Текст книги "Небесная лагуна (СИ)"

Автор книги: Олег Князев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Пока Корсаков с поникшим видом сидел на табурете у окна в маленькой кухоньке, его дорогая Олечка погладила ему две сорочки, зажарила яичницу и сварила кофе. Не забыла разморозить холодильник, закрыть форточку, вынести мусор и даже принести почту. Попутно дала неожиданно осиротевшему мужу наставления на ближайшие две недели, описала божественное создание, к которому уходит, последние новости, погоду за окном и ещё много всего.

Наконец, одевшись, села "на дорожку". Вздохнула, чмокнула Корсакова в нос и, взяв свой чемоданчик, ушла.

Корсаков слышал, как прогудел на первый этаж лифт, видел, как Оля выпорхнула из подъезда, помахала на прощание, села во что-то красное с тонированными стёклами и уехала. Корсаков хотел ещё что-нибудь почувствовать, хотя бы боль, и не смог. Чувства будто атрофировались, душа опустела, можно сказать умерла.

И, вероятно, чтобы привести своё физическое состояние в некое соответствие с душевным, Корсаков решил повеситься.

Захватив с собой табурет, он отправился в гостиную. Как ему показалось, эта комната наиболее подходила. Он поставил табурет точно под люстрой, взобрался на него и, схватившись за звенькнувшую люстру, опробовал надёжность крюка на коем та держалась и, сказав про себя: "Пойдёт!", спустился с подготовленного таким образом эшафота.

Удушение предполагалось осуществить с помощью ремня. Вот тут определилась первая сложность – ремень необходимо было найти.

Ещё вчера ремень был в брюках, брюки на стуле, а стул в спальне. Спальня и стул отыскались, только вот брюк на стуле не оказалось.

Однако этот неприятный факт не смутил Корсакова. По своему семейному опыту Корсаков знал, что по воскресеньям брюки, а так же носки, рубашки и другие полезные утром вещи, иногда оказываются в корзине с грязным бельём. Разворошив вонючую корзину, Корсаков отыскал брюки, только вот ремня в них не было.

Корсаков проклял все воскресенья на свете, чересчур хозяйственную Олечку, а заодно и корзину. Подумав пять секунд, он направил свои стопы к шкафу и ожесточённо распахнул его. В шкафу висели две только что отглаженные Олей сорочки и, о радость, ремень.

Вскоре ремень был затянут на одной из медных трубок люстры. Дело, как будто, налаживалось.

Ещё, наверное, из какой-то энциклопедии, Корсаков знал, что чтобы комфортно повеситься, нужно мыло.

Для добывания мыла Корсаков отправился в ванную. Как и следовало ожидать, мыла на его законном месте не оказалось. То ли Оля забрала его с собой то ли мыши съели. "Что же это? Без мыла вешаться? – обиделся Корсаков, – Не по человечески это как-то!"

Итак, существовало два выхода. Первый – это идти за мылом к соседке, а второй – вовсе отказаться от самоумервщления. Хотя был ещё и третий вариант – придумать для себя новую казнь. Как известно, большинство, из всех возможных вариантов, обычно выбирают для себя самый невыгодный. Корсаков был из числа большинства. Он выбрал третий вариант.

"Газ! Да, лучше газ!" – решил Корсаков и отправился на кухню.

В три секунды плита засипела всеми четырьмя конфорками, да ещё и духовой шкаф, разинув пасть, щедро дышал смертью.

Корсаков рухнул на табурет, прислонясь затылком к холодной стене. Вот и всё. Через несколько минут его не станет. А что изменится с его смертью в целом мире, в стране, в городе, да даже в этом доме, подъезде? Ничего! Никто не всплакнёт над бездыханным телом, никто не скажет пары добрых слов. Корсакову было тридцать два. И что? С чем пришёл он в это трижды проклятое им самим воскресенье? Необходимо было осмыслить прожитое...

С детства он не знал, что такое – невозможно. Папа – профессор, известный писатель. Мама – профессор, тоже писательница, хоть и не такая известная. В профессорской семье всё было возможно, всего было вдосталь. Дом – "полная чаша". Пять комнат, личный повар, личный шофёр, няня, заплывшая добротой, с кучей сказок и колыбельных, потешек и поговорок в совершенно необразованной голове, которые она выдавала пачками, и деньги в семье были пачками, и никто их не считал, никто их не жалел, особенно для маленького Сенечки. Всё, на что была способна игрушечная и кулинарная промышленность советской страны, покупалось единственному отпрыску профессорской семьи.

Всё было спокойно и закономерно в жизни Корсакова. Он с отличием окончил школу и без труда поступил на филфак. Проблем с выбором факультета у него, конечно, тоже не было. Даже время от времени Арсений с отвращением высказывался своему другу Аркаше: " Всё в моей жизни уже давно решено!"

Когда Арсению исполнилось двадцать лет, профессор – папа усадил Арсения перед собой в кожаное кабинетное кресло, и едва скрывая волнение, открыл ему правду.

"Сеня, – сказал профессор, – ты не наш сын".

Сначала Корсаков ничего не понял. Не хотел понимать, не мог. В его душе вдруг, вот, как и теперь, всё перевернулось. Он тогда выслушал профессора, молча встал и вышел. За дверями кабинета стояла профессорша с мокрыми глазами. Хотела улыбнуться, развела руками: "Вот так. Ты уж прости!"

Нет, не простил. Не простил того, что врали, того, что требовали от него преемственности традиций. Да даже того, что если бы он всё знал, то... Короче, он ушёл. Навсегда.

Он сменил фамилию профессора на изначальную и стал Корсаковым Арсением Павловичем. Это был первый в его жизни самостоятельный поступок.

Корсаков окончил университет, устроился в редакцию одного столичного журнала, женился на сокурснице Олечке. Она тогда его очень любила. За что? Разве любят "за что"? Да, Олечка любила "за что". За самостоятельность, за начищенные ботинки, за выглаженную рубашку, да и обыкновенной мужской привлекательности Корсаков не был лишён. Любил ли Корсаков Олечку? Любил, конечно, но по-своему, по-мужски, чисто по-мужски. Как любимую игрушку, как необходимую вещь. Она уже со студенчества стала для него и любовницей, и няней, и даже матерью.

Среди сверстников, друзей – студентов, он считался талантливым. Что-то писал. И стихи и прозу. Даже пробовал печататься, но вот как-то всё это не имело закономерного развития, а главное, доходов не приносило, и он забросил писать. Просиживал свой рабочий день в редакции, разбирал почту читателей, вытаскивал на свет божий таланты, отсеивал бездарности.

Жизнь Корсакова текла без взлётов и падений. Оля связалась с телевидением. С самого начала Корсаков видел в этом угрозу их семейному благополучию, но запретить ей не мог по своим интеллигентским соображениям.

Оля продолжала держать весь дом на своих плечах. В квартире, которую они снимали уже пятый год, всегда было чисто, уютно, обед приготовлен, бельё постирано. Корсаков постепенно забыл что такое – гладить рубашку или стирать носки. Впрочем, Оля от него этого и не требовала. У неё это получалось быстрее и лучше. Корсакова это вполне устраивало.

Вот так мирно и спокойно дожили они до этого дня. И, вдруг, утром Корсаков узнал, что, оказывается, их ничего не связывает. Как так? А любовь?

Корсаков очнулся от размышлений. Он и не заметил, как выпил кофе. Корсаков посмотрел в пустую чашку, изучил тонкую трещину, протянувшуюся от края до донышка. Вот так же треснула его жизнь. Ни родителей, ни друзей, ни жены. Никого.

Захотелось курить. Оставив в покое очень символичную чашку, Корсаков сунул в рот сигарету, чиркнул зажигалкой и...

Он сразу не понял, что произошло. Уши заложило вдруг сильным хлопком. Что-то бросило его в сторону. Зазвенели стёкла и посыпались вниз за окно. На Корсакова что-то упало, и штора над головой полыхнула пламенем. И всё вокруг запылало.

"Газ!" – уразумел Корсаков.

Всего секунду он был в растерянности. А спустя секунду уже боролся с огнём. Сорвал шторы, и так резко, что гардина больно отомстила ему, дав по шее. Всё заполонил дым. Горели обои, буфет и собственная одежда Корсакова. Мечась, он сбил пламя с одежды и шторой стал забивать языки пламени вокруг. Бросился к плите, отключил газ.

Минут через десять огонь был уничтожен. Ещё дымились обои и обуглившийся край буфета, но развитие пожара не предвиделось.

В дверь застучали: "Оля, от вас что ль дымом несёт?" Корсаков сидел на полу у плиты, тяжело дыша, и открывать дверь не собирался.

Вскоре крики и стуки прекратились, а спустя минуту в дверях кто-то стал поворачивать ключ. "Оля!" – отчего-то решил Корсаков и даже встрепенулся, готовый бежать к дверям и всё простить и... Дверь отворилась и влетела Нина Афанасьевна – хозяйка квартиры. Вероятно, её позвали соседи. Нина Афанасьевна жила тремя этажами ниже и, как назло, была в этот час дома и поспешила спасать свою квартиру. За Ниной Афанасьевной сзади приклеилась соседка Валя с волосатой бородавкой над губой и двое её ребятишек.

– Арсений Палыч, боже, что тут стряслось?

– Газ! – развёл руками Корсаков.

– Ой-ёй-ёй! – запричитала Нина Афанасьевна, схватив свои сморщенные щёки. – Шторки ж погорели, а обои. Как же это?

Что она, собственно, хотела услышать от бедного Корсакова? Историю неудавшегося самоудушения, или оправдания, или уверения в его, Корсакова, невиновности. Ни то, ни другое Арсений Павлович делать не стал. С трудом поднявшись, волоча за собой дымящуюся штору, Корсаков проследовал мимо вторгшихся гражданок, по пути отдал эту самую штору Нине Афанасьевне.

– Я съезжаю сегодня.

– Как это съезжаете? Как это сегодня? А что я со всем этим делать буду? – схватила Нина Афанасьевна Корсакова за руку, потрясая обрывком шторы.

Корсаков не ответил. Он лишь тупо глядел на хозяйку квартиры, от души ей сочувствовал, но понимал, что помочь не может ничем. Не обращая дальнейшего внимания на причитания Нины Афанасьевны и качание головой соседки Вали, он отправился собирать вещи.

Собрал он их удивительно быстро. Потому как брать ему совершенно ничего не хотелось. Он просто оделся. В мятые и уже успевшие, пропитаться запахом грязного белья брюки, в чистейшую выглаженную рубашку. Брюки держались и без ремня, потому утруждать себя отвязыванием ремня с люстры он не стал. Потом были ещё носки, ботинки и пальто.

Бедная Нина Афанасьевна схватила его уходящего уже за рукав, упрашивала, молила и грозилась, но Корсаков смутно воспринимал децибелы воспроизводимые хозяйкой. В конце концов, до неё дощло, что всё бесполезно. Она обречённо выдула из себя всю злобу и оставила Корсакова в покое.

Так, позорно сбежав с пожарища, с сумкой на плече, в которой всегда были документы, ежедневник с адресами и телефонами и ещё некоторые канцелярские принадлежности, Корсаков оказался на улице.

Его лицо было несколько измазано сажей и от него несло дымом, потому прохожие как-то подозрительно на него поглядывали, но его это мало интересовало. Его интересовал вопрос: куда идти?

Он стал перебирать в голове возможные варианты. Сослуживцы отпадали сразу. Все они люди женатые и замужние (у главного редактора была странная мания брать на работу только семейных). Любовниц у Корсакова не было. Конечно же, к профессорам он пойти не мог, хотя и жили они очень недалеко.

Корсаков сел на скамью, достал из сумки свой ежедневник и стал перебирать знакомые страницы в надежде выудить из них телефон какого-то давно забытого старого друга, который, конечно же, с радостью примет в свой дом сироту.

6. Встреча старых друзей

– Ай-яй-яй! Какие люди, какие люди! Неужели, в самом деле.... Чёрт ты, конопатый! Объявился! – встречал Аркадий Васильевич Лясин своего старого товарища, однокурсника по университету Арсения Павловича Корсакова. – Три года ни слуху ни духу, а тут здрасте – пожалуйста. – Аркадий схватил в охапку Корсакова и сжал его со страстью любовника.

– Привет, Аркаша! Ты уж извини, некуда мне больше.

– А было бы куда, не пришёл бы, конечно, паразит? Эх, совсем ты заржавел в своей редакции, Сеня.

Корсаков тяжко вздохнул, вероятно, соглашаясь, что он заржавел, но не от него это зависит, а просто жизнь у него такая нескладная. Короче, пожалел сам себя, как всегда.

– Ну, пошли уже!

– Пошли, – согласился Корсаков, хотя не очень понимал куда.

Дело в том, что, выискав в записной книжке телефон Лясина, он решил, что Аркаша, конечно же, примет его, тем более что тот не женат, значит, место для старого друга найдётся. Однако, позвонив с мобильника по номеру, который Аркадий дал ему года три назад, на встрече выпускников, услышал на том конце странное: "Психиатрическое отделение. Слушаю...".

Корсаков немедленно положил трубку, решив, что неправильно набрал номер. Набрал снова, и снова то же самое.

– Простите, а... Мне дали этот телефон, может быть ошибка... Мне нужен Аркадий Лясин.

– Минуточку подождите!

Девушка, очевидно, пошла звать Аркадия, что говорило о том, что Аркадий всё-таки имел место там быть. Что он делал в психиатрическом отделении, было неизвестно.

Через минуту знакомый бас Аркаши на том конце развеял все сомнения:

– Слушаю.

– Аркаша?

–Сеня?

– Узнал? Привет!

–Сеня, ёлки-палки! Какими судьбами?

– Аркаша, слушай, такое дело – можешь приютить меня ненадолго, у меня тут проблемы с квартирой.

– А Оля?

– Мы расстались. Ну, так как?

– Нет проблем. Подъезжай, я тебя встречу.

После этого Аркаша описал Корсакову, как до него доехать и указал место встречи.

Друзья быстро дошли до небольшого желтого здания, расположенного за высоким чугунным забором. Сомнений не оставалось, Аркадий вёл Корсакова именно в психиатрическое отделение.

– Ты что, тут работаешь?

– Угу! И живу.

– Это ж психбольница!

– Ну! А ты не знал?

– Нет. Как ты тут очутился?

Аркаша не ответил, лишь вздохнув. Они направились в ворота и, минуя главный вход, обойдя здание сбоку, оказались у чёрного входа.

– Заходи, – Аркаша распахнул перед другом железную дверь. Дверь невыносимо заскрипела, приветствуя гостя и самого Лясина.

Пройдя полкоридора, Аркадий остановился у одной из дверей.

Вошли.

Комната представляла собой, очевидно, какой-то склад. Во всю стену стояли металлические стеллажи, на коих покоились самые разнообразные штуковины. От лопат и мётел до стопок чистого белья и огромных узлов с грязным бельём. За стеллажами у окна с решетками было достаточное пространство, где стояла больничная кровать, тумбочка, пошарпанный стол и две табуретки. На стене, на гвоздях висел халат и на плечиках чёрный костюм, белая рубашка и галстук. У той же стены стояли стоптанные тапки, резиновые сапоги и утюг.

– Вот тут я и живу. Моя каморка.

– Ты здесь живёшь?

– Представь себе. Проходи, не стесняйся!

Корсаков уселся на смятую кровать, а Лясин засуетился, забегал. Принёс откуда-то со стеллажей банку с огурцами, сало. Убежал и вернулся с тарелкой гречневой каши и несколькими кусками чёрного хлеба. Ещё принёс целую палку варёной колбасы и бутыль с нанесёнными на неё характерными рисочками.

– Спирт, – пояснил он.

Корсаков кивнул.

– Давай, может, я колбасу порежу? – Корсаков освободился от пальто, повесил его рядом с костюмом на гвоздик и, вооружившись ножом, присоединился к готовке праздничного стола.

– Так я не понял, вы с Олей расстались? Когда, почему?

– Сегодня. А почему, не знаю. Видно я ей надоел. Я сам себе надоел. Хотел повеситься.

– Ты? Врёшь!

– Серьёзно. А потом газом хотел отравиться, и закурил балда. Спичкой чиркнул и... как шандарахнуло. Загорелось всё, еле потушил.

– Офигеть! – Аркадий даже замер с ножом в руках.

– Да. Вот так. Короче мне негде пока жить. Да и у тебя, я вижу, тоже негде.

– Чё, негде? Типа я тебя не пристрою. Обижаешь.

Лясин, разогнувшись, отряхнул руки.

– Ну, что, Сеня, садись, давай! Помянём рабу Божию, твою квартиру, ну и за встречу! – он поднял железную кружку и залпом опрокинул её содержимое себе в глотку.

Корсаков последовал его примеру.

Вскоре бутылка-мензурка была пуста, а захмелевшие друзья окунулись в воспоминания. Притупилась боль Корсакова, связанная с уходом Оли. Он уже, так же как и Аркаша, всё чаще и громче восклицал: "А помнишь?" И уже не одна сигарета была выкурена у раскрытой форточки, и Корсаков уже предложил вновь наполнить бутылку горючим, но Аркаша, видимо, медленней пьянел и решил, что пока хватит. Корсаков его, конечно же, поддержал.

– Хватит! А почему хватит?

– А ты думаешь, почему я здесь?

– Не знаю, а почему?

Аркаша сразу как-то изменился в лице и съёжился.

– Ты знаешь, когда умерла мать, я запил. Крепко запил. Аж до чёртиков. Страшно. Они маленькие такие чёртики эти, или не чёртики, не знаю, тёмные, как тени. Знаешь, вот как мурашки перед глазами. Не веришь? Ну, вот и мне не по себе стало. Ночью один боялся оставаться и ушёл.

Куда идти? Вот пришёл сюда, ну и остался. А врач говорит: они, чёртики, света боятся электрического, особенно ультрафиолета, потому здесь не обитают, живи, говорит, спокойно.

Месяц я в палате лежал, лечили вроде как от запоя. Потом выписали. Приехал я к себе на квартиру, ночь переночевал, а больше не смог. Сдал эту квартиру семейным, а сам сюда вернулся. Тристан Поликарпыч меня вначале дворником пристроил, а сейчас я вроде завхоза. Уже года четыре как.

Так что и от чёртиков убежать можно, а вот от самого себя не убежишь, не спрячешься.

Аркаша встал, вздохнув.

– Так. Надо тебя пристроить. Пошли!

– Куда?

– Наверх, в отделение. Не обижайся, но с такой рожей, как у тебя сейчас, тебе одна дорога к нам.

– Не понял, ты меня с сумасшедшими положить хочешь, что ли?

– Сумасшедшие тоже люди. А у тебя какие-нибудь другие предложения будут? – Аркаша уставился на Корсакова. – Нет? Вот тогда и не возникай! Пошли!

– А работа, редакция?

– Успокойся. Тебе сейчас отдых нужен.

– Да что я, больной?

– Так, – развернулся Аркаша. – Кто сегодня повеситься хотел? Кто полквартиры разнёс?

Корсаков вздохнул. Спорить бесполезно. Что было, то было.

– А насчёт работы тоже лучше молчи. Не пропадёт без тебя редакция. Хватит гнуть спину на Бражника. Займись собой, наконец! – Аркаша снял с гвоздика связку ключей и подтолкнул вставшего Корсакова к дверям. – Стресс у тебя, это понятно. Душа, можно сказать, болит. Болит?

– Болит, – согласился Корсаков.

– Вот. А ежели болит, так нужно лечить.

7. Сюжет для романа

Вскоре, по протекции Аркаши, Корсакова определили в симпатичную одиночную палату. Никто его не осматривал, не задавал идиотских вопросов, не измерял рост и вес, не мыл, не колол, не переодевал.

Аркаша сам выдал ему комплект белья, полосатую униформу больного, сам раздобыл серую папочку с надписью – "История болезни", пошептавшись с дежурной медсестрой Валечкой, вручил ей эту папочку, чтобы она записала в неё всё, что необходимо.

Прописка Корсакова в больницу на этом и завершилась. После чего тем же путём, каким сюда поднялись, друзья вернулись в каморку Аркаши.

– Быстро у вас всё, – констатировал Корсаков.

– Балда! Это ж только с тобой так быстро. Ты ж вроде как ненастоящий больной. Хотя, ещё раз повторяю, отдохнуть тебе надо.

– Отдохнуть, – сел Корсаков на кровать и пригорюнился, – сколько ж можно отдыхать. Вот Оля ушла, и я как-то осмыслил, что ли, свою жизнь. Мне уже за тридцать, и что дальше?

– Ой-ёй-ёй! Ты на меня погляди!

– Да нет, серьёзно. Я ж вроде талантливый был. Писал. И мысли были и стиль свой, вроде бы, намечался. Куда ж всё это потом подевалось?

Аркаша собрал со стола остатки трапезы, кинул в мусорное ведро.

– Я ж, говорю, Бражник ездит на тебе. Дела тебе стоящего не даёт. Помнишь, как мы мечтали журналистами быть, под пулями, в центре событий работать. Тогда точно не закиснешь.

– Какие пули? Это у нас-то? Да, у нас новости больше похожи на программу "Сельский час".

– Это точно. Но настоящий журналист должен находить себе сюжеты.

– Значит, я не настоящий.

– Вот, – повысил голос Аркаша. – Вот так ты всегда. Сдаёшься быстро. Тебе на блюдечке с голубой каёмочкой подавай. Напрячься даже на йоту не хочешь.

– Ну, был бы хоть намёк на сюжет. Может быть, я бы и раскрутил.

– Хочешь сюжет?

– Хочу.

– Хочешь? – Аркаша повис над Корсаковым как коршун.

– А у тебя будто есть?

– Есть, – гордо сказал, выпрямившись, Аркаша, будто закон тяготения открыл только что. – Представь себе, есть. Вот такой, – выставил он свой большой палец, – сюжетец!

Аркаша закурил и задумчиво уставился в окно.

– Ну, рожай уже! – нетерпеливо вскочил Корсаков.

– А пообещай мне!

– Что?

– Что доведёшь всё до конца. Что книгу напишешь.

– Сначала расскажи! Видно будет. Может ерунда какая.

– Я тебе говорю, не ерунда! – обиделся Аркаша. – Обещай!

– Ну, обещаю!

– Не "ну", а обещай!

– Хорошо, – усмехнулся Корсаков. – Обещаю и торжественно клянусь, что напишу книгу. Рассказывай!

Аркаша отдал недокуренную сигарету Корсакову и сел у стола. Прищурился, будто размышляя, с чего же начать.

– В общем, с месяц назад привезли к нам в отделение одного гражданина. С виду – синяк синяком. Волосатый, заросший. Глаза как кисель мутные. Пальто грязное, шарф как тряпка. Бомж, одним словом. Оказалось – художник. Живёт недалеко от Комаровки, на чердаке. Картины рисует под заказ, пейзажи разные, баб голых. Продаёт на Жданах на барахолке.

И вроде неплохо раньше жил. Заказы были, деньги, друзья-товарищи. И вдруг ни с того ни с сего....

Так вот! Месяц назад нарисовал он одну картину, не под заказ и не на продажу вроде. На картине той закат. Зимний закат над городом. Нарисовал и нарисовал. Только в тот же день оказался у нас – эпилептический припадок.

Припадки с ним каждую ночь случались. Две недели полежал и выписался, а дня три назад его снова привезли. На этот раз он картину эту с собой приволок, так я видел её. Слушай, аж дух захватывает, как живо написана. Обалдеть!

Я с ним пытался поговорить, да толком ничего не добился. Как-то подхожу к его палате, слышу: "Где ты, – говорит, – отчего плачешь по ночам, отчего мучаешь меня? Отпусти ты меня, ради Бога, слышишь"?

Аркаша многозначительно поглядел на Корсакова.

– Сечёшь? Во! – выставил он большой палец, – сюжетец, да?

– Да что-то пока не очень понятно. Ты думаешь, есть что-нибудь здесь?

– Думаю, да.

– А я так подозреваю, свихнулся он просто, да и всё!

Аркаша обиделся. Схватил остатки колбасы и заходил с ней по комнате.

– Ну, ты дурак. Свихнулся. Да, знаешь ли ты, что это значит – свихнуться?

Корсаков неопределённо пожал плечами.

– А не знаешь, так и не говори!

– Уж, извини, это ты в психушке работаешь. Тебе видней.

– Люди сходят с ума, когда попадают под действие очень сильного потрясения, навязчивых идей, постоянных страхов. Если взять разум, то его можно сравнить с гайкой.

– С чем-с чем?

– С гайкой. А события жизни с болтом, бесконечным болтом. Вот так вкручивается болт в гайку постепенно, и вдруг – трах, – кто-то, или что-то по болту молотком. Что будет?

– Ну, это смотря какой болт и какая гайка.

– Вот именно! Один человек выдержит стресс и дальше по жизни пойдёт, а другому крышка. Застрянет болт на одном месте и будет прокручиваться на рельсах одной и той же ситуации. Так что свихнуться – это вроде как остаться надолго, а может и навсегда в условиях одного события. И если подобное событие с этим художником имело место быть, представь его силу, его воздействие, чтобы здоровый человек в результате стал галлюцинировать, закрылся в себе, потерялся.

Аркаша ещё походил, потом сел.

– Я тебе ещё не всё рассказал, – таинственно проговорил Аркаша, – и не расскажу. Захочешь, сам разведаешь, а нет, то.... Знай только, что тут женщина замешана.

– Ты скажи, где она не замешана?

– Оно, конечно так, и всё же.... Ну что, попробуешь распутать этот клубок?

– А почему ты сам не займешься таким замечательным случаем?

– Что ты! Я уж триста сорок восемь лет ничего не писал. А тебе нужно сейчас занять себя. Полезно.

Корсаков задумался. История, конечно же, может быть и интересной, только хватит ли сил, способностей, да и, элементарно, средств.

– С чего ж начать?

Аркаша улыбнулся.

– Вот! Давно бы так. Первым делом, конечно же, к нему, к художнику.

– Что прямо сейчас?

– Конечно! Пошли!

– Он здесь, что ли?

– Ну ты и тормоз! А я тебе о чём толкую?

Корсаков со вздохом поднялся и поплёлся вслед за другом.

8. Рассказ художника

Палата, где обитал художник, ничем особенным не отличалась от других. Та же дверь, та же кровать и тумбочка. Обычная одиночная палата. В кровати, закутавшись по самую макушку в белую измятую простынь, лежал человек. Аркаша приоткрыл дверь в палату и подтолкнул Арсения внутрь. Корсаков обернулся и шёпотом испуганно спросил:

– А ты?

– Иди-иди! – кивнул Лясин и закрыл дверь, оставив друга наедине с художником.

Больной лениво повернулся и уставился на вошедшего.

– Добрый день! Корсаков Арсений Павлович. – Корсаков протянул руку.

Андрей, с любопытством разглядывая гостя, поднялся и сел.

– Надо же, как похож. Проходите. Я вас сначала перепутал с Антоном.

– С Антоном?

– Да! Но вы не он, конечно.

– Да, я не Антон.

Корсаков опустил руку, прошёл по комнате и примостился на табурете.

– Я к вам, собственно, по делу.

– Что же вам нужно?

– Знаете, я писатель. Не так чтобы часто, но иногда бывает, что и пишу.

– Замечательно. Я тоже не так чтобы часто, но рисую.

– Да, я знаю. Кстати, я по поводу, как бы, одной из ваших работ. Дело в том, что я писатель...

– Вы уже говорили.

– Да. Так вот. От меня сегодня ушла жена.

– Печально.

– Да, наверное. Так вот. Ушла, и я поехал к своему другу Аркадию Лясину, вы его должны знать.

– Лясина? Знаю. Я и Антона знаю.

– Какого Антона? Нет, я... так вот. Аркаша мне посоветовал заняться делом. Понимаете, чтоб отвлечься как бы. И рассказал мне вашу историю.

– Какую историю?

– Ну, о том, что вы картину нарисовали, попали сюда, и что как-то всё это связано с той картиной.

– А что вы знаете?

– Да, собственно, почти ничего. Хотел вот от вас узнать.

– Слушайте! А не пошли бы вы куда подальше со своим Лясиным, а? – художник вскочил и убежал к окну. – Что вам всем надо-то от меня? Что вы лезете ко мне в душу? Психотерапевты, блин!

– Простите, вы не поняли. Я писатель...

– Что ты заладил: писатель-писатель.

– Нет, погодите... – Корсаков тоже прибежал к окну, – Я хочу книгу про вас написать. Роман или повесть.

– Повесть? Какая честь, – художник усмехнулся. Он нервно схватил руками оконные решётки. Корсаков с интересом и страхом глядел на этого человека. Неизвестно чем, но он завораживал, сбивал с толку, казалось, он сам вышел из своих непонятных картин. Написан, крупными, нервными мазками. Упрямые глаза как угли, и в них искры. – Полно! Что рассказывать? Как не получилось любви? Как-то, чего я ждал всю жизнь, вдруг разлетелось осенней листвой, а я и не заметил, что было лето.

– Может быть, пора и рассказать кому-то. Уже месяц прошёл.

– Месяц! – Андрей страшно усмехнулся. – Что вы знаете о времени? Месяц может быть одним мгновением, а может растянуться на целую жизнь. Она ворвалась в мою жизнь, вот так же как вы. Ворвалась и поселилась навсегда. Вот тут, и там, и везде. Любовь! На что мне эта мука?

Художник сел на табурет у окна и сжал голову руками.

Корсакову было как-то не по себе.

– А вы не похожи на писателя.

– Я, пожалуй, пойду...

– Нет! Постойте! – вдруг воскликнул Андрей. – Как вас там?

– Арсений Павлович.

– Роман, говорите? Хорошо! Тем более, что мне уж недолго осталось. Может и правда пора кому-нибудь рассказать. Сядьте!

Корсаков послушно сел напротив художника. Андрей долго рассматривал гостя, от чего тот даже засмущался. Потом уставился в пустоту и начал свой рассказ. Может быть, сам Корсаков так расположил его к себе, а может, просто пришло время.

– У неё были, кажется, странные глаза, или губы. Я не помню. Помню только её руки. Такие белые и холодные. Я как-то прижал их к своим щекам и грею. А она улыбается. Я думал она станет другом, а она не становилась им...

Еся пришла тогда вечером. Вся в слезах. Я рисовал этот закат. Всё во мне клокотало. Я бросился её обнимать. Испачкал в краске. Потом вытирал. И слёзы и краску. Сказал, что люблю её. Она искала что-то в моих глазах и молчала.

Я оставил её. Рисовал, рисовал, рисовал. Она вскипятила чай. Звала меня, а я отказался. Еся смотрела, как я работаю, и пила чай. Сказала, что всё уже закончилось для неё. Всё – и любовь и жизнь. А я смеялся, что-то шутил, и глупо, кстати.

Потом она уснула в кресле. Я всё рисовал, рисовал, рисовал. Что-то добавлял, убирал. Злился на эту картину. Всё было здорово: цвета, огни. Но, чёрт! Картина была мёртвая.

Я выбился из сил. Бросил кисти. Сидел, смотрел на неё.

Еся заворочалась во сне, но не проснулась. Я укрыл её пледом и снова вернулся к работе.

Она проснулась. Я стал жаловаться ей. Еся утешала меня, говорила, что это гениально. Я отмахнулся, стал громить всё подряд. Кричал, даже плакал. Она бегала за мной, хватала мои руки....

Художник замолчал.

– Что было дальше?

– Дальше? Дальше ничего не было,... Может, мне это почудилось. Может быть, Еси вообще не было в тот вечер. Скажи?

Корсакову было нечего сказать.

– Она сказала, что попробует помочь мне.... Нет, не попробует. Как-то не так. Она сказала, что если мне так дорога эта картина, то.... Нет, совсем не то.

Она просто подошла к картине, схватила её ладонями, посмотрела мне в глаза, а потом повернулась и ушла в неё....

– Куда, в неё? – не понял Корсаков.

– Ну, туда, в картину!

Корсаков попытался представить себе то, что только что рассказал ему художник, но не смог. Он только помотал головой, будто пытаясь отмахнуться от необъяснимого.

Андрей поднялся и ходил по палате взад и вперёд огромными шагами, мучая свою шевелюру.

– Понимаете, это не просто закат. Нет, ну, конечно, закат, зимний закат. Много таких. И вы видели такой, и ещё тысячи видели. Но этот – не то.... Это лагуна. Небесная лагуна, понимаете? Там рыбак. Он рыбу там ловит, он живёт там, понимаете? И она где-то там! – Художник уставился на Корсакова. – Да вы же не верите мне! Ну, как же вы не верите?

– Я верю, отчего же, – оправдывался Корсаков, но, по правде говоря, не верил.

– Зря я вам рассказал. – Андрей с размаху завалился в койку, от чего по палате прошёл звон пружин.

– Андрей! – Корсаков схватил Андрея за руку. – Ну, согласитесь! В это трудно поверить, но я пытаюсь.

Художник чуть остыл, повернулся.

– Да, конечно, это нужно осмыслить.... Вот уже месяц она со мной, каждую ночь. Плачет, зовёт меня....

Художник снова поднялся, приблизился почти вплотную к Корсакову и прошептал:

– А вчера, нет, понимаете? Даже страшно стало. Страшнее чем, когда слышал её.... Пишите вашу повесть, если хотите. Я вам всё рассказал. Прощайте! – Андрей блеснул совершенно безумными глазами и упал на кровать, завернувшись в простыню с головой.

Выйдя из палаты художника, Корсаков был занят размышлениями. Рассказ художника, конечно же, казался ему нереальным, безумным, но тронул до глубины души.

Однако, несмотря на это, Корсакову показалось, что писать книгу, основываясь на рассказе Андрея, бесполезная трата времени. Ещё стихотворение или песню, куда ни шло, а роман – извините.