Текст книги "Небесная лагуна (СИ)"

Автор книги: Олег Князев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Моя обитель!

Есения кивнула в ответ. Человек улыбнулся печально.

– Кто ты? И что это за остров?

– Мне память вверено хранить.

За годом год, за веком век.

И остров этот землёю памяти зовётся.

Здесь всё, что помнится и снится.

А я... я клерк или... секретарь,

А может просто собиратель.

Вы так меня и называйте.

Земное имя я утратил.

Путники вошли в некое подобие ворот. От старости и ветхости камни, составляющие арку ворот, казалось, были готовы вот-вот рухнуть вниз. Корсаков не без опаски прошёл под ними. Но то, что он увидел за воротами, было ещё хуже. Вся местность вокруг больше напоминала свалку. Высоченные и бессмысленные нагромождения разных вещей. Здесь было всё. От плюшевого мишки до целого автомобиля, от запылённого ветхого ватного одеяла, до золотого "Оскара".

Собиратель вёл их меж этих нелепых куч. То и дело с вершины какого-нибудь "айсберга" скатывалась вещица. Потёртый кошелёк или покрытый царапинами резиновый мячик. Собиратель поднимал беглеца и возвращал его к конкретной куче, никогда не путая и не высказывая при этом ни неудовольствия, ни интереса. Было понятно, что занимается он этим многие годы, а может быть века.

– Что это? – спросил Корсаков. – Что это за хлам?

– Здесь всё, что в вашей памяти.

Всё то, что помните, что чтите.

Любимый мяч и кошелёк,

Автомобиль, в котором ехал на свиданье.

Кроме того, все песни, звуки и слова,

Что в памяти как штопор открывают

Бутыль заплесневелую былого.

Собиратель остановился возле одной кучи, разглядывая её содержимое.

– Немыслимо, как много здесь скопилось.

Я сам не в силах подсчитать.

И смысла в этом нет.

Я иногда, когда уж больше места нет

Гружу в повозку часть и в море. – Собиратель усмехнулся.

Иначе здесь и не пройти.

Нет кары большей, чем печаль.

Позвольте ж мне задать вопрос и вам!

Что души ваши завело сюда?

Чем вы насытиться явились или вспомнить?

Коли вы с целью здесь, быстрее мы найдём

Среди всего, что нужно вам.

Корсаков переглянулись с Есенией. Корсаков пожал плечами. Собиратель, увидев их реакцию, угрюмо сдвинул брови.

– Вот так всегда!

Приходят, до конца не понимая,

Зачем. И ищут в этих дебрях неизвестность.

Хоть что-то, что притягивало б глаз.

Собиратель недовольно скривился. Корсаков виновато вздохнул и отвел глаза, и в тоже время что-то его заставило вздрогнуть. Это что-то было игрушечным экскаватором. Не простым пластмассовым, а сооруженным из конструктора, из набора алюминиевых пластинок с дырочками, с ковшом, с тянущимися тонкими ниточками от ковша к чуть покривлённой кабинке. Внутри этой кабинки широко расставив ножки, сидел маленький медвежонок. У Корсакова подкатил комок к горлу. Он медленно подошёл к куче и опустился на корточки перед экскаватором.

Это был он. Тот самый, его экскаватор, который давно-давно он соорудил сам вместе с няней. Корсаков взял его в руки. Экскаватор был чуть запылён, крепления болтов немного ослабли, но игрушка всё же была в полном порядке.

– Это он! Это мой экскаватор. Я сам его сделал, а няня привязала эти нитки, и я дёргал их, и ковш поднимался и опускался как настоящий.

Корсаков умилённо улыбался и поглаживал игрушку, стирая пыль. И вот металл блеснул на солнце, и отблеск этот разросся и затмил всё вокруг, а потом растаял. Корсаков стоял посреди своей комнаты в доме профессоров с экскаватором в руках, а рядом, буквально под ногами, на полу маленький мальчишка увлечённо скручивал пластинку с пластинкой маленьким болтиком и гаечкой.

Конечно, это и был сам Корсаков, только маленький. Маленький "Сенёк", как называла его мама. Большой Корсаков обошёл трудящегося над машиной ребёнка, разглядывая не только его, но и свою комнату. Всё было так знакомо и так по-родному, что у Корсакова на глаза навернулись слёзы. Детская кроватка с голубым с картинками покрывалом и такими же голубыми подушками, возвышающимися сверху. На кровати рассыпаны в полном беспорядке детали конструктора, а рядом коробка от него. Возле окна стол с тремя выдвижными ящиками. На столе лампа с зелёным абажуром. Книги стопочкой на полке на стене. Сказки. Тяжёлая штора с пухлыми кубышками по бокам. Шкаф. Сейчас Корсаков отметил, что комната немного маловата, однако тогда, в детстве, она казалась ему огромной.

Тут дверь открылась, и в комнату вошла няня. Корсаков даже вскрикнул. Няня умерла лет десять назад, а Корсаков ни разу так и не пришёл к ней на могилку.

Няня, совершенно не обратив внимания на большого Корсакова, наклонилась над малышом и с улыбкой стала наблюдать.

– Что это будет?

– Эскалатор! – гордо ответствовал ребёнок, а Корсаков вместе с ним одними губами прошептал "эскалатор", и уже громче добавил с улыбкой: "не эскалатор, а экскаватор".

– Не эскалатор, а экскаватор, – будто повторив его слова, сказала няня.

По щеке Корсакова скатилась слеза. Он плечом вытер её и отвернулся к окну. За окном был знакомый с детства пейзаж: площадка, качели, песочница, невдалеке на пригорке школа, за ней дома, дома, дома.

– Молодец, Сенёк! – услышал он позади себя и вновь вздрогнул.

Корсаков обернулся. Няни уже не было в комнате, зато была мама. Маленький Сеня гордо показывал своё творение – экскаватор. Мама гладила сына по голове и улыбалась. "Пойдём, покажем папе!" – прошептал Корсаков.

– Пойдём, покажем папе! – повторила слова Корсакова мама, подхватила Сеню за локоток и подтолкнула к дверям.

– Нет. Он занят! – обернулся ребёнок.

– Ничего мы его отвлечём, – взяв сына за плечи, ответила мама. И они вышли.

– Он был занят?

Этот голос вдруг вырвал Корсакова из детства и вернул обратно на остров памяти. Корсаков по-прежнему стоял перед кучей разных вещей, сжимая игрушечный экскаватор. А голос этот, конечно же, принадлежал Собирателю. Корсаков обернулся к нему.

– Да, он был занят. Он писал что-то. Но экскаватор посмотрел.

– И что сказал?

– Спросил, не хочу ли я стать инженером.

– А ты?

– Я ответил, что хочу, – сказал Корсаков и поставил игрушечную машину на то место, где она и стояла.

– А где Есения? – вдруг испугался он.

– Её воспоминания здесь тоже обитают.

Она средь них. Точнее в них.

– Но где?

– Воспоминания у каждого свои.

Ни мне и ни тебе их не понять и не увидеть.

– Ты не знаешь где она?

– Нет!

– Но...

– Но если что-то связывает вас,

Вещь или слово, может песня?

Хоть что-то, что вы пережили вместе,

Возможно, ты найдёшь её.

Мне ж это не под силу.

Пошла она туда.

Собиратель указал корявым пальцем меж груд воспоминаний. Корсаков тут же бросился по указанному направлению. Он бежал, глядя по сторонам, думая увидеть Есению где-нибудь с каким-нибудь мишкой в руках, но девушки нигде не было. Он остановился и обернулся. Перед ним стоял Собиратель.

– Так не найдёшь ты спутницу свою.

Бежать – пустое, нужное – искать!

Ищи, что связывает вас!

Не далеко. Я складываю так,

Что нужное всегда под боком.

Иди, смотри и чувствуй!

Корсаков понимающе кивнул и стал просто оглядываться по сторонам, в надежде что-то увидеть. Но что?

– Нас так мало связывает. Я не знаю.

– Ищи, что знаешь ты о ней!

– Что же я о ней знаю? – опустил в раздумье голову Корсаков, но вдруг встрепенулся. – Погоди-ка! Но ты знал, где я. Ты даже слышал разговор там в детской. Ты ведь спросил меня потом: "Он был занят?"

– Не в силах я за каждым уследить.

Твое воспоминанье было светлым.

Оно пришлось мне больше по душе,

И я увлёкся им, прости!

Корсаков кивнул и, отвернувшись, пошёл. Но ни на чём не останавливался его взгляд. Всё было незнакомо. И вот – букетик. Тот самый. С ним впервые он увидел Есению. Корсаков бросился к нему, схватил... букет рассыпался в прах. Да, это был тот самый букет. Но ничего не произошло. Лишь горстка песка осталась лежать у ног Корсакова.

– Это не то! Ищи другое!

– Но что? – Корсаков судорожно оглядывался по сторонам, и вдруг увидел картину. Картину художника Андрея – "Небесную лагуну". Лишь краешек торчал её из-под хлама. Но цвет... Корсаков тут же узнал её. Он осторожно подошёл и оглядел, будто боясь, что если он до неё дотронется, то и она подобно букетику рассыплется. На пыльной раме явно был виден след. Кто-то провел пальцами. Этот кто-то, конечно же, была Есения.

– Да, это то, что я о ней знаю, – прошептал Корсаков и прикоснулся к раме.

Тут же его будто бы накрыл туман, и из этого тумана соткался смутный образ мастерской художника Андрея. Постепенно некоторые предметы приобрели явные очертания, но некоторые так и остались мутными и размытыми. Среди явных оказалась и Есения. Она была такая же как всегда. Но другая, почти такая же, только нечёткая фигура сидела в кресле-качалке. И это тоже была Есения. Художник, вполне реальный, рисовал закат.

Корсаков подошёл к "явной" Есении и хотел её окликнуть, но тут та другая встала с кресла и подошла к Андрею.

– Сегодня моя жизнь закончилась, – сказала "смутная" Есения и прижалась щекой к плечу художника.

Корсаков остановился и решил просто-напросто подглядеть за чужими воспоминаниями.

– Ну, что ты! Ты совсем молодая, – усмехнулся Андрей и приобнял девушку, но тут же вновь принялся за работу.

"Смутная" Есения вздохнув, отошла к стене, где стояли рамы, и присела возле них, потом встала держа в руках одну из рам.

– Эта рама для этой картины?

– Да. Мне один друг её давно принёс, чтобы я для него пейзаж нарисовал.

– Ты подаришь ему эту картину?

– Возможно. Если она ещё получится.

– У тебя всё получается.

– Да! Особенно ты.

Художник обернулся к Есении и чмокнул её в щеку.

Корсаков почувствовал себя так, будто подглядывал в замочную скважину, потому, наконец, решился окликнуть Есению. И как только он позвал её, тут же всё вновь покрылось туманом. И когда туман рассеялся, Арсений оказался стоящим среди куч воспоминаний... один.

– Но почему! – воскликнул Корсаков. Он схватился вновь за раму картины, но ничего не происходило. Корсакова бросило в жар. С таким трудом он отыскал это воспоминание, которое связывало его с Есенией, и Есения была так рядом, и вот такой прокол.

– Ищи другое! – услышал он голос сзади. – Воспоминания влекут, и, увлекая, к другим воспоминаниям ведут.

Корсаков огляделся. Что ещё могло связывать его и Есению?

Чёрный предмет привлёк его внимание. Чуть поблескивающий ствол, кольцо с курком, барабан. Это был револьвер. На пыльной кромке его был виден свежий след. Корсаков лишь коснулся его.

Вновь всё окутал туман, а когда рассеялся, Корсаков оказался на незнакомой улице. Скудный фонарь освещал мокрый асфальт. На тротуаре стояла Есения. А невдалеке быстро шла "смутная" женская фигура. Тут два ярких пятна вылетели, заскрипели тормоза. Глухой удар. Женская фигура осталась лежать на асфальте и, все более набирая скорость, мимо проехала машина

– Есения! – позвал Корсаков стоящую на тротуаре девушку и ухватил её за рукав, боясь, как бы она вновь не оказалась в каком-нибудь другом воспоминании. Есения обернулась. Они встретились глазами. Тогда темная улица пропала, и они вновь оказались на острове памяти. Рядом стоял Собиратель.

– Это была я! – сказала Есения и уткнулась в плечо Корсакова. – Кто был в машине, ты видел?

– Нет! Свет фар ослепил меня.

– Это была машина Аниона. Но за рулём был не Антон?

– Я не знаю.

– А я верю! – убеждённо сказала девушка. – А ещё он найдёт кассету и всё сразу выяснится.

– Какую кассету?

– На кассете этой должна быть записана сцена убийства Сергея.

– Твоего мужа?

– Да!

– И где же эта кассета?

– Только Антон может найти её. И он найдёт её.

Корсаков замолчал и... ему было трудно это сказать, но необходимо.

– Он не найдёт кассету, потому что...

– Почему?

– Он... – Корсаков не мог сказать последнее слово. Оно никак не вылезало из горла.

– Нет! – Есения попятилась назад.

– Он мёртв! – наконец тихо выговорил Арсений.

Есения закрыла уши руками, зажмурила глаза и как полоумная замотала головой.

– Нет! Этого не может быть!

– К сожалению, это так! Я сам бы хотел, чтобы это было неправдой, но это так. Нам так и не удалось познакомиться. – Корсаков хотел было успокоить девушку, но она лишь отмахнулась от него, села на корточки и уставилась в одну точку не мигая.

– Зачем тебе с ним знакомиться?

– Разве ты не догадалась?

– О чём?

– Мы братья, родные братья, близнецы, мы похожи как две капли воды.

Есения уставилась на Корсакова.

– Вы совсем не похожи!

– У сходства разные обличья.

Есть сходство душ и сходство тел.

Вы братья, лица ваши схожи,

Но души разные, конечно, – вмешался в разговор Собиратель.

– Да, я поняла, – отозвалась Есения, – здесь только наши души.

Собиратель почтительно кивнул.

– Но если он мёртв, то это значит, что мы встретимся?

– Коль вы не встретились доныне,

Вам встретится пока что не дано.

Мешает что-то вашему свиданию.

Ищите в прошлом будущего нить!

Собиратель с этими словами поклонился и, повернувшись, пошёл прочь. Корсаков и Есения смотрели ему вслед. И пока Собиратель проходил меж груд осколков минулого, некоторые из них будто оживая, стали переливаться, сверкать и будто звать к себе.

Есения поднялась в полный рост и, посмотрев на Корсакова, указала рукой туда.

– Что это?

– Наверное, то, что позволит нам найти ответ!

– Отчего мы с Антоном не вместе...

– Отчего я с тобой...

И поняв это, Корсаков и Есения пошли по "следам" прошлого.

Мир вокруг будто раздвинулся, закружился, и в этом водовороте помчались одно за другим события.

Белые стены, люди в масках. Женщина кричащая, хватающая скрюченными пальцами белую материю. Крик ребёнка. Коричневый комочек в резиновых руках врача. Улыбка счастливой матери, но лишь на минуту. Снова муки.

"Мы её теряем!"

Скальпель ползёт по жёлтой коже от пупка вниз. Капля крови, расходящаяся плоть. "Нет пульса!" Резиновые руки внутри, они торопятся, они достают ещё один комочек, покрытый полупрозрачной плацентой. Отрезают пуповину. "Она мертва!" Наконец, крик ребёнка, и Корсакову кажется, что кричит он.

Другое видение...

Мужчина и женщина. Они улыбаются, склонившись над кроваткой. "Он такой хорошенький!" Удаляющийся крик ребёнка. И в ответ ему другой крик. Боль расставания. Акушерка уносит по гулкому коридору маленький свёрток. Навсегда!

Ещё одно видение...

Девочка с косичками сидит на заборе и кидает яблоками в мальчишек, которые играют в мяч. Погоня. Лестница, чердак. "Попалась!" Он хватает Есю за ногу. Он сверху. Девочка улыбается, и мальчик смотрит в глаза. Поцелуй.

Ветер времени...

Комната Сенечки. Няня сидит у кроватки, читает большую красивую книжку. "И я там был, мёд, пиво пил..." Сенечка на руках у отца. Взлетает вверх. Детский смех. Смех отца. Голос мамы: "Осторожнее!" Смех мамы. Море. Папа выходит из моря. Он в маске и со смешной трубкой. Нагибается к ребёнку и даёт раковину.

Снова вихрь несёт...

Свадьба. Есения в белом платье. Гости кричат: "Горько!" Улыбающийся жених с бутылкой шампанского. Свидетель – молодой Логинов целует взасос отбивающуюся свидетельницу. Это Марина. Лестница. Молодые бегут оглядываясь и смеясь. Улица. Ночь. Белая "Волга" с шариками. "Прошу!" Есения падает со смехом на сиденье. Дверь хлопает. На крыльце гости. Логинов, Марина. "А букет?" Через окно отъезжающей машины летит букетик, разваливаясь на лету, падает на асфальт.

Бездонная воронка...

Коридор университета. Студенты с конспектами, с книгами. На скамейках, на партах, на корточках. Дверь открывается. Молодой Лясин. "Сдал?" Кивает, снимает наушник с передатчиком, отдает молодому Корсакову. "Профессор лопух, приём!" Корсакову страшно. Он входит в аудиторию. Профессор вовсе не лопух. "Берите билет!" Корсаков садится подальше. В ушах голос Лясина: "Какой билет? Отправь записку через Аньку!" Профессор смотрит. Заметил? Корсаков выдёргивает из уха наушник. "Передай записку..." Корсаков вырубает приёмник. "Сам сдам!"

Воронка затягивает...

Кабинет. Кожаные кресла. Лысый человек за столом. Бумаги на столе. Перед столом Есения и Шамилов. А ещё Логинов и Марина. "Поздравляю!" Логинов жмёт руку Шамилову: "Теперь мы – фирма!" Шампанское. Есения улыбается, берёт бумагу и рассматривает договор. "Закрытое Акционерное общество "Ламанш"...основная деятельность – продажа легковых автомобилей... президент – Шамилов Сергей Юрьевич...".

Безудержное кружение...

Городской загс. Четыре человека. Корсаков, Оля, Аркаша и ...ещё одна девушка, кажется Ира, а может быть Наташа. "Ваша очередь" Вальс Мендельсона. "...Согласны ли вы..." Корсаков натягивает Оле медное колечко. Поцелуй.

Острые иглы вихря вонзаются в плоть...

Гостиничный номер. На столике бутылка Шампанского, два бокала пустые и коробка конфет открытая, но все конфеты на месте. Два тела сплетаются на белых простынях. Это Есения и Антон.

Ветер становится виден...

Редакция. Редактор Бражник за столом. "Ваш кабинет последний слева. Поздравляю! Работать у нас большая честь", секретарша улыбается: "Поздравляю!", все улыбаются: "Поздравляю!"

Ветер – раскалённая сталь...

Пустое фойе, пустая гулкая лестница, пустая приёмная, кабинет. За столом сидит человек, нелепо свесив на бок голову. На груди красное пятно. Есения входит и вскрикивает, зажимает рот рукой, съезжает по стенке вниз. Входит Логинов. Запыхался. "Всё-таки Антон его убил,... уходи...!" Пустая приёмная, пустая лестница, комната охраны. Телевизоры. На экране Антон с револьвером в руке. Есения достаёт кассету и бежит к выходу.

Сталь испаряется...

Чердак художника. Андрей рисует закат. Есения склонилась возле рам и прячет кассету в углубление в раме. Лёгкий щелчок. Тайник закрывается. "Ничего не получается. Она мёртвая!" Андрей кричит и бегает по комнате. Есения хватает его за руки. В руке у Андрея нож, художник бросается к картине, Есения закрывает картину собой. Андрей падает. У него начинается приступ эпилепсии. Пена изо рта. Несвязные звуки. Есения бросается к нему, потом за дверь, кричит: "Помогите!" Стучит в двери. Бежит по лестнице вниз. Улица. Ночь. Две фары летят навстречу. Удар и темнота.

Темнота.

28. Потеря памяти

Темнота расплывалась и таяла, как чернила в банке с водой. Причудливыми каракатицами распускала щупальца, и щупальца эти умирали. Из темноты возникли звуки. Сначала далёкие и глухие, эхом раскатывающиеся из уха в ухо.

– От-от-от-крой-крой-крой-те-те-те гла-гла-гла-за-за-за!

И ещё много других звуков, описать которые Корсаков и впоследствии бы не смог. Целый океан звуков плескался в его голове.

Вслед за звуками пришли и ощущения. Ощущения эти были мерзкими, как слизни. Запахи тошнотворными, прикосновения противно влажными. Корсакова передёрнуло.

Свет.

Корсаков открыл глаза, но тут же сощурился.

– Он открыл глаза! – женский голос, кажется знакомый.

– Приходит в себя, – облегчённо вздохнул голос Сиволапова.

– Пульс стабильный, в норме.

Корсаков вновь открыл глаза, прикрываясь одновременно от света ладонью. Это яркая лампа во весь свой десяток глаз светила на него. Корсаков лежал на больничной кушетке в комнате с кафельными стенами. Корсаков узнал процедурный кабинет. Вокруг него стояли, улыбаясь, люди в белых халатах. Слева – Сиволапов, справа – две женщины, одна кудрявая, а вторая просто молодая.

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовался Сиволапов.

– Могло быть и лучше! – просипел Корсаков, едва узнавая свой голос.

– А могло быть и хуже! – обрадовала кудрявая.

– Спасибо!

– Не за что!

Корсаков, опершись на руку, приподнялся.

– Где я?

– Где и положено. В больнице.

– Почему положено? – Корсаков встряхнул головой. – Ах, да! Я ведь и ехал в больницу, но, кажется, заснул.

– Откуда ехали?

– Мы...неважно!

– Арсений Павлович, – нежно взяв Корсакова за плечо, проговорил Сиволапов, – вы ниоткуда не ехали. Вы помещены в отделение нашей больницы и находитесь на излечении.

Корсаков поглядел на врача в недоумении.

– Хотелось бы предложить вам отдохнуть, но боюсь, спать вам сейчас не придётся. Пришлось вколоть вам... хорошее лекарство. Но Валечка сейчас проводит вас в вашу палату и посидит с вами. Поговорит. Хорошо?

Корсаков тем временем оглядел себя с головы до ног и обнаружил, что одет он в больничную пижаму, ноги голые, а тапочки стоят возле кушетки, что, по-видимому, должно было означать, что сюда он пришёл своим ходом.

– А где моя одежда?

– Не беспокойтесь! Она в гардеробе.

– Можно мне принести её? Мне нужно спешить. – Корсаков сполз с кушетки и влез ногами в тапочки. – Я только возьму кое-что из своей палаты.

– Ну, что вы! Куда вы собрались на ночь глядя? – проявила инициативу кудрявая Валечка, и с неженской силою ухватила Корсакова за талию, увлекая к дверям. – Сейчас пойдём в палату, почитаем что-нибудь, поговорим.

– Ничего не понимаю! – стал выдираться Корсаков из цепких объятий медсестры. – Что значит, почитаем! Я же говорю, мне нужно спешить. – И, уже обернувшись к Сиволапову, сказал:

– Мне нужно срочно идти.

– Арсений Павлович! – скрестив руки на груди, сказал Сиволапов. – Правила больничного распорядка для всех одинаковые. А срочно вам идти, на самом деле, не нужно никуда, это вам просто приснилось, что вам нужно куда-то идти. Ведь так?

– Что за чушь! – неуверенно возмутился Корсаков. – Вы что, меня за идиота принимаете?

Сиволапов знаком показал женщинам выйти. И когда дверь за ними закрылась, предложил Корсакову сесть, и сел сам.

– Итак, что же вас тревожит?

– Простите, сорвался!– Корсаков усмехнулся. – Подумал, будто вы, и правда, меня в сумасшедшие рядите. Но мне на самом деле нужно спешить. Меня там ждут Аркаша, Шура с Лёвой и ещё одна женщина. Я пришёл только забрать кое-какие бумаги.

– А кто эти Аркаша, Шура и...Лёва? – спросил Сиволапов.

– Как кто! – недоуменно уставился Корсаков. – Аркадий Лясин, что работает здесь, а Шура с Лёвой сбежали сегодня отсюда, после того как Лёлика убили...

Сиволапов изучающее смотрел на Корсакова и, казалось, не верил ни одному его слову. Корсакова пробрал жар.

– Почему вы так смотрите на меня?

– Нет-нет, ничего! Просто дело в том, что никакой Лясин у нас не работает, а "сбегать" отсюда пока что никто не пытался, да и делать это просто глупо. Здесь лечатся, Арсений Павлович, а не бегом занимаются.

– Что вы несёте?!

– Позвольте, я скажу! – подался вперёд Сиволапов и взял со столика папку. – Вот, смотрите!... Вы были доставлены в нашу больницу четыре дня назад на "скорой". "Скорую" вызвала ваша соседка Нина Афанасьевна, после того как обнаружила вас с признаками удушения газом в вашей квартире. Она имела свои ключи, поскольку сдавала вам это жильё, и это обстоятельство спасло вам жизнь. Она оказалась в нужное время в нужном месте.

– Что за бред вы несёте. Я пришёл сюда сам, своими ногами. Аркаша устроил меня сюда как больного...

– Ещё раз повторяю, никакой Аркаша у нас не работает. Привезла вас "скорая". Не верите мне, обратите своё внимание на запись, сделанную дежурным врачом. – Сиволапов подставил Корсакову под нос папку и ткнул пальцем.

– Хорошо! – усмехнулся Корсаков. – Если так, то отчего "скорая" привезла меня к вам, а не в больницу скорой помощи?

– Арсений Павлович! Неприятно напоминать вам, но вы ведь пытались покончить с собой. Газ, и... ещё ремень на люстре. Таких больных везут к нам.

– Вы что, хотите сказать, всё, что было со мной за эти дни, мне привиделось?

Сиволапов встал и стал прохаживаться по комнате, скрестив руки.

– Дело в том, что ваше сознание сейчас отчасти затуманено. В этом есть и наша вина, а точнее препаратов, которые вы принимали всё это время. Скажу вам только, что вы много спите, и ваша реальность, возможно, непредсказуемым образом, переплелась с вызванными препаратами галлюцинациями. Галлюцинации настолько реальны, что вы естественно принимаете их за реальность.

– Этого не может быть...!

– Может! – Сиволапов присел на подоконник. – Но могу вас обрадовать – вы на пути к выздоровлению.

– Хорошо, допустим! – кивнул Корсаков. – Но у меня были посетители?

– Да, к вам приходили коллеги и жена.

– Вот! – обрадовался Корсаков. – Коллеги приносили мне... кое-какие материалы по работе.

– Очевидно, они у вас в палате.

– Отлично! – Корсаков вскочил. – Разрешите мне пройти в палату?

– Да, конечно! – спокойно ответил Сиволапов. – Пойдёмте, я вас провожу.

Они вышли из процедурной и по тускло освещённому коридору проследовали к палате, в которой обитал Корсаков. В палате ничего не изменилось со времени ухода хозяина. Стол, решётки на окнах, тумбочка со странной надписью, на тумбочке утка. Только кровать заправлена. Корсаков вошёл, и первым делом бросился к столу. К счастью, бумаги были на месте, в мусорке, куда и бросил их Аркаша. Корсаков вытащил их и аккуратно сложил на столе.

– Так! А Лёлик? Он жив?

– К сожалению, этот больной позавчера скончался, – спокойно ответил Сиволапов.

– Отчего же?

– Сердце!

– Этого не может быть. И я знаю – его убили. А Шура и Лёва сбежали. А Лясин работает здесь. А вы мне врёте. Интересно, зачем? – Корсаков наступал на Сиволапова, но тот не сдвинулся с места. – А, может быть, вам заплатили, чтобы я оставался на месте, чтобы было легче меня достать?

– Вы знаете, у вас возникла, кажется, ещё одна мания. Да! Мания преследования. – Сиволапов на миг обернулся к дверям. – Сестра! Сюда с уколом жи...

Сиволапов не успел окончить фразы. Корсаков схватил первое попавшееся под руку – утку с тумбочки и, вложив всю силу в удар, громыхнул Сиволапова по макушке. Утка звонко крякнула о голову врача и, выскользнув из руки Корсакова, отлетела на пол, а следом за ней посреди комнаты растянулся и Сиволапов.

Корсаков, подскочив к дверям, прислушался. За дверями было тихо. По счастливой случайности, дежурная медсестра куда-то отлучилась с поста и не слышала зов Сиволапова. Убедившись, что никто не бежит на выручку поверженному, Корсаков начал действовать.

Первым делом он присел и нащупал пульс у лежащего. Пульс был слабый, но был. Потом Корсаков раздел безжизненно валяющегося Сиволапова и перетащил на кровать, заткнул ему рот бумажным кляпом и привязал руки свёрнутой простынёй к спинке кровати. Сбросил с себя больничную пижаму и облачился в костюм Сиволапова. Сгрёб со стола папки, черновики и свою историю болезни и, подойдя к дверям, выключил свет.

Твёрдым шагом он вышел из палаты и отправился к кабинету заведующего отделением. Краем глаза он успел заметить, как возвращается откуда-то дежурная медсестра и идёт к посту.

– Вы домой?

– Да, – пытаясь имитировать голос Сиволапова, ответил Корсаков. – Только захвачу кое-что.

Медсестра, вдруг уловив что-то чужое в голосе заведующего, остановилась на миг, но, встряхнув головой, пошла дальше.

Корсаков облегченно вздохнул и открыл кабинет Сиволапова. Как он и предполагал, здесь на вешалке в углу висели коричневое пальто, шапка-формовка и шарф с пронзительными белыми иероглифами на синем фоне. Корсаков натянул всё это на себя и не медля вышел из кабинета, закрыл замок и быстрым шагом, делая вид, что поправляет шапку, а на самом деле прикрывая лицо, проследовал мимо поста к выходу.

29. В поисках утраченного

Уже на улице Корсаков остановился вдруг и стал обшаривать карманы. Как оказалось, в карманах не было ничего. А самое главное – не было денег. Сейчас они очень бы пригодились Корсакову. Квартира, где ждали его друзья, а то, что они его ждали, он не сомневался, находилась довольно далеко. У Корсакова же не было денег даже на метро. Нужно было бы вернуться, ухитриться пробраться в гардероб и взять в собственном пальто пару сотен и мобильник.

Корсаков тоскливо обернулся, но только на миг. Нет, возвращаться назад он не хотел, тем более что в пальто денег может и не оказаться. "А кто сказал, что оно, пальто, там вообще есть? – спросил сам себя Корсаков, – кто сказал, что Сиволапов блефовал? Может, действительно, всё привиделось мне. И Лясин, и Лёлик с Шурой, и Марина. И может нет и не было у меня никакого брата, и Есения – лишь плод моего воображения!" Корсакова передёрнуло от этих мыслей. Он не стал возвращаться за деньгами, а ещё решительнее зашагал прочь.

Февраль накатывался леденящим дыханием, мёл по пустынным ночным улицам голубой позёмкой. Редкие автомобили, лениво шурша, катили мимо. На перекрёстке дрожащий милиционер проводил Корсакова озверевшим взглядом. Но, видимо, не заметив ничего противоправного в его походке, отвернулся и поспешил к машине с мигалками.

Корсаков шёл быстро. От того даже согрелся. Мёрзли только руки и уши. Корсаков пытался решить эту проблему, поочерёдно прикрывая то одно ухо, то другое ладонью, но потом просто натянул воротник повыше, а руки поглубже упрятал в карманы и сжал кулаки.

Так он шёл часа два. Ни на минуту не останавливаясь и не глядя по сторонам, пока, наконец, не оказался на Калиновского. Ничего так не добавляет сил, как близость и видимость объекта, к которому направляешься. Корсаков увидел знакомый дом. Сейчас он показался ему почти родным. Даже сердце забилось радостно, и ещё и оттого, что дом он узнал, значит, видел его раньше, значит, всё, что было, действительно было.

"Впрочем, ничего это не значит, – мысленно противоречил сам себе Корсаков. – Можно подумать, я не был здесь много раньше. Конечно, был! Может быть, это всего лишь более ранние воспоминания. Успокоюсь только когда увижу заспанную рожу Лясина и услышу его противный бас".

Корсаков зашёл в "знакомый" подъезд, поднялся на "знакомый" этаж и, приблизившись к "знакомой" двери, нажал на кнопку звонка.

Корсаков тревожно прислушался.

За дверью сначала было тихо, но потом к радости Корсакова, послышались шаркающие шаги.

– Чего надо?

– Аркаша, это я!

– Нет здесь никакого Аркаши, мужик!

– А кто это?

– А тебе не всё равно? Иди спать, мужик! Съехал твой Аркаша вчера, наверное.

– Как вчера? Я ж только...Куда съехал?

Но ответа не последовало. Шаркающие шаги стали удаляться. Корсаков оглушено опустил голову. Щёки и уши вдруг загорелись, словно застыдившись чего-то. И накатила такая лень, что Корсаков тут же у дверей скатился по стене на корточки.

Лясин и компания свалили в неизвестном направлении, а может, их и вовсе не было...

Он, конечно, ожидал такого поворота, но совершенно не обдумал заранее, а что же в таком случае делать? Теперь, само собой, приходилось что-то предпринимать.

Корсаков сидел, тупо разглядывая заплывший ржавыми пятнами потолок. Мозги не соглашались слушаться, мысли путались. Единственно реальным представлялось вернуться в больницу и сдаться на волю победителя. Но, во-первых, возвращаться он не хотел, а во-вторых, не мог (снова два часа идти по морозу). Ни за что!

Почти автоматически он стал перебирать бумаги в папке. Открыл историю болезни. "...Рост такой-то, вес такой-то, температура нормальная, жаловался на то-то..." Скучно! Обнаружил знакомую стенографию гипнотического сеанса. "...Сафин Арсений Павлович..." Корсаков усмехнулся. Надо же! В подсознании он до сих пор Сафин. Сложная вещь – подсознание, а главное его не обманешь. Себя можно бесконечно обманывать, других, но "супер-эго" невозможно обмануть.