловками русских.

Он и сам был, как тут говорят, не лыком шит: сразу же срисовывал как бы невзначай брошенные документы. Пусть думают, будто шпион поймался на крючок. А тем временем считал и записывал. Его интересовали глубина бухт, количество судов и реальное размещение пушек, частота прохождения через доки, оснастка, обучение матросов, их рацион и внешний вид.

Однажды Джеймс набился вместе со всеми в баню и пришёл не весьма довольный.

– Я видел сухопутных солдат купающимися, – сказал он адмиралу. – Русские простолюдины низкорослы и щуплы по сравнению с нашими бравыми парнями. А моряки, я смотрю, дело другое.

Грейг довольно заухмылялся.

– Крестьяне едят мясо только по праздникам. Я ввёл на флоте ежедневный мясной рацион. Вот и вся хитрость. А что до сухопутных, то они и лошадь на горбу поднимут. Здешние поселяне упорны и привычны к тяжёлой работе. Смогут наши по двадцать часов в день рыть траншеи? А эти роют. Едят сухари с солью и нахваливают.

– Вы хотите меня запугать?

– Я хочу сказать, что у всего свои преимущества. Чего бы я достиг в британском флоте? Максимум капитанского чина. Адмиралтейство? Не смешите. Как тут говорят: со свиным рылом в калашный ряд. И не потому что я плох. Напротив, очень хорош. – Спорить не приходилось. Грейг знал себе цену. Но дома таких, как он… – Я хорош, – уверенно повторил адмирал. – Однако только здесь могу это показать.

Ещё больше Джеймс был обескуражен, когда корвет «Поспешный» доставил на флагман капитана «Рафаила» и побывавших в плену офицеров. Стройников выглядел красивым, печальным и довольно мужественным на вид человеком. Он держался просто и в каждом движении обнаруживал полное понимание своей участи. Его называли предателем. Он не оправдывался.

– Ваше счастье, – сказал ему адмирал, – что я не хочу вашей встречи с государем. Отправитесь прямо в Севастополь, где назначен суд. Хотя, по мне, – Грейг помедлил, – незачем и огород городить. Сгодится любая рея.

Стройников промолчал. Не найдя в себе твёрдости в критический момент, он проявлял её сейчас, ежеминутно наказываемый нескрываемым презрением товарищей.

– Не дай вам Бог, – тихо произнёс несчастный, – когда-нибудь встать перед подобным выбором. А государь… и он человек. Не дай и ему Бог.

Алексея Самойловича чуть удар не хватил от подобной наглости.

– Ещё ораторствует! Увести! – взвыл адмирал. – Русский моряк! На Чёрном море! Спустил флаг! Перед турками!

Александер метнул на Грейга быстрый взгляд и по выражению лица командующего понял: тот просто не принимает случившегося. Всей своей деревянной внешностью. Всеми кишками. Всем нутром. Быстро же они завели традиции!

* * *

На следующий день Александр Христофорович посетил императорскую семью за завтраком. В саду, где было больше деревьев, чем тени, Шарлотта разливала чай и щебетала соловьём. Было видно, что для неё всё состоялось. Его величество сидел за столом в белой рубашке, вольно расстёгнутой на вороте, отражался в медном самоваре и источал благоволение. Откуда что взялось? Куда что девалось?

– Я принял решение, – сказал он. – Насчёт негодяев с «Рафаила».

Бенкендорф испугался за императрицу: услышит о казни, начнётся припадок. Ну, можно ли так рисковать?

– Их помилуют, – сообщил Никс, выхватив из конфитюра вишенку на длинной ветке. – Разжалуют в матросы и только.

Тут уж Александр Христофорович не мог быть доволен. Подобная мягкость в наказании дурно скажется на остальных экипажах.

– Если матросы увидят, что за сдачу корабля ничего не будет, – осторожно начал он, – чем мы гарантированы от бунтов?

– Есть одно уточнение, – император выплюнул косточку в кулак и примерился, в какое бы дерево её влепить. – Именным указом я запрещу всей команде вступать в брак и иметь законных детей. Незачем плодить предателей.

Так умел только он.

Ангелу бы подобное даже в голову не пришло. Но Никс искренне был уверен, что единственным счастьем на земле является семья. Он сузил для команды «Рафаила» родину до дома и отнял малое у тех, кто отказался от большого.

– Вы находите это слишком?

* * *

С самого начала похода в императорской семье царил подозрительный мир. Возможно, государь и увёз жену из столицы, чтобы спокойно, не на виду, разобраться с наболевшим?

Решение было прямым следствием придирчивого знакомства с особой коллекцией Эрмитажа.

– Будет хорошо, если хотя бы часть конвертов запечатают, – сказал Никс директору Академии художеств. – Я позволяю ученикам и пансионерам знакомиться с работами великих мастеров. Рубенса не упрячешь. Но признать сие особым видом искусства… Считайте меня диким, отсталым, старомодным…

Он не стал ни договаривать, ни додумывать. Зато вечером на малом выходе, где не присутствовала императрица, государь оглядел зал, точно пересчитал дам по головам, и остановился на медных кудрях графини Закревской.

Все опешили, когда бесстыдная Аграфена пошла вперёд на довольно-таки деловитый щелчок царских пальцев. Бенкендорф, тот просто готов был сесть мимо дивана. А они… с ног сбились. Министр двора укатал Урусову. Орлов, как коршун, пал на Влодек. Даже Чернышёв, которому сроду ничего не говорили, подчинившись общему ажиотажу, спикировал на Строганову, но тут же отлетел – язвительная, кусачая особа.

И вот Аграфена, о которой никто ни сном ни духом, идёт по паркету прямо к государю. Тот берёт её за кончики пальцев и, нимало не смущаясь, уводит во внутренние покои.

Дерзость позволяла Закревской сохранять лицо и ничему не удивляться. Но приглашение было неожиданностью, и сию секунду она думала только о том, что, надевая туфельку, почувствовала характерный обрыв нити на большом пальце. Но махнула рукой. Кто под платьем видит? Однако показаться перед императором со спущенной петлёй на шёлковом чулке – такого унижения графиня не пережила бы: «Завтра же приму яд!»

Никс провёл менаду в дальние комнаты за Эрмитажной галереей. Когда-то у бабушки был здесь будуар, и мебель оставалась ещё старомодной – громоздкой, раззолочённой, гнутой и далёкой от элегантности.

– Сударыня, – император хмуро глядел на гостью. – До меня дошли слухи, что вы отличаетесь непохвальным поведением.

Аграфена вскинула гордую, увенчанную жемчужными нитями голову.

– Это так. – Она не собиралась смущаться и с неподдельным интересом смотрела на мужчину, который был одного роста с ней.

– Прошу вас взглянуть, – Никс указал на малахитовый стол, где лежала пачка шёлковых китайских акварелей. – Это вымысел художника или подобное возможно?

Аграфену чуть смешил его серьёзный тон. Но она повиновалась. Пухлая белая ручка перевернула несколько картинок.

– Вряд ли понадобится столько цветов и раскиданной материи. В остальном довольно правдоподобно. – Она кинула выразительный взгляд на диван. Наудачу, довольно большой. Старушка Екатерина знала толк в мебели.

– Достаточно одного урока?

– Как пойдёт.

Пошло, как в манеже. Аграфена чувствовала себя лошадью. С ней обращались очень осторожно. Ни грубого слова. Ни понукания. В какой-то момент графиня до обидного ясно поняла: она сама не нужна. Нужно её «непохвальное поведение». Захотелось расплакаться. Любовник и был, и не был с ней.

– Сказать вам правду?

Никс уже застёгивал рубашку.

– Такого плохого вечера у меня не случалось…

Императору стало стыдно.

– Я не доставил вам удовольствия?

– Вы не могли его доставить, – с обидой бросила Аграфена. – Вы любите другую. И ради неё старались.

Государь растерялся. Разве так заметно? К счастью, Аграфена не умела сердиться.

– Всё будет хорошо, – сказала она, беря минутного любовника за руку. – Я впервые вижу, чтобы муж изменил жене, чтобы не изменять.

Никс был изумлён её пониманием.

– А вы графиня… почему так поступаете? – не без запинки спросил он. – Неужели трудно быть рядом с одним человеком?

Аграфене захотелось сказать что-то дерзкое, злое, она задрала голову и… заревела в три ручья, как плакала лет в пять, когда её фарфоровой кукле дворовые мальчишки расколотили голову. Что говорить? Что они с Арсением много лет не знают, как избыть его контузии?

Никс погладил её рыжие волосы. Они оказались не жёсткими, не проволочными.

– Вы можете просить сейчас, что пожелаете.

– Мне ничего не надо, – всхлипнула Аграфена. – Я богата и знатна. Разве вы не знаете? К тому же я красавица. Кто бы не пожелал поменяться?

Даже император не в силах был ничего поправить.

– Обещайте вот что, – графиня вытерла слёзы. – В трудный момент вы исполните одну мою просьбу.

Он кивнул.

На следующий день государь исповедался и объявил о желании взять супругу в поход, что прищемило многие языки.

* * *

Оставалось донести с таким трудом полученные знания до жены. Это не было ни просто, ни разумно. Английский эскулап строго-настрого запрещал мужьям расширять любовные горизонты благоверных. «Многие супруги полагают, что, если они научат женщин большему, чем просто исполнять свой долг, они выиграют в удовольствии, – читал государь в дороге. – Этот взгляд неверен по существу. Что бы ни лежало в его основе: снисходительность или ленивое попустительство, муж будет наказан. Получив излишние сведения и испытав несвойственное ей наслаждение, женщина поспешит опробовать новое мастерство с иным мужчиной, полагая, что он откроет ей дверь к ещё более острому удовольствию».

Всюду клин.

В Витебске к коляске государя присоединился инспектировавший тамошнюю крепость Бенкендорф. По степи они ехали вместе, что немало располагает к откровенности.

– А вы, женившись на вдове, не опасались её… неудержимости?

«Это так называется?»

– Нет.

– А пишут, что жёны… – Тут государь прочёл пассаж из замусоленной книжки.

Невежливо смеяться. Но хочется. Шурка сделал вид, что сморкается. Закрылся платком, но не выдержал и заржал.

Император обиделся.

– Серьёзный врач. С большой практикой.

«Ну, мою практику…»

– А какова его специальность? – вслух спросил генерал. – В смысле, есть же у врачей своё деление? Как у нас, минёры – одно, кавалерия – другое.

– Акушер, – сквозь зубы процедил Никс. Он бы и сам посмеялся. Только не до смеха.

Бенкендорф сдунул с рукава белую пушинку ковыля.

– Если бы пациентки почтенного доктора слушались его советов, ему бы не у кого стало роды принимать.

В душе Никс был согласен. Очень даже. Самому британец надоел хуже некуда: «Семейную политику попустительства мы назовём слабоумием».

«Да, я слабоумный!» Государь размахнулся и выкинул книжку в придорожную траву. Шурка с облегчением вздохнул. Положа руку на сердце, он не желал Никсу той опытности, какая отягчала его самого. Всё имеет оборотную сторону. Как бы ни была любезна Лизавета Андревна, а дважды в месяц генерал посещал даму на бульваре, чьё имя забывал сразу по выходе и вспоминал только в минуту надобности, взглянув на карточку. Зачем? Так уж. С женой нужно думать и об её удовольствиях. А удовольствие продажной красавицы – в положенных на стол деньгах. Дальше можно беспокоиться только о себе.

Словом, лучше не начинать.

Уже в Одессе, где Александра Фёдоровна жила то в городском доме Воронцовых, то на даче Рено, его величество навестил жену. После боёв под Анапой он приехал к ней на хутор. Свита располагалась по соседним домикам. Мари гуляла с придворными дамами на морском побережье. Никого. Самое время. Никс собрался с духом, вцепился в папку гравюр Дюрера, которые специально для этой цели возил с собой, и вступил в светлую спальню.

Визг радости. Приехал! Приехал! Как сейчас Мари взовьётся!

Подождём с Мари.

– Дорогая, – сказал он со всей возможной строгостью в голосе. – Я прошу тебя посмотреть эти изображения. Их делал твой соотечественник Дюрер, что должно придать тебе духа.

Шарлотта моргала, ничего не понимая.

– Предупреждаю, что они могут скандализировать тебя. Но, – Никс не справился с ролью сурового наставника и заговорил умоляюще. – Для нас есть спасение. Мы можем быть вместе. Если только ты…

– Мы вместе, – она храбро взяла папку и бухнула её на стол с силой, которая символизировала решимость.

Чтобы не смущать жену, император вышел. Сидел на летней открытой веранде на плетёном диванчике и нервно крутил расстёгнутые пуговицы на лацканах мундира. Он ожидал чего угодно: крика, обвинений в низких грехах, плача и отказа от всего. Какое-то время за дверью было тихо. Даже слышно, как в абсолютном безмолвии переворачиваются плотные листы старинной жёлтой бумаги. Вдруг раздался звук падающего стула. А за ним… неясно: мешок, что ли, свалился?

Никс распахнул дверь. Перед столом с раскрытой папкой лежала Шарлотта, разметав по полу белое утреннее платье. Она была в обмороке и, когда нюхательная соль подействовала, воззрилась на мужа страдающими глазами.

– Милый, – прошептала молодая женщина, – неужели ты мог сомневаться во мне? Я сделаю для тебя всё, что угодно. Только не заставляй меня больше это смотреть.

Если бы Дюрер не был Дюрером, его бы сожгли в тот же вечер.