Текст книги "Небесная лагуна (СИ)"

Автор книги: Олег Князев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Как же так? Как же такое могло случиться? – причитала она, тряся в руках кусок обгоревшей шторы.

Корсаков почувствовал, как его лёгкие наполняются газом. Стало душно и страшно.

– Я съезжаю! А шторы я вам куплю потом, – пробираясь к выходу, пробормотал Корсаков и выскользнул из вагона.

Едва придя в себя, он опомнился. Хотел, было вернуться. А как же эта девушка, цветы.... Но двери захлопнулись, и поезд унесло в жерло тоннеля.

Корсаков сел на лавку, его душили слёзы.

Рядом оказался умильный старикашка с раздвоенной бородой. Его седые волосы свисали засаленными космами. Почерневшими от времени ладонями он прижимал к себе бездомного котёнка. Он и сам был как тот самый бездомный котёнок. Словом, бомж.

– Ничего, – утешал Корсакова старикашка, – поезд не последний, догонишь...да и пиджак сними, – вдруг зашептал он над самым ухом Корсакова, – а я одеяло дам.

– Какое ещё одеяло? Я не буду спать, – возмутился Корсаков. – Мне ещё в отдел кадров надо успеть.

– Успеешь, успеешь, – засмеялся сверху голос Аркадия.

Корсаков на минуту проснулся, помог снять с себя пиджак, сонно глянул на Аркадия.

– А ты где будешь?

– Разберёмся, спи!

Корсаков кивнул, и, уткнувшись в подушку, снова уснул.

Горький ветер ударил в ноздри и взволновал пряди волос на голове Корсакова. Заняло дух от необъятности, открывшейся взору. Неспокойный, бесконечный, расплывающийся в туманности горизонта, дышал перед ним океан. И с покорностью, опустив букетик с цветами, стояла на берегу девушка.

Кровавое небо красило всё вокруг неясными красками. Корсаков вперился в это небо и долго стоял недвижимо, рассматривая. Потом оказался рядом с девушкой и тронул её плечо. Она обернулась.

Пылающее лицо девушки было как само небо. Нет, не отражение лишь заката так окрасило его, девушка сама была его частью, сама была небом, и звёзды глаз её, щурясь от ветра, сверкали, и рыжие волосы курчавыми тучами хлестали воздух.

– Вот я вас и нашёл!

– Вы меня искали? – её мягкий голос сплетался с шумом прибрежных волн, и Корсаков ещё плохо понимал этот язык.

Девушка долго рассматривала его, потом подняла свой засохший букетик и, закрыв глаза, прижала его к губам и опустила со вздохом.

– Они высохли.

– Можно нарвать других.

– И они высохнут. Не всё ли равно? – Она протянула букетик Корсакову. – Это вам.

– Мне?

Девушка не ответила и отвернулась к закату.

– Вы меня искали? Зачем?

Корсаков не нашёл, что ответить. Цветы в его руках рассыпались в прах, и прах этот стал прибрежным песком.

– Они рассыпались, – смутился Корсаков.

– Так всегда бывает.

– Почему?

– Старик говорит, они привыкают к моим рукам.

– Какой старик?

– Рыбак. Он здесь живёт.

– Ах, да! Рыбу ловит.

– Ловит. Но больше души. Человеческие души. А, в общем, и не ловит. Мы сами запутываемся в сетях. Сегодня вы.... А вот и он. – Она указала куда-то вдаль, где среди волн виднелась чёрная точка. Точка приблизилась и вскоре стала человеком в лодке. Человек помахал и ещё усерднее налёг на вёсла.

Девушка зашла в воду и стала тащить лодку к берегу, Корсаков помогал. Старик тоже спрыгнул в воду. Его косматая борода расплылась в улыбке.

– Сегодня неплохой улов. Будет мне старику на жарёху.

Он ловко закинул на плечо груду сетей и вышел на песок и тут же стал их развешивать на торчащих кольях.

– Что ж, дождалась, значит?

Девушка ходила по песку, вырисовывая зигзаги.

– Это не он.

Старик поглядел на Корсакова.

– Он. Я сразу понял, что он. Судьбу не обманешь.

– Ты не судьба.

– И меня не обманешь. Мне уж всё чайки рассказали. – Старик подмигнул Корсакову. – Пора, Есения, в путь, и так уж позадержалась ты тут.

Девушка села на корточки и стала пересыпать песок из ладони в ладонь.

– Это не он. Цветы, что я ему дала, рассыпались в прах.

Старик усмехнулся.

– Это не есть знак. Просто они знали лишь твои руки. – Он нагнулся, захватил горсть песка и протянул девушке. – Возьми свой букет.

В руке старика и впрямь оказались цветы.

– Мне не надо, – ответила она, даже не повернувшись.

Старик пожал плечами, и цветы вновь стали песком, и рыбак высыпал его к своим ногам.

– Темнеет. Нужно подкрепиться перед дорогой и отдохнуть. Пойдёмте, друзья мои!

И не ожидая ответа, он взвалил себе на плечо мешок с рыбой и побрёл по берегу. Есения встала и пошла, шатаясь, вслед за стариком. Корсаков догнал её, хотел что-то сказать, но не нашёлся и просто поплёлся рядом, изредка поглядывая на неё.

Вскоре они оказались у накренившейся хижины. Одним своим краем она висела над обрывом, рискуя обрушиться прямо в море. К хижине вела, отполированная временем и поросшая скудной травой, каменистая лестница. Над крышей вился дым, хотя трубы видно не было. Дым поднимался, казалось, прямо из соломы. Старик был внутри хижины и успел уже когда-то развести огонь.

Есения привычно открыла дверь и вошла. Вошёл следом и Корсаков.

– Пришли. Садитесь, грейтесь. Скоро в путь.

Старик разлил похлёбку по чашкам и вручил гостям. Ели молча. Старик курил свою трубку и глядел на угасающий огонь. Когда остались одни угли, рыбак встал.

– Пора.

– Как, но ведь на дворе ночь, – смутился Корсаков.

– Ночь – лишь отсутствие светила. Нет повода терять столь нужные часы. Попутный ветер – вот что вам необходимо.

Старик принёс три факела и, по очереди поджигая их от углей, отдал два из них Корсакову и Есении, третий оставив себе.

– Пора, – повторил старик, открывая дверь.

На улице было тихо. Где-то далеко на востоке стало светлеть. Старик смело шёл к берегу, Есения и Корсаков едва за ним поспевали. Внезапно он остановился, отдал факел Корсакову, встал на колени и загрёб в ладони песок. Песок струился меж его пальцев и так же струился напевный голос старика:

– Из песка времени я построю шхуну. Из соли и слёз сотку парус. И пусть ветер надежды наполнит его, пусть все течения моря правды будут попутными.

Закружил, завертел ветер песок, сыплющийся меж пальцев, пылью окутал рыбака так, что и видно того не стало. А песок, поднимаясь всё выше и выше к небу, вдруг обрушился стеной и на волнах остался, тихо покачиваясь, парусник. Корсаков с открытым ртом наблюдал всё это действо, а Есения отрешённо сидела на траве.

Старик встал с колен, опытным взглядом оглядел борт и парус, проверил крепость верёвок и вёсла. Потом обернулся к стоящим в изумлении Корсакову и Есении.

– Друзья мои, пора! Ветер уже надувает паруса, и нам нужно прощаться.

Есения посмотрела на старика и покорно встала. Корсаков взял её за руку, девушка грустно улыбнулась ему.

– Куда же нам плыть? – спросил Корсаков.

– Ветер сам укажет дорогу. Вас ждёт 12 морей и островов. Больше я не властен вам ничего говорить. Лишь один совет: не разжимайте ваших рук. Это поможет вам, – старик обнял их за плечи и подтолкнул вперёд, – прощайте!

В следующее мгновение Корсаков с Есенией уже стояли на палубе, а старик махал им в след. Паруса надувались всё сильнее, и незримый рулевой направлял корабль к горизонту. Вскоре земля и старый рыбак пропали из виду, и всё затянуло мраком, только Корсаков сжимал в руке нежную руку Есении, пока... не проснулся.

Он не сразу понял, где находится. Было темно и неудобно. Что-то ворсистое вместо подушки, а вместо одеяла – плед, к тому же он был в одежде. Было тихо как в склепе и жарко.

Корсаков снял рубашку через голову и кинул её на пол, постепенно осознавая, где находится. Хотелось пить. Корсаков встал и на ощупь двинулся на кухню. Возможно, здесь спал Аркадий, ведь квартира же была двухкомнатная. Не положила же Марина его с собой. Потому Корсаков прислушался, ожидая услышать знакомое сопение Аркаши, и он его услышал, но совсем с другой стороны, из спальни. "Значит, всё-таки положила с собой", – решил Корсаков и уже смелее пошёл вперёд, нащупал выключатель и зажмурился от яркого света. Привыкнув, осмотрелся, нашёл кружку и налил воды из крана. Заметил на столе пачку сигарет, закурил. Перед глазами пронеслось всё, что с ним произошло ночью. Что это было: сон – явь? Настолько был реален старик, и Есения, и море, конечно же, и на губах, до сих пор, солёный привкус. Встряхнув головой, он затушил сигарету и поплёлся на своё ложе. Лёг, и лежал, размышляя над сном, уставившись в потолок. А потом вновь уснул. Но во сне он ничего не увидел, только тьму и сквозь неё слышал раскаты грома и шум бьющихся волн о борт корабля. И в голове была лишь одна мысль: "не размыкать рук, ни за что не размыкать рук".

12. Утро приносит вести из прошлого

– Вот так соня, – засмеялся где-то голос Аркадия.

– Не шуми, чего ты, – ответил ему женский голос, – пусть поспит.

Корсаков открыл глаза. Вот так да: в комнате было светло. Наступил день. Вдруг, так стремительно. Кажется, вот только была ночь, а оказывается уже надо вставать. Но Корсаков вставать не торопился. Он потянулся и стал ждать, что его придут будить. Но будить его никто не шёл, хотя было слышно, как на кухне аппетитно зашкворчала яичница, засвистел чайник – как тут улежишь спокойно. Корсаков встал, оглядел себя. Такими измятыми его брюки не были никогда. Рубашка, кинутая ночью на пол, исчезла, носки тоже. Поёжившись и бесцельно покрутившись по комнате, ещё со слабой надеждой отыскать хотя бы рубашку, Корсаков отправился на кухню.

– О, Сеня, привет! – обрадовался Аркадий, увидев Корсакова. Лясин сидел за столом в неизвестном шёлковом халате. Волосы его были свежевымыты, а лицо выбрито. Он попивал кофе. У плиты хозяйничала Марина. Она тоже была в халате. Обернувшись к Корсакову, хозяйка улыбнулась.

– Доброе утро!

– Доброе, – согласился Корсаков, однако сильно позавидовав своим друзьям. Они спали на белых простынях, естественно без одежды. Как белые люди приняли уже и душ с утра и халаты себе раздобыли шелковые.

– Можно, я в душ? – спросил он, почёсывая, заросшую щетиной щеку.

– Конечно! Там всё есть. Полотенце, тапочки. Вот, только простите, халата больше нет, – смутилась Марина, но тут же нашлась. – Я дам вам костюм моего... друга, если не возражаете.

Корсаков не возражал, он вздохнул и пошёл в ванную. Принял душ, побрился станком "друга". Что это за друг такой, что тут его вещи, костюм, да ещё станок, да и халат на Аркаше. Впрочем, Марина, конечно же, не девочка, должен же у неё кто-то быть, или был, а во-вторых, это не его дело. Одевшись, Корсаков осторожно вошёл на кухню, и тут же скромно опустил глаза – Марина сидела на коленях у Аркаши, они целовались.

– Простите!

По всем правилам Марина должна была бы вскочить, начать поправлять причёску или хотя бы покраснеть. Однако она лишь обернулась и радостно сказала, что костюм Корсакову очень идёт.

– Совсем другой человек, – согласился Аркаша, поправляя съехавший с плеча Марины халат.

На столе было всё готово для завтрака: на тарелочках ароматно дымилась поджаренная картошка с бело-золотистой лепёшечкой яичницы, уже полуопустошённая баночка шпротов, на блюдечке свежие огурчики и томаты. В графине, очевидно, коньяк. Ещё разнообразные вилочки, ножички, фужерчики, салфеточки. Корсаков оценил сервировку, как замечательную и был приглашён хозяйкой к столу. Пошли в ход и фужерчики и вилочки с ножечками и, наконец, салфеточки. Говорили немного, в основном о достоинствах еды.

Когда с едой было покончено, Марина налила гостям кофе.

Корсакову было безумно хорошо, однако тревога не покидала его. Те, кто вчера охотился за ним, наверняка не остановятся на полпути, и рано или поздно достанут его. Он поделился своими мыслями с друзьями.

– Я думаю, ты можешь вздохнуть спокойно, мой друг. Два раза тебя никто убивать не станет, а один раз, похоже, уже убили, – Аркаша сунул через стол ничего не понимающему Корсакову газету, – читай!

Корсаков прилип глазами к небольшой заметке в разделе "криминальные новости", куда ткнул пальцем Аркаша.

"...Вчера вечером в театре комедии выстрелом в сердце была убита известнейшая российская актриса Анна Семёнова. Убийство произошло прямо во время спектакля на глазах у зрителей. Убийце удалось скрыться. Следственные органы пока не дают никаких комментариев по этому поводу. Но история убийства неожиданно получила продолжение. Сегодня утром был обнаружен труп актёра Корсакова, игравшего накануне в одном спектакле с Семёновой. Не являются ли эти два происшествия звеньями одной цепи..."

– Всё сходится! У тебя действительно был брат.

– Это уж точно – был, – хмуро заметил Корсаков.

– И ты о нём ничего не знал?

– Знал! Но мне сказали, что он умер при родах.

– Ничего не понимаю! – помахала головой Марина. – То же самое говорил про тебя и Антон. Выходит вас обманули.

– Не думаю! В личном деле, которое мне удалось раскопать, было написано, что в живых остался один ребёнок. Я был уверен, что это я, а Антон, вероятно тоже искавший своих родных и тоже прочитавший документы, был уверен, что это он.

– Так и было, – покивала Марина.

– А откуда ты знаешь Антона?

– Мы с ним вместе были в одном интернате.

– Вот как! Выходит, ты знала его побольше меня. Жаль, что судьба нас свела так поздно. – Корсаков сидел и ещё раз перечитывал строчки в газете: "...Сегодня утром был обнаружен труп актёра Корсакова, игравшего накануне в одном спектакле с Семёновой". Все за столом замолчали. Аркадий протянул руку и положил её поверх руки друга.

– Всё нормально! Я в порядке.

– Точно?

– Да! Ладно, Аркаша, не пора ли нам с тобой двигать, что-то мы загостились.

Корсаков решительно встал.

– Ну, нет, – обняв Аркашу, запротестовала Марина, – побудьте ещё!

– Действительно, пора! – согласился с другом Аркадий, – но мы сегодня же будем у тебя. Вечерком, а?

– Обещаешь?

– Обещаю!

Тут снова пошли поцелуи, и Корсаков решил покинуть кухню.

Вскоре Аркадий с Корсаковым благополучно, тем же путём, которым попали сюда, покинули здание. Погода была на редкость тёплая. Зима, неожиданно сменив гнев на милость, попрятала куда-то свои тучи, и солнце разливалось вокруг яркими лучами.

– Нужно успеть до обхода, – поглядел на часы Аркадий. – За час доберёмся, как думаешь?

– Тебе видней. Слушай, у вас, что-то было?

– Во такая баба! – выставив большой палец, ответил Лясин.

– Понятно.

– Ха– ха! Понятно. Мне самому не понятно, а ему понятно. Понятливый какой. Кстати, никакой она не директор. То есть на бумаге, конечно, директор, а вообще... Логинов – сука, держит её за рабыню. Говорит, что любит. Да только разве так любят?

– По-разному любят.

– По-разному. Жалко её, а что сделать – ума не приложу. Она вроде и не в клетке, а уйти не может – боится.

– А что такого знал про Логинова Антон?

– Она мне не рассказала. Не суйтесь, говорит, в эти дела.

– Как же не соваться? Он ведь всё же мой брат.

– Ладно! Разберёмся потом, не переживай. Так просто уж точно не оставим.

– Да, странная история. Ещё этот художник. Он тоже знал Антона. По-моему, всё это как-то связано.

– Возможно! Даже, скорее всего. Вот! Не хотел сам за это дело браться, так судьба заставила.

– Может надо в милицию сообщить.

– О чём?

– О том, что мы знаем.

– А что мы знаем? То, что Антона убили люди Логинова? А доказательства, а мотивы? Нет! Сначала попробуем сами что-нибудь раскопать. Так интересней.

– Это точно!

Вскоре друзья подошли к остановке. Потенциальные пассажиры мерили шагами мостовую. Автобуса не было. Дворник, ругая всех на своём пути, жестоко царапал метлой.

– На старика похож, – наблюдая за дворником, решил Корсаков.

– На какого старика?

– Да, сон сегодня странный видел. Вроде как я на берегу моря. Мы вместе с девушкой в далёкий путь отправляемся, а старик вроде как нас провожает. Так этот дворник, так же как тот старик, ходит, покачиваясь. Будто и не метлой метёт, а веслом работает. Смешно.

– А мне ничего не снилось.

– А ты хоть спал?

Аркаша только заулыбался в ответ.

– Море к переменам снится, – неожиданно вступила в разговор сидящая на лавочке старушка.

Друзья переглянулись.

– Мой-то, тоже говорил, что море снится, а через неделю и помер.

– Может, и я помру, – вздохнув, решил Корсаков.

– Типун тебе... Молодой ещё, помирать. Ты, деточка, поживёшь ещё. А море, оно к переменам снится. Перемены, они же разные бывают. Бывают и хорошие перемены. Если море тихое было – к хорошим переменам.

– А я так думаю, что хорошего ничего уже и не будет.

– Отчего же не будет. Будет, конечно. Мой-то, пока живой был, любил говаривать: "поживём – наживём", дурак старый, язык как помело. Нет, вообще, хороший был, войну прошёл, и не пил особо водку. Это от водки все несчастья-то. Вы не пейте, детки, водку. Курить-то, курите. Мой-то тоже смолил страшно. Через эти папиросы и помер. А кашлял, божечка!

Тут подошёл автобус, и друзья были бы и рады отвязаться от бабуси, но едва сев, услышали за спиной её трещание. И пока ехали, ещё много узнали об её покойном муже, о детках ихних, которые разлетелись по свету, и о пенсии, которую отчего-то стали давать на два дня позже, и ещё о многом другом.

– Всё, бабуля, будь здорова! Выходим мы.– Сказал ей на прощание Аркадий.

– И вы не болейте, деточки. Будьте здоровеньки, будьте здоровеньки!

Скоро Корсаков, как добропорядочный больной, лежал в своей палате, уже переодевшись в пижаму, и ждал обхода.

13. Психотерапевтами не рождаются

В это утро Дмитрию Васильевичу Сиволапову было немного не по себе.

Вот уже два года он, дипломированный психотерапевт, работал бок о бок с Тристаном Поликарповичем, известнейшим в своей области специалистом, занимавшим должность главврача в психиатрическом отделении. Как говорили о нём коллеги, он мог поставить на обе ноги даже цаплю. Так же о нём думал и Сиволапов. И не только думал, а воочию убедился в мастерстве Тристана Поликарповича. Тот прекрасно владел гипнозом и просто даром убеждения, применял электрошок, специальную расслабляющую гимнастику (им же и разработанную) и многое другое. Сиволапов многому у него научился, но достичь высот Тристана Поликарповича для него было делом практически не посильным.

И тут Тристан Поликарпович, очевидно, решив провести очередной эксперимент на Сиволапове, неожиданно отправляется в отпуск. Никто никогда не мог даже представить, что он может пойти в отпуск. По крайней мере, такого не было последние 10 лет. И на тебе: "Хочу, – говорит, – к морю!" Причём за неделю до этого, отправил в отпуск заместителя и другого опытного врача. Таким образом, весь груз неожиданно лёг на хрупкие плечи Сиволапова.

Сегодня ему предстояло самостоятельно провести обход, дать рекомендации, провести лечение и многое другое, напрямую не связанное с врачевательством. Вроде того, чтобы утвердить меню для больных, провести планёрку с младшим персоналом, на которой дать всем наставления, обругать заевшегося Лясина, шляющегося неизвестно где, покритиковать макияж Люси Гороховой, кого-нибудь похвалить (потому как кого-нибудь похвалить надо обязательно) и вообще держаться так, будто ты старше всех лет на 30, как минимум. Вот это-то сложнее всего, ведь Сиволапову только исполнилось 25. И, конечно же, нельзя было упасть в грязь лицом, оказаться некомпетентным.

Потому Сиволапов уже в 7 утра был на работе. Он хозяйским шагом прошёл по коридору, поприветствовал дежурную Валечку, раздающую полусонным больным разноцветные пилюли, и постарался как можно естественнее открыть ключом замок в кабинет главврача. Вот тут-то его ждала первая неудача. Замок, издеваясь над салагой – Сиволаповым, по старческой своей привычке, жилисто сопротивлялся, даже ключ, уже много лет ладивший с ним, очень удивился.

Удивился и Сиволапов. Он вытащил ключ и стал рассматривать на свет его стёртые до блеска края, а ключ в свою очередь стал изучать гражданина, так бессовестно его разглядывающего. И при следующей попытке Сиволапова открыть дверь ключ уже понимающе подмигнул замку, мол: "мы так просто не дадимся".

Сиволапов долго бы мучился, если бы не подошедший к нему, вездесущий Лёлик – больной из 3-й палаты.

– Ох уж этот замок – колобок, ключ – переключ. Ваше благородие, дверь – мавродина. Давайте пособлю, есть у меня сноровочка, вот черти бы потопали да на полочку, верёвочку слопали.

– Спасибо, я сам как-нибудь.

– Ну-ну, баранки гну, – топтался Лёлик за спиной у Сиволапова, разговаривая сам с собой разными голосами. Первый был нарочито грубый, как у волка из мультика, а другой гнусавый и кислый как кефир, – не получится, придётся помучиться.

Наконец, Сиволапов сдался и отступил в сторону, уступая место Лёлику.

– Здравствуйте, милейший, замочек ржавейший! Что ж вы так-то издеваетесь над Тристаном Поликарповичем, а теперь и над Димой Сиволапычем? Нехорошо! – Лёлик как к даме на балу, подступил к двери и нежно взялся за ключ. Замок очень уважал Лёлика за умение говорить разными голосами. Потому уважительно поддался, а уж поддался, то и открылся. – Вот и умница-разумница. Заходите, Дмитрий Васильевич.

– Как это у Вас получилось? – сконфуженно пробормотал Сиволапов. – Спасибо!

– Всегда готов помочь... если что. – Лёлик поклонился и отправился помогать Валечке разносить градусники. – У нас сегодня дежурная – Валечка... Уж больно всем нравится лялечка. Градусники-гадусники, будят больных по утру – им они не по нутру...

– Лёлик, не мешайся под ногами. Иди утки собери, с градусниками я сама справлюсь, – ругалась с ним Валечка.

– Утки-незабудки не улетайте, мы к вам...

Сиволапов вошёл в кабинет, в святая-святых, так сказать. Это был, действительно, кабинет. С рядами книг, кожаными оливковыми креслами и массивным двухтумбовым столом, подаренным любящими студентами Тристана Поликарповича и затащенным сюда ими же. Вообще, практически всё было здесь подаренным. На стене фотография в рамке, на которой Тристан Поликарпович со своими больными стоит напротив главного входа больницы и ещё другая, где Тристан Поликарпович за столом в своём кабинете.

Сиволапов всегда относился с благоговением к этому кабинету и к его хозяину, и сейчас не мог отделаться от ощущения присутствия здесь Тристана Поликарповича, потому невольно, закрыв дверь, замер на пороге, осматриваясь.

Но только на мгновение. А мгновение спустя он выдохнул из себя всё благоговение и решительным шагом прошёл и сел в чёрное кожаное кресло, в котором всегда сидел Тристан Поликарпович, и нажал на селекторе кнопку. В динамике зашуршало, и голос Валечки спросил:

– Что-то случилось, Дмитрий Васильевич?

– Нет, нет, принесите мне, пожалуйста, истории болезней.

– Сейчас, Дмитрий Василь... – и замолчала, а через минуту уже вошла в кабинет со стопкой папок и положила их на стол. – Что-нибудь ещё?

– Нет, спасибо, идите, работайте!

Валечка тут же развернулась (причём нижнюю её часть соблазнительно занесло) и вышла.

– Валечка – Валечка, синенькая маечка – ленточка в косе, – пробормотал Сиволапов, открывая верхнюю из папок.

Просмотрев серенькие папки и сделав себе в блокноте некоторые пометки типа: Анкуде – сеанс гипноза, Рыбникову – электрошок, Сатуле – клизму тазепама и т.п., он глянул на часы – было почти восемь.

Сиволапов вновь нажал кнопочку на селекторе.

– Валечка!

– Это Нина, Валя сменилась, – пробурчало из динамика.

– Всё равно. Нина, пригласите всех на планёрку.

– Хорошо Дмитр... – и замолчала.

"Куда они все торопятся? Нет, что бы до конца выговорить – Дмитрий Васильевич" – думал про себя Сиволапов, надевая перед зеркалом халат. Надев, оценил себя. Смахнул с плеча еле заметную пылинку и, оставшись удовлетворённым своим обликом, пошёл в ординаторскую.

14. Обитатели дома скорби

Палата у Корсакова была самая обыкновенная: высокие белые потолки, голубенькие стены, тумбочка с закрашенными голубенькой краской на дверце писанинами, тщательно выведенными, очевидно, ранее отбывавшим свой срок больным:

"Развейте небо над собою

Усталым запахом цветов

И чрево стильных городов

полейте золотой слезою..."

Корсаков долго пытался понять смысл сих стихов и пришёл к выводу, что это иносказание.

Необычной была, пожалуй, только кровать. Она была совсем без спинок, высокая настолько, что забраться на неё было делом довольно трудным. На окнах чернели облезлые решётки, и их прелесть слегка прикрывали голубенькие шторы. Ещё из мебели на паркетном выкрашенном краской полу, лежал скучный истёршийся коврик. В этом, пожалуй, были все достопримечательности палаты. Изучив их все, Корсаков остался с ощущением, что если он проведёт здесь хотя бы неделю, то точно свихнётся. Но вот от чего точно было здесь невозможно свихнуться, так это от одиночества.

Визиты в палату начались, как только Корсаков лёг на койку.

Пришла медсестра и стала требовать градусник, а того, естественно, не оказалось. Она спокойно и методично всё обыскала и не нашла, после этого, проклиная какую-то Валечку, вышла. Тут же, следом за ней, ворвался взъерошенный полосатый больной с курносым носом и реденькой мягенькой бородкой. Юрко обследовав палату, решётку за окном и утку на тумбочке, он, наконец, обратил внимание на Корсакова и протянул ему трясущуюся ладошку.

– Лёлик-болик, – пробурчал и пропищал он.

– Арсений, – дружелюбно улыбнулся Лёлику Корсаков.

Лёлик тоже улыбнулся и стал радостно трясти Корсакову руку.

Знакомство продолжить не удалось (к величайшему разочарованию Лёлика-болика), так как в палату вошли сразу двое: врач – молодой чернявый хлопец с оттопыренной нижней губой и та самая медсестра, что 5 минут назад разыскивала градусник.

Сестра тут же прогнала Лёлика и с деловым видом прочитала:

– Больной, Корсаков Арсений, 1970 года рождения, минчанин. При поступлении жалобы на депрессивное состояние, слабость. Была попытка суицида. Со слов санитара Лясина, сопротивления не оказывал, жаловался на головную боль, частые обмороки и рвоту ("Ну и гад!" – подумал Корсаков). Назначение: тазепам, витамины, диетическое питание. Температура нормальная, стул нормальный, ночью спал, – совершенно невозмутимо врала медсестра.

Врач подошёл, задрал веко Корсакову, изучая глазное яблоко, нащупал пульс.

– В одиннадцать назначьте сеанс гипноза, – и, обращаясь уже к больному, – побеседуем, вы не против? Ну и ладненько.

Корсаков был не против. Никогда ему не доводилось быть под гипнозом, поэтому было даже интересно.

– Остальные назначения те же. Пойдёмте дальше.

Врач и сестра вышли. Через минуту в палату проскользнул Аркадий.

– Ну, как, нормально всё?

– Что ты там наговорил про обмороки, чушь какую-то, про рвоту?

– А-а-а...! Не обращай внимание, – махнул рукой Аркадий, – всем так пишут. Что врач сказал?

– Сказал, что будет со мной беседовать. Сеанс гипноза в одиннадцать.

– М-м-м! – кивнул Аркадий, – Ну, отдыхай пока. Извини, пойду, – и вышел.

Корсаков сидел на койке, качая ногами. Скучно. Решил пойти прогуляться.

В коридоре царил сумбурный порядок. На посту сидела медсестра, заполняя истории болезней. Рядом с ней яростно (как им казалось) спорили друг с другом два больных. Один пузатенький, другой щупленький. Оба в полоску.

– Жизнь – она не столько сущность, как иллюзия, данная нам от рождения, как этап совершенства духа. Человек рождается уже для того, что бы умереть. И кто раньше понимает эту истину, тот быстрее переходит к следующему этапу своего развития, – говорил щупленький.

– Так ты, выходит, нашёл эту истину уже, отчего же ты ещё топчешься здесь в своих тапочках, а не с крылышками уже по облакам гуляешь? – раздражался в ответ пузатенький.

– Причём здесь крылышки? Это тупость думать, что совершенство заканчивается облаками и крылышками. И понять это не сложно, а вот осознать сложнее.

– Куда уж нам. Только фигня это, не имеющая никаких доказательств. Одна голая теория. Я так думаю: пудрим мы друг другу мозги, а на самом деле всё примитивней – мы лишь микробы на клетке – земле, а считаем себя чуть ли не пупочками вселенной.

– Вот как раз те, кто, как вы выражаетесь, считает себя пупочками вселенной, в итоге оказываются в ж...

– Так, Северцев, что за выражения? – оторвала голову от истории болезни и вмешалась в разговор медсестра.

– Прошу прощения, вырвалось!

– А вот давайте спросим у постороннего, – предложил, не унимаясь, щупленький, и схватил за локоть ничего не подозревающего Корсакова. – Вы, кажется, новенький?

Корсаков кивнул, нехотя подходя к спорщикам.

– Рассудите, молодой человек, кто из нас прав. Что есть жизнь? Только ли, простите, пошлая физическая сущность, в которой каждый индивидуум – пылинка, ничего не значащая для всей системы мира создание, микроб, как изволил выразиться мой собеседник, либо этап познания, приобщения к мирозданию, а человек пусть винтик, но в духовном смысле этого слова, причём совершенно необходимый для всей системы.

– Короче, жизнь – иллюзия, либо реальная, основанная на физических законах субстанция.

– Я не знаю, – растерялся Корсаков, но, чуть подумав, решил: – "каждому по вере его".

Спорщики некоторое время глядели на него.

– Тоже мне Христос нашёлся, – отвернулся пузатенький.

– А, между прочим, это подтверждает мою версию, – подхватил щупленький, отпуская локоть Корсакова, и, вероятно, сразу забыв о нём. – "Каждому по вере его", то есть каждый сам выбирает, как ему относиться к понятию "жизнь". Таким образом, ваше строгое понятие строения жизни рассыпается. Нет единого, общего...

Корсаков решил отойти от спорщиков, с таким энтузиазмом копающихся в непроходимых дебрях философии. Ему навстречу выскочил Лёлик.

– Гуляем, знакомимся? На глазах мозолимся. Провожу вас, хочу – хохочу! – Лёлик подхватил Корсакова за локоть и потащил в ближайшую палату. Оставив его на пороге, он быстро стал бегать, представляя присутствующих.

– Это Шура – голова, как брошюра, – покачавшись руками на койке Шуры, объявил Лёлик. Самого Шуры при этом на койке не было. – Он потерялся, – постукал себя по голове Лёлик, но тут же постучал по тумбочке. – Тьфу-тьфу. На себе не показывают.

В дверь, отодвинув Корсакова, вошёл пузатенький.

– А это Лёва из-под Могилёва, – указал Лёлик на вошедшего и, схватив с тумбочки Лёвы огромное красное яблоко, вручил Корсакову. – Это вам от Лёвы, угощайтесь и чаще улыбайтесь.

Пузатенький хмуро забрал яблоко из рук Корсакова и прошёл к своей койке. Лёлик пожал плечами и потащил Корсакова в другую палату, шепча на ухо:

– Никогда не улыбается, потому что рот всё время занят. Ест и ест, а яблоко это не ест и не даёт никому. Буржуй недоделанный.

В другой палате Корсаков познакомился с Тёмой "из кладовки тёмной" и с дедом Колей, который по выражению Лёлика, "без ума от алкоголя". Дед Коля пригрозил рассказать всё медсестре и заплакал, переминая морщинистые трясущиеся руки. Лёлик, увидев это, неожиданно упал на колени перед дедом Колей и ещё громче, чем сам дед, разрыдался. Успокоить их было совершенно невозможно, и только вошедший щупленький философ моментально привёл их в чувство, сказав:

– Кто в туалет, мужики, собирайтесь.

Корсаков никогда не думал, что слово "туалет" имеет настолько успокаивающее действие. Лёлик тут же высох и радостно запрыгал к дверям. Дед Коля, покряхтев, достал из под подушки пачку "примы", а Тёма вылез из-под одеяла и стал засовывать ноги в тапки.