Текст книги "Небесная лагуна (СИ)"

Автор книги: Олег Князев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

В коридоре, у зарешёченной двери с огромным амбарным замком уже толпились мужики. Со всех концов спешили сюда желающие опорожниться больные. Больше из интереса, Корсаков тоже присоединился к ним. Подошедшая медсестра объявила:

– Пять минут, – и, отсчитав первую партию, в пять человек, открыла зарешёченную дверь. Счастливчики отправились вниз по лестнице, по пути закуривая.

– Не курить, – потребовала медсестра, но никто не обратил внимания на её слова. – В туалет они хотят. Задымят только, не продохнуть потом.

Вскоре в заветном туалете вместе с очередной партией оказался и Корсаков. К его удивлению, по назначению туалет никто так и не использовал. Все "стреляли" друг у друга сигаретки и, прилипнув к форточке, жадно вдыхали аромат табачного дыма.

Вернувшись наверх, Корсаков обнаружил, что его там томительно ожидает Лёлик.

– С облегчением, – увидев, наконец, своего подопечного, радостно выдохнул Лёлик. Будто Корсаков мог и не вернуться из туалета.

Экскурсия продолжалась. Тем более что Корсаков не возражал.

Лёлик повёл его в комнату отдыха, где все смотрят телевизор "без продыху". Телевизор оказался сломан, возле него возился электрик Петя. Но, несмотря на это обстоятельство, в комнате сидело человек семь. Двое из них внимательно смотрели на пустой экран. Причём с таким видом, будто там что-то шло. Женщина лет пятидесяти в сиреневом халате, которую Лёлик окрестил как "баба Саша – красавица наша" и подросток с лысой внешностью. Как его звали, не было известно никому. Лёлик называл его просто – "мультик", потому как тот всё время смотрел мультики, что бы ни шло по телевизору. И даже когда совсем ничего не шло, как сейчас, всё равно смотрел мультики, смеялся, комментировал сцены, пытался обсуждать сюжет с присутствующими, в остальное время был непробиваем. Баба Саша же смотрела сериалы. Ей везло намного больше, потому как она находила себе собеседников, да и сериалы шли одни за другим. Сейчас же она "смотрела" какую то смесь всех сериалов и по своему усмотрению строила сюжетные линии. Сидя перед неработающим телевизором, она то и дело вытирала слезу, видимо сюжет у неё получался очень эмоциональным. Лёлик шептал Корсакову, что её родственники обещали привезти ей портативный телевизор, но главврач наотрез отказал. Костик использовал экран как зеркало, выдавливая прыщи и смахивая свою чёлку то направо, то налево. Анюта и Сева играли на стульях в "дурака". Взъерошенный Стриж и Серёжа – "сурьёжа" помогали советами электрику Пете.

Дальше пошли в женские палаты. Лёлик снова суетился, знакомил, помогал заправлять постель пенсионерке тёте Соне, сбегал за водой для Верочки, разнимал дерущихся из-за расчёски Алесю и Таню. Словом, был везде свой и, как ему казалось, везде нужен.

В голове у Корсакова всё перемешалось: имена, прозвища, лица. И ему даже всё стало надоедать, когда за ним пришла медсестра.

– Вот вы где? Обыскалась вас. Идите, Корсаков, к врачу на гипноз. А ты, Лёлик иди помогать на кухню.

– Иду, Клавдия Петровна, иду! – Лёлик обнял медсестру и, отвергнутый, поскакал на кухню.

15. Отдохните! Вам не помешает

В комнате, куда проводила Клавдия Петровна Корсакова, было довольно уютно и тепло. Два мягких кресла, журнальный столик, спокойные плотные шторы на окнах и на стенах несколько акварелей в рамках. Корсаков рассматривал их, когда вошёл врач.

– Добрый день, Арсений Павлович, – поприветствовал Сиволапов Корсакова.

– Здравствуйте! А я на картинки засмотрелся. Хорошо написаны.

Сиволапов, изучая, рассматривал Корсакова.

– Ну, присаживайтесь, побеседуем, – он первый сел в кресло и положил на столик папку и блокнот. Корсаков с готовностью сел.

– С чего начнём? – придвинулся Сиволапов к больному, словно от Корсакова зависело, с чего они начнут. И Корсаков, естественно, пожал плечами. – Ну, расскажите мне, кто вы, откуда, что с вами произошло?

– Когда? – смутился Корсаков.

– Ну, к примеру, вчера.

– Ну, вчера от меня ушла Оля.

– Ага, – зацепился Сиволапов, – это ваша жена?

– Жена.

– Ну-ну. Как вы отреагировали?

– Я решил повеситься.

– Ага, – для Сиволапова вдруг всё стало ясно и понятно. Налицо – стресс, депрессивное состояние, – дальше.

– Дальше? А дальше пожар.

– Какой пожар? Вы же повеситься хотели.

– Хотел, но повеситься не получилось, – рассеянно ответил Корсаков. – Зато пожар получился.

– Самосожжением решили заняться?

– Да, нет. Я просто отравиться хотел, ну и... случайно как-то вышло.

– Ну, ничего-ничего, – сочувственно потрепал по коленке Корсакова Сиволапов, – ведь всё позади? Согласитесь, самое ценное это ваша жизнь. А насчёт всего остального..., стоит ли так убиваться?

– А я и не убиваюсь, – совершенно спокойно сказал Корсаков.

– Как? – удивился, уже ничего не понимающий Сиволапов. – вас совершенно не беспокоит, что от вас ушла жена и сгорела ваша квартира?

– А квартира не моя и жена уже тоже не моя.

Сиволапов понимающе покивал.

– Хорошо! Не будем терять времени. Сейчас я вас введу в транс, и вы мне расскажете сами, как в действительности у вас обстоят дела. Не возражаете?

Корсаков не возражал.

– Ну-с! С чего начнём? Начнём с начала. – Поговорил Сиволапов с сам с собой. – Прежде всего, объясню смысл применения гипноза в терапевтических целях. Как говорится, на пальцах. – Сиволапов выставил свою ладонь напоказ Корсакову. – Предположим, что вы страдаете глубокой депрессией. Ваше состояние грозит возникновению мыслей о бессмысленности вашего существования и даже о суициде.

– Предположим. Это совсем не редкость в наше время.

– Не редкость. Но дело в том, что об истинных причинах вашего состояния, скрытых в недрах подсознания, вы можете и не догадываться.

– И вы с помощью гипноза копаетесь в моём подсознании.

– Практически так. Это своего рода – психологическая хирургия, – продолжал Сиволапов. – Конечно, как любое хирургическое вмешательство, гипноз бывает опасен, последствия его применения иногда непредсказуемы, потому использовать его имеют право, с моей точки зрения, только морально уравновешенные, специально подготовленные люди. Психотерапевты.

– Вы?

– И я в том числе, – скромно признался Сиволапов.

Сиволапов усадил Корсакова в глубокое кожаное кресло и попросил расслабиться. Причём очень ласково, но не приторно. Потом стал болтать у него перед носом маленьким блестящим шариком и говорить: "Ваше тело расслаблено, руки как цветы перед дождём склоняются всё ниже и ниже. Ноги легки как пушинки. Вы чувствуете тепло и спокойствие в каждой клеточке вашего тела. Вы не думаете ни о чём. Ваше тело становится легче и легче, ваши веки закрываются. Вам хочется спать. Спать, спать, спать...".

Корсакову было и впрямь спокойно и приятно и, похоже, он отключился. Что же было потом, оставалось тайной.

Очнувшись, Арсений Павлович обнаружил себя сидящим всё в том же кресле. Сиволапов всё так же сидел напротив. И Корсакову вначале показалось, что у врача ничего не вышло.

– Всё уже закончилось?

– В принципе, да!

– И что?

– Вы позволите? – Сиволапов поднялся разминая затёкшую спину, – я себе кофейку сделаю. – Корсаков кивнул.

Сиволапов вернулся с чашкой кофе. Подхватил со столика свой блокнот, отхлебнул кофе и сел за стол.

– Начнём! Я зачитаю стенограмму нашей с вами беседы. Итак...

Вопрос: Как вас зовут?

Ответ: Сафин Арсений Павлович. – Сиволапов вопросительно поглядел на Корсакова.

– Сафины – фамилия моих приёмных родителей.

– Вот как?

– Выходит, в подсознании я остался Сафиным?

– Выходит, так....

Вопрос: Кто ваша жена?

Ответ: Корсакова Ольга Юрьевна, журналист.

Вопрос: Вы переживаете её уход?

Ответ: Да.

Вопрос: Что вы сейчас чувствуете?

Ответ: Мне больно и стыдно, что я не смог сберечь её.

Вопрос: Жену?

Ответ: Нет. Есению. – Сиволапов отпил кофе. – Кто это?

Корсаков сам был в недоумении.

– Это девушка. Как вам объяснить? Я её видел во сне всего лишь.

Вопрос: Кто такая Есения?

Ответ: Моя спутница. Есения – знакомая художника Андрея. Она в картине. Ушла в картину. Только это не картина, это целый мир.... Её унесло волной. Мы держались за руки, но я не удержал её.

Вопрос: Вернитесь к началу этого происшествия и расскажите, что вы видите и чувствуете.

Ответ: Мы в лодке. Старик машет нам с берега, но постепенно пропадает в темноте. Ветер, волны качают лодку. Я говорю, что нужно убрать парус, надвигается шторм и отпускаю её руку. Пытаюсь справиться с парусом, но он не повинуется мне. Ветер усиливается. Лодку бросает из стороны в сторону, и...парус порван, мачта сломана и...Есении нет рядом... она в воде. Я кричу, но голос не слышно. Раскаты грома.... В воде. Плыву, пытаюсь плыть к ней, но меня относит волной. Забираюсь в лодку. Есении не видно нигде.... Удар. (Молчит.)

– Это как продолжение сна. Вчерашнего сна. Понимаете, мне вчера приснился странный сон. Будто я на берегу моря. Там встречаю девушку и рыбака. А этот рыбак будто нас в путь отправляет. Он вроде как волшебник. Лодку нам строит из песка, и мы с этой девушкой на этой лодке отплываем.... Так это вроде как продолжение.

– Интересно!

– Очень интересно.

– Вот на этом я решил пока закончить. Потом вывел вас из гипноза как обычно. И что вы думаете по поводу всего услышанного?

Корсаков пожал плечами.

– А я думаю, вам стоит всё-таки у нас задержаться. Хотите вы этого или не хотите. Лекарств никаких вам пока назначать не будем. Обойдёмся витаминами.

После обеда Корсаков рассказал о сеансе гипноза Аркаше.

– Да! Гипноз – это сила! Кстати, как тебе новое жильё?

– Нормально! – вздохнул Корсаков, хотя, больше всего ему хотелось немедленно сбежать из этого жилья. – Осматриваюсь.

– Осмотришься ещё, успеешь. Слушай, тебя Андрей зачем-то просил зайти.

– Какой Андрей?

– Художник. Что, забыл уже?

– Ах, Андрей. Зачем?

– Ему хуже ночью стало. Опять припадок случился. Валя еле его успокоила. Метался по палате с криками, голову себе всю разбил о решётку. Пришлось санитаров вызывать. Его связали. А он всё требовал тебя.

– Меня?

– Ну, да! Мол, Корсакова мне позовите!

– По-моему, ему Антон нужен.

– Может и так. Только Антона ему точно не дождаться. Так пойдёшь?

– Зайду! А как он сейчас? Так связанный и лежит?

– Развязали.

Тут где-то в коридоре загрохотало.

– Что это? – вздрогнул Корсаков.

– Пойдём, глянем, – пожал плечами Аркадий, – похоже, это в кладовой. Может крыса. – Аркадий снял с гвоздя на стене связку ключей, и друзья пошли к месту, откуда слышали грохот.

– Будто ведро упало.

Лясин покрутил связку, нашёл ключ и открыл железную дверь кладовой.

– Ну и крыса, – удивился Корсаков.

На полу, между стеллажами, заставленными разными разностями, прячась за жестяное ведро, сидел полосатый человек.

– Шура. Вот ведь дьявол. Какого чёрта ты здесь делаешь? – заорал Аркадий.

Шура виновато поставил ведро и поднялся.

– Вот ведь, загадка – человек. Уже который раз находим его неизвестно где. То в туалете уборщицу до смерти напугал, то в ординаторской. И ведь закрыто всё. Как он туда проникает? Шура, как ты сюда попал? Ну, говори! – Лясин тряхнул Шуру, но тот лишь весь сжался и глаза заплющил.

– Да не пугай ты его. Видишь, он и так дрожит весь.

– Напугаешь их, – выталкивая Шуру из кладовой, пробурчал Аркадий. – А дрожит он от наркотиков. Они все дрожат, как пламя свечей. Ладно, проводи его в палату, Сеня, добра? А мне нужно двор идти подметать.

Лясин закрыл дверь кладовой, прихватив из угла метлу, и пошёл к выходу. Корсаков и Шура смотрели ему вслед.

– Познакомимся? – спросил Шура, глядя Корсакову в спину.

– Арсений, можно Сеня, – повернулся Корсаков и протянул руку.

Шура как был, так и стоял, опустив голову, будто это вовсе и не он только что предложил познакомиться. Корсаков уже привык к странностям здешних обитателей, потому просто опустив руку, пошёл по коридору.

– Пойдём, Шура, в палату.

– Очень приятно, Шура, – раздался сзади голос Шуры.

Корсаков замер на месте, потом обернулся, нос в нос столкнувшись с Шурой. Больной в ужасе расширил глаза и тут же их опустил. Корсаков, вновь развернувшись, пошёл.

– Что же ты делал в кладовой?

– Там тихо и нет посторонних глаз.

– Я так и думал. Ты не любишь, когда на тебя смотрят?

– Они смотрят, потому что им некогда чувствовать. Глазами проще. И можно взять чужое.

– Что чужое?

– Чувство. Ограбить меня через рот, когда я говорю.

– Но ведь и ты смотришь глазами.

– Глаза даны, чтобы смотреть, а чувствовать нужно сердцем, а они чувствуют глазами.

– Что-то подобное, я уже слышал. Кажется, у Экзюпери.

– Не совсем так. Экзюпери говорил: "Самого главного глазами не увидишь, зорко одно лишь сердце".

– Да, что-то в этом роде.

– Именно так. Глаза лживы – они от дьявола, а сердце чисто как капля дождя. Потому взгляд опасен. Взглядом можно убить.

Корсаков, не оборачиваясь, поднялся по лестнице, зная, что Шура послушно идёт следом. Поднявшись, Корсаков обернулся.

– Кстати, как вы оказались за закрытой дверью? У вас, может быть, есть ключи?

Шура стоял перед Корсаковым, опустив глаза и руки, и молчал.

16. Аркаша влюбился

Корсаков тихо вошёл в палату Андрея.

Широко открытые глаза художника неподвижно глядели в потолок. Заросшие щетиной впалые щёки, нос заострён. Чёрные, смолистые волосы расплескались по подушке. Андрей напоминал мертвеца, и Корсакову на мгновение он таким и показался.

Арсений Павлович, осторожно ступая, прошёл к кровати. Глаза Андрея скосились в его сторону. Ссохшиеся губы вздрогнули.

– Антон?

– Нет, это я, помните? Арсений.

– Антон, забери лагуну! – просипел художник. – Забери её или сожги!

Корсаков присел у изголовья кровати.

– Я не Антон. Антон умер.

Художник непонимающе глядел на Корсакова. Потом, видимо, что-то прояснилось в его мозгу.

– Арсений Павлович?

– Да. Я к вам приходил, помните?

– Вы сказали, Антон....

– Антона убили.

– Когда?

– Вчера.

– Простите! Вы поразительно похожи. Вы братья?

– Видимо, так. Я не знаю.

– Братья. Но кто? Кто его убил? Зачем?

– Я не знаю. Его нашли мёртвым. Я из газеты узнал.

Андрей отвернулся к стене.

– Кто? Кто его убил?

– Логинов. Я думаю, это он.

– Кто это? – Художник повернулся. На его щеке блестел след от слезы.

– Неважно. Вы давно знакомы... были знакомы с Антоном?

– Мы работали вместе в театре. Я там работал художником.

– Работали?

– Да. Когда я попал сюда, меня очень вежливо попросили убраться. Этот подлый коротышка...

– Искандер Абрамович?

– Знаете? Гад!

Художник помолчал.

– Братья. Невероятно!

– Мне самому странно.

– Заберите "Лагуну". Возьмите её себе!

– Кого?

– Картину, помните? Закат? Ну, ту самую?

– Да-да, помню. Зачем?

– Я рисовал её для Антона. Эта картина ещё удивит всех. Не знаю, как, но удивит. И расставит все точки. Мне -то недолго осталось. Уже приходила она за мной.

– Кто?

–Смерть конечно! Она меня долго искала, – довольный сам собой говорил художник, – не меня, конечно, а душу мою. Все картины перебрала, перекрутила. Злилась страшно, а когда уходила сказала: "Всё равно найду!"

– И какая она?

– Смерть? Как и положено – вся в чёрном... А душа-то моя в картине была в "Лагуне", а я "Лагуну" рядом с собой держал, будто предвидел. Ты забери её! Я чувствую, найдёт она её всё равно, и тогда мне конец.

– Душа? Что ж в этой картине такого особенного?

Художник страшно улыбнулся, поднял руку с вытаращенным кривым и длинным указательным пальцем.

– Тайна! Тайна о семи печатях. – Рука вновь упала. – А Антон на небесах, конечно. Эх, Антошка-Антошка. Ты картину забери. Недолго мне осталось. Ты подожди меня, Антошка, я скоро..., вёсла...становись уже... – слова его всё более путались. Андрей впал в горячку. Стал выкрикивать что-то бессвязное.

Корсаков выскочил в коридор, едва не сбив с ног Аркашу.

– Что случилось?

– У него, кажется, припадок снова.

– Сестра! – крикнул Лясин.

С поста поднялась медсестра и неспеша проследовала к палате художника.

– Что тут? Опять? – она вздохнула очень тяжко и, не обращая внимания на беснующегося в палате больного, пошла в обратную сторону. – Саня! Успокой больного в пятой!

– Чего? – отозвался Саня, выглядывая из ординаторской и жуя что-то.

– В пятую пройди! У Кургана опять припадок.

– Иду!

Корсаков и Аркаша ещё постояли, ожидая пока Саня закончит трапезу и вразвалочку доберётся до бедного больного.

– А где картина? – спросил Арсений Павлович, когда санитар вошёл в палату и закрыл за собой дверь. Оттуда слышались звуки борьбы, маты санитара и скрип кровати.

– Какая картина?

– Ты говорил, что Андрей её с собой приволок.

– А, эта! Пошли, покажу!

Они спустились вниз. Аркаша, бренча связкой ключей, прошёл до одной из дверей.

– Тут гардероб. – Корсаков кивнул. – Положил её сразу сюда, хотел у себя повесить, да только всё забываю.

Друзья вошли в тёмную комнату со специфическим запахом нечистого белья. Здесь в несколько рядов стояли вешалки со множеством крючков. И все эти крючки были заняты одеждой, пакетами с обувью. Чуть поодаль от пола до потолка возвышался огромный стеллаж. На полках его громоздились самые невероятные вещи. Чего только тут не было: чемоданы, зонты, старый, покрытый толстым слоем пыли телевизор, два разломанных пылесоса, несколько приёмников, и даже керосиновая лампа.

– Это всё больные оставляют. Приносят. А потом не забирают. И выкинуть жалко, и девать уже некуда это барахло. Тебе ничего не надо?

Корсаков помотал головой, усмехнувшись. Аркаша ловко вскарабкался по полкам наверх и сверху достал завёрнутый в мешковину квадрат.

– Припрятал подальше, чтоб никто не слямзил. Вещь хорошая. Гляди!

Аркаша размотал бечёвку, которой была перевязана картина, и развернул мешковину.

Корсаков взял из рук Лясина полотно и подошёл к зашторенному окну. Аркаша откинул край шторы, чтобы Арсений мог увидеть шедевр.

На холсте, вставленном в объёмную золочёную раму, был изображён закат. Закат над городом. Внизу картины чернели контуры зданий, а над ними расстилалась красивейшая панорама. Небо и солнце, обёрнутое дымкой фиолетовых облаков, и впрямь создавало иллюзию лагуны. Картина была написана живо, страстно, крупными мазками. Но даже вблизи не казалась грубой лепнёй.

– Как тебе?

– Очень! Даже очень-очень! И ты прячешь такую красотищу здесь?

– А где?

– Хотя бы у себя повесь! Ей свет нужен.

Друзья вышли из гардероба и проследовали в комнату, где обитал Лясин. Корсаков же во всё время перехода просто не мог оторвать взгляда от картины. В комнате на свету картина словно бы ожила, засветилась красками. Будто даже волны небесной лагуны заструились.

– Ты был прав! Это просто чудо. Теперь я и сам готов поверить, что эта девушка там.

– А я что говорил? – Лясин повесил картину на гвоздь на стене, скинув при этом халат прямо на пол, и отошёл к стоящему на расстоянии Корсакову. Друзья смотрели и не могли насмотреться. Не могли отвести взгляд. Лясин смотрел-смотрел, а потом скосил глаза и уставился с безобразной рожей на Арсения. Корсаков, оттолкнув его, расхохотался.

– Да! Тут действительно можно спятить.

Корсаков свалился на кровать, провалившись почти до пола на скрипучих продавленных пружинах. Аркаша уселся на стул.

– Ну, что! Какие планы на вечер? К Марине пойдём?

– Кто ж меня отпустит?

– А кто ж это тебя не отпустит?

– Не, я не пойду. Что мне там делать?

– Слушай, как она тебе?

– Кто, Марина?

– Я что-то как-то себя не так чувствую. Будто не хватает чего.

Корсаков заулыбался.

– Чё ты лыбишься?

– Подозреваю, что влип ты, дружище, по самые ушки.

Аркаша вскочил и стал играючи душить, отбивающегося друга:

– Кто влип? Кто влип, а? Я тебе дам, – влип!

– Задушишь, чертила!

Аркаша, отдуваясь, упал на свой стул.

– Она какая-то....

– Не такая!

– Красивая....

– Умная!

– Смелая....

– Сексуальная!

– Да! Хочу её с самого утра.

Корсаков вспомнил, как однажды он сам, вот также, почти тоже самое говорил Аркаше. Это было, может быть, лет десять назад. Тогда, на студенческой вечеринке, он пригласил танцевать девушку. Невзрачная, со смешными косичками и взглядом, направленным под ноги, но чем-то взволновавшая Корсакова. Она держала его на расстоянии, всё время молчала и смущённо улыбалась.

После танца Корсаков сел рядом. Ухаживал и смешил её. Сам не зная почему. Она пила мало, так же мало смеялась, но когда смотрела на Корсакова, ему казалось, что она смотрит влюбленно.

Они вышли покурить в коридор общежития с Аркашей, и тогда, качаясь от хмеля, Корсаков рассказал Аркаше о своих чувствах.

– Лови момент! – сказал тогда Аркаша.

Но момент не мог быть пойман. По одной простой причине – Корсаков напился и едва смог доползти до своей комнаты.

На другое утро Корсакову было стыдно увидеть глаза его избранницы.

Похоже, теперь настала очередь Лясина влюбиться. Корсаков с улыбкой посмотрел на Аркашу:

– Она тебе звонила?

– Да, представь себе! Нашла меня. Хотя я ей не говорил ни адреса, ни телефона.

– Всё равно узнала.

– Узнала. Я и не сомневался, что она узнает. Она такая!

– Взрывоопасная!

– Да! Бомба!

– Замедленного действия.

– Да пошёл ты! – засмеялся Аркаша. – Значит, не поедешь?

– Нет! Я думаю сегодня немного поспать.

– А что, у Марины плохо спалось?

– Знаешь! Я будто бы и не спал.

– Как это?

– Не могу объяснить, но мне кажется, что я был там. – Корсаков кивнул на картину.

– Та-ак! Похоже, тебе действительно нужно поспать.

– Нет, серьёзно! Я был словно в другом мире. Настолько всё было реальным. Даже не знаю.

Корсаков встал и снова стал вглядываться в картину. Всё было настолько знакомо и понятно, что Арсения аж дрожь проняла. Определённо, он был там этой ночью, и ещё в чём был он почти уверен, это в том, что сон продолжится.

17. Остров страха

Корсаков долго ворочался на скрипучей койке, насильно пытаясь заставить себя заснуть. В голове бесконечной вереницей проходили образы прошедшего дня. Сиволапов с улыбочкой, надоедливый Лёлик-Болик, Аркаша с метлой, вездесущий Шура. Все они лезли в мысли Корсакова как пауки, ворочались там, скребли лапками, шуршали на разные голоса свои идеи, предложения, просьбы, а, самое главное, не давали заснуть.

Наконец, мозг, кажется, переварил всё, что насобирал за день, и сжалился над уставшим организмом Корсакова.

Мысли стали путаться. Сиволапов смешался с художником и смешно растаял в конце коридора больницы со своей картиной, Лёлик-Шура с метлой расплескал содержимое мензурки..., и всё потонуло во мгле.

Ощущение падения постепенно превратилось в ощущение полёта, точнее парения. И темнота стала белой дымкой тумана, а потом туман рассеялся, и Корсаков увидел внизу море, лодку и человека в ней. Человек этот был распростёрт на дне лодки. Причём как-то неестественно, неудобно. Одна рука его свешивалась за борт и окуналась пальцами в воду. На человеке были порванная рубашка и брюки, а на шее, совершенно не уместный посреди моря, галстук.

Корсаков вгляделся в лицо человека. Где-то он уже его видел. Но где? Когда? Так это ж... Это был сам Корсаков. И когда Корсаков понял, что смотрит на самого себя, то потерял опору облаков под своими невидимыми крылами и с безумной скоростью устремился вниз к земле, точнее к воде, к этой лодке, к человеку, распростёртому в ней, к самому себе и очнулся.

Первое его ощущение было, что он заснул на жёстких креслах вокзала. Шею свело от неудобной позы, и Корсаков едва повернул её, чтобы обнаружить, что он лежит в лодке, что рубашка порвана, а рука, совершенно лишённая чувства, свешивается за борт. Вверху чистое синее небо и солнце. Легкая волна качает лодку и от этого Корсакова мутило и мешало нормальной координации.

Несмотря на это неприятное обстоятельство, Корсаков всё же поднялся. Разминая онемевшую руку, огляделся вокруг. Лодка хранила следы вчерашнего шторма. Сломанная мачта плыла недалеко от лодки. Парус и верёвки тянулись к лодке и не отпускали мачту расстаться с ней. Одно весло на дне лодки, другое уплыло.

Корсаков облизал ссохшиеся губы. Боль в висках напомнила о ночном кошмаре и голова закружилась. Он прислушался. Откуда-то издалека неслась песня. Одинокий женский голос пел:

– Слёзы мои о тебе!

Кто ты мне, друг или враг?

Кто для тебя я была?

Что нас связало с тобой?

Страсть ли, любовь ли свела

Или холодный расчёт?

Тонкая нить порвалась.

И узелком не связать

Тонкую-тонкую нить

Веры, надежды, любви.

Пулю, пронзившую грудь,

Ты ли ваял незаметно?

Ты ли благословил

Каплю горячую смерти?

Истины мне не узнать.

Я как в плену в этом мире.

Некому душу согреть.

Некому за руку взять.

Не с кем мне рядом идти.

Некому душу открыть.

Слёзы как море горьки.

Слёз моих не удержать.

Некому их утереть.

Некому за руку взять.

Я никому не нужна.

Корсаков слушал этот голос, песню, что пела Есения. Он узнал её голос. И пусть не к нему были обращены её слова, но он чувствовал ответственность за неё, непонятную ему самому обязанность быть рядом, вести её, оберегать.

– Есения! О чём твои слёзы? Тебе нужна помощь?

Некоторое время голос молчал, а потом сказал:

– Мне нужна правда.

– Но я не знаю ничего о тебе и о твоем любимом. Я ничего не смогу узнать.

– Я и не требую от тебя ничего. Мне просто плохо. Я одна. Я никому не нужна. Зачем ты отпустил мою руку тогда?

– Я больше не сделаю этого. – Корсаков вскочил, глядя по сторонам. – Поплывём дальше. Ты достаточно наплакалась, дай мне свою руку. Может быть, вместе мы отыщем ответы на твои вопросы.

И тогда голос замолк, а из воздуха соткалась плоть и стала Есенией.

Корсаков протянул руку. Есения положила в неё свою холодную ладошку и в тот же миг разбитая штормом лодка сама собой стала восстанавливаться. Упавшая мачта поднялась, зажила, заросла на глазах трещина, парус, отряхнувшись от воды, взвился в небо и натянулся на ветру. Верёвки и канаты завязались, где им и положено было быть. И даже весло, словно рыба-игла, стремительно приплыло к лодке и само влезло в уключину.

– Поплывём? – спросил Корсаков.

– Поплывём! – согласилась Есения.

Ветер надувал паруса всё сильней. Лодку несло по волнам. Солёные брызги моря слёз освежали. И с каждым мгновением становилось легче на душе.

– Хорошо вот так плыть. Рядом, держась за руки, правда? – спросил тихо Корсаков.

– Да! Только ты и я, только море, бесконечное море, на этот раз тихое.

– Меня не было! Но я всё же был здесь? Как это может быть?

– Не знаю. Ты говорил со мной, управлял лодкой, но всё же тебя не было. Это, наверное, как если бы ты был духом там, на земле, добрым ангелом-хранителем. Ты мой ангел-хранитель.

Есения улыбалась грустно.

– Хорошо, когда ты рядом. Рядом как сейчас. Мне намного спокойнее.

И Корсакову было спокойно рядом с Есенией. Только вот море становилось всё неспокойнее, всё сильнее качало лодку. Вскоре путникам пришлось присесть и ухватиться за края, чтобы не потерять равновесия. Небо охватила рваная низкая туча.

– Смотри! – поднялась Есения и указала вдаль. – Это корабль.

Корсаков взглянул туда, куда смотрела девушка.

На фоне неба ясно вырисовывался контур парусов, мачт и высокой кормы. Корабль твёрдо шёл навстречу лодке. Что-то было нехорошее, зловещее в этих парусах, грязных и рваных как нависшая туча, в чёрной корме и скрежете, издаваемом кораблём. Скрежет этот перекрывал плеск волн и завывание ветра. И ещё что-то неуловимое, что-то омерзительное было в этом корабле.

– Он мёртвый! – вскричала Есения. – Он такой же, как ты, когда тебя нет со мной, только злой, ужасно злой. Злой дух. Ангел смерти. Я боюсь.

Есения прижалась к груди Корсакова. Будто только он мог уберечь её. И Корсакову казалось, что это действительно так. Хотя сердце его ушло в пятки, а страх холодным потом прокрался вниз по позвоночнику, Корсаков чувствовал, что только он – ангел-хранитель – и может справиться с этим. С этим, чем?

Корабль навис над ними всей своей тяжестью, кажется, готовый раздавить, но остановился. И тогда скрежет сменился леденящим душу визгом. От корабля во все стороны разлетелись призраки. Кажется, сотни призраков, сотни безумно визжащих призраков. Они всё более приближаясь, кружили над лодкой. Корсаков в безнадёжном порыве закрывал от них Есению, не отпуская её руки. Тогда их взметнуло неведомой силой из лодки, закружило в визжащем потоке и понесло неведомо куда.

– Не тронь её! – кричал Корсаков, прижимая к себе девушку. – Убирайся! Изыди!

Небо взорвалось страшным смехом. Этот смех смешался с визгом призраков, оглушая безумной какофонией. Достигнув апогея, пика неистовства, смех, а с ним и призраки внезапно исчезли, а Корсаков с обмякшим телом Есении на руках рухнул вниз на камни.

Наступила необычайная тишина.

Корсаков лежал, прикрывая собой тело девушки, и тяжело дышал.

Он поднял голову и огляделся. Вокруг были джунгли. Корсаков в жизни никогда не был в джунглях, но сразу понял, что это джунгли. Но только джунгли эти были мертвы. Чёрные лианы, высохшие от времени, оплетали безмолвные чёрные же, словно выгоревшие, деревья.

Кругом были камни. Корсаков приподнялся и увидел, что камни выложены по направлению к огромному плоскому серому камню, и позади него стоит высокий трон. На троне восседал карлик. Ноги его на метр не доставали пола, а чтобы дотянутся до каменных подлокотников, карлику приходилось вовсю растопыривать руки. Однако при этом держал себя карлик важно и надменно, отчего показался Корсакову очень смешным.

Есения пошевелилась, приходя в себя. Корсаков помог ей приподняться. Девушка огляделась.

– Где мы находимся? Что это за место?

– Я не знаю.

Есения обернулась по направлению к трону и со вскриком прижалась к Корсакову. В её глазах горел ужас.

– Кто это? – проговорила она, едва снова не теряя сознание.

Корсакова очень удивила реакция девушки.

– На мой взгляд – это карлик. Успокойся! Почему ты так напугана?

Есения не отрываясь, глядела на трон, на карлика и, кажется, видела совсем не то, что видел Корсаков.

– Это чудовище! Оно ужасно. Его глаза.

Корсаков всмотрелся в глаза карлика, сам, уже стараясь увидеть что-то, что, казалось, скрыто от него. Чёрные и пустые глаза глядели на них ехидно и зло, но ничего слишком уж ужасного в них не было. Но Корсаков продолжал глядеть, и вот уже ему открылось, что от этих глаз исходит что-то вроде серого свечения... нет не серого, а скорее жёлтого... нет красного адского свечения. И вовсе это не карлик. Нелепые, маленькие, сгорбленные плечи карлика вдруг разрослись, и голова, словно напитавшись энергией, страшной уродливой рожей поднялась выше спинки трона, а ноги, обернувшись огромными копытами, впились в....

– Стоп-стоп! – встряхнул головой Корсаков. – Это никакое не чудовище, Есения! Не смотри на него! Посмотри на меня! Посмотри мне в глаза! Слышишь? – Корсаков насильно повернул обезумевшую от страха девушку к себе лицом, но лишь только они встретились глазами, та с ужасным криком отшатнулась в сторону.

И тогда карлик захохотал. Тем же неистовым, безумным и безжизненным смехом.