Текст книги "Небесная лагуна (СИ)"

Автор книги: Олег Князев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Аркашу, к удивлению Корсакова, нисколько не смутило превращение девушки в часть картины, его гораздо больше заинтересовал сам факт самопожертвования ради любви к другому.

– Не, ты сечешь, какой сюжетец? Ты только подумай! Она отдала себя всю: и тело и душу, что особенно важно, ему. А он, скажу тебе откровенно, – скотина!

– Ты действительно веришь, что всё это случилось на самом деле, или придуриваешься?

– Я, действительно, верю, что Андрей говорит правду. Однако и отрицать тот факт, что всё это нереально, я не могу, значит, правда где-то посередине. – Аркаша сел прямо напротив Корсакова. – Телесно, то есть физически, конечно, уйти в картину она не могла, а вот душа её запросто могла там зависнуть.

– Что ты несёшь, Аркаша? Ты сам уже свихнулся в этом дурдоме.

Аркаша обиделся.

– Во-первых, не в дурдоме, а в психбольнице, а во-вторых, если ты тупой, то и помалкивай, а я говорю дело.

– Ну, какое дело? Ну, что я смогу вытащить отсюда?

– Да вытащить всё что угодно можно, – загорелся Аркаша. – Если эта Еся существовала, значит, у неё есть, – Аркаша стал загибать пальцы, – имя, фамилия, отчество. Значит, есть адрес, есть друзья, есть какая-то работа или хобби. А раз она действительно потерялась, ведь, по крайней мере, у художника она с тех пор больше не появлялась, значит либо художник этот прирезал бедную девушку, а теперь душа её мучает убийцу, либо её прирезал какой-нибудь муж или любовник и, конечно же, из-за этого художника.

– Интересно, а почему она не могла просто уехать куда-нибудь? Почему, обязательно, её кто-нибудь должен был прирезать?

– Если уехала, об этом тоже кто-то должен знать. Куда уехала, с кем?

Корсаков улёгся на кровать Аркаши. Ему уже порядочно надоела вся эта история с картиной, а повода тратить время и силы на бессмысленные поиски какой-то призрачной незнакомки Корсаков не видел. К тому же нужно сказать, что вся история больного художника могла оказаться просто бредом, выдумкой, игрой больного воображения художника.

– Возможно, вообще не было никакой Еси. А если она и не плод его воображения, где уверенность, что когда я её найду, она не скажет: "Что вы, господин хороший! Я и не думала его любить. А о картине вашей вообще ничего слыхом не слыхивала". Аркаша, давай забудем об этой истории как о страшном сне и, наконец, выпьем, а? Не хочу я никакой книги писать. Если хочешь, пиши сам! У тебя получится.

Аркаша поглядел на друга почти с презрением и ушёл в глубь комнаты за стеллажи за очередной порцией спирта.

– Ты слабак!

– Да, я слабак.

– Ты, вообще, никто!

– Да, я никто.

– Ну и всё!

– Ну и всё!

Аркаша вернулся с наполненной бутылкой.

– Пить будешь, урод?

– Пить буду!

– Вставай!

Корсаков со вздохом поднялся.

Они выпили и закусили холодной котлетой.

От приятного тепла вздрогнуло тело, и к Корсакову неожиданно вернулось осознание того, что Оля ушла. Ушла, очевидно, безвозвратно.

– Как ты думаешь, почему Оля от меня ушла? Что во мне не то, а в нём то? Чего ей недоставало?

– Жизни, Сеня! Тихий ты. Работа у тебя тихая. А ей жизни нужно было яркой, может даже опасной, но жизни.

– А любовь? Думаешь, и не любила она меня?

– А ты-то сам её любил?

Корсаков пожал плечами тоскливо.

– Брось! Видно, так уж нужно. Так сказать, восстанавливается равновесие. Каждому своё. Может, побесится и вернётся, а нет, значит так лучше для вас обоих. – Аркаша встал решительно, извлёк из кармана два билета и вручил их Корсакову. – Всё, хватит киснуть. Мы сегодня идём в театр.

Корсаков рассматривал билеты.

– Где взял? Это ж дорого!

– Где взял, там уже нету.

– В гардеробе свистнул?

– Не свистнул, а позаимствовал. Их хозяин всё равно никоим образом не попадёт сегодня на спектакль, потому как пребывает в глубоком наркотическом сне и раньше завтрашнего утра из него не выйдет. Одевайся, а то я передумаю и с Машкой пойду.

– Кто это? – Корсаков принялся застёгивать пиджак, достаточно поспешно, боясь, как бы заветный билет и впрямь не достался неизвестной Машке.

– Машка-то? Ой, брат – баба! Не баба, а вихрь. Санитарка здешняя. Разведёнка. Бегает за мной, слушай, балдею. Пару раз были с ней, еле живой к себе приходил.

– Чего ж не женишься?

– На фига? Чтоб как ты потом под юбкой сидеть? Прости, если, так сказать, вскрыл твои раны и грубо посыпал их солью. Ну, готов? Интеллигент!

– Ладно, пошли! Нашёлся, тоже мне.

– Ха-ха-ха! Вот такой ты мне больше нравишься. – Аркаша похлопал друга огромной своей лапищей по плечу. – Всё, выходим.

9. Актёр поневоле

В театре царила торжественная суета. Всё прибывающая толпа первым делом осаждала уже открывшийся буфет. Очевидно, дома никого не покормили, и голодные не только на зрелища граждане, скупали всё, что за пределами театра они спокойно обходили стороной. В ход пошли и бутерброды с салями и селёдкой, и пирожки трёх сортов, и даже засохший «Оливье», не говоря уже о фанте и спрайте.

Аркадий тоже потащил друга в буфет. Он уже считал себя завсегдатаем, так как был здесь три раза. Аркадия не интересовали бутерброды и фанта, его нестерпимо тянуло туда, где опытный бармен-аптекарь разливал в мензурки коньяк.

Наконец, остудив свой пыл и опустошив карманы, Аркадий с бутербродом уселся за пластиковый столик, Корсаков сел рядом, жуя пирожок с капустой.

–Ты знаешь, Сеня, я в детстве хотел быть актёром, – вздохнул Аркадий, заведя глаза на лепной потолок, – в кино хотел сниматься, или режиссёром каким-нибудь, а ты?

– Актёром? Нет!

– А режиссёром? Кадр такой-то, дубль такой-то, мотор-р-р-р!

Аркадий совершенно развалился на стуле и размахивал руками, показывая, как бы он "режиссёрил", Корсаков смеялся. Посторонние граждане, очевидно признав в Аркаше великого режиссёра, улыбаясь, перешёптывались. Вообще, на них стали поглядывать как бы с интересом. Корсаков особенно приглянулся мальчонке лет пяти. Тот затеял с Арсением странную игру: подбегал близко и заглядывал в лицо, потом убегал куда-то за угол, потом вновь прибегал и снова глядел на Корсакова и улыбался во весь рот, вытаращив глаза. Корсакову уже стало это надоедать, когда подошла, наверное, мама мальчонки и попросила автограф. Корсаков был удивлён, но автограф дал. Аркадий же был просто потрясён.

– Вот никогда бы не подумал, что ты так известен.

– Может, она спутала меня с кем-то?

– Ну да! Она же сказала "Господин Корсаков", или ты не Корсаков?

– Корсаков, конечно, кто же ещё? – вдруг затараторил неизвестно откуда взявшийся господинчик с шепелявой внешностью и таким же голосочком. – Что вы сидите здесь? Ах, ещё и пили! – господинчик помахал стаканчиком. – Коньяк "Наполеон". Отличненько, господин Корсаков, и это перед премьерой. Стыд, позор! – Потом вдруг так нежно прислонился к обалдевшему Корсакову: – Волнуешься? Не волнуйся, всё будет хорошо. – И вдруг обратился к Аркадию: – А вы не сманивайте мне его, не сманивайте. Я вас узнал. Узнал, милейший, и театрик ваш знаю, и скажу вам прямо – фигушки! – господинчик покрутил кукишём у себя перед носом, – не выйдет! Сколько он обещает вам? Ха-ха-ха! Ну, всё-всё, переговоры окончены, пора на сцену. С этими словами он схватил Корсакова и стал тянуть его к выходу. Корсаков лишь как рыба глотал ртом воздух и оглядывался на Аркадия, как бы прося помощи.

– Эй, послушайте. Это какое-то недоразумение.

– Доразумение-доразумение. Я вам Корсакова не отдам, так там и передайте.

Поскольку было бы глупо утверждать, что Корсаков это не Корсаков, Аркадий, ничего не понимая, поплёлся за уводящим Корсакова господинчиком.

– Ничего не понимаю. Куда вы меня ведёте?

– Что непонятного? Немедленно на сцену! Немедленно!

– Но он же не актёр, – протестовал Аркаша.

– Послушайте, не преследуйте нас, идите по своим делам. Он актёр. Я, конечно, ему об этом не говорил, но актёр, как я понимаю, вот такой вот величины, и не пытайтесь меня сбить с толку.

Вся нелепая троица протащилась по лестницам, коридорам, то и дело пререкаясь.

По дороге им попалась под ноги какая-то скрипачка в ужасных очках. Корсаков нечаянно наскочил на неё. Футляр выпал из рук девушки, очки полетели следом. Арсений стал извиняться, а Аркаша помог барышне подняться.

– Бросьте вы её! – запричитал господинчик и ещё яростней потащил Корсакова прочь. Лясину ничего не оставалось как пойти следом.

Наконец они всё же достигли заветной двери с таинственной табличкой "Посторонним вход N5". Где находился этот "вход N5", было неизвестно, но господинчик совсем был здесь не посторонний, потому как смело вошёл, затаскивая Корсакова внутрь.

– Так вы не режиссёр?

– Никоим образом. Мы просто друзья.

– Не верю! Хорошо, если так желаете, можете зайти, но не отвлекайте его. Актёру необходимо сосредоточиться перед выходом на сцену. Сцена, скажу я вам, это святое место, голгофа, если будет угодно. Вы меня понимаете? Нет. Конечно, как я мог подумать, что вы режиссёр. Нет и ещё раз нет. Режиссёром надо родиться, это не профессия, это призвание. – Господинчика уже не интересовал ни Аркадий, ни Корсаков, и он, громыхая своим шепелявым тенорком, пошёл по коридору. Корсаков закрыл дверь и сел на цветастенькую кушетку.

– Ты что-нибудь понимаешь?

– Я сегодня сойду с ума. Если уже не сошёл. Кто-нибудь ущипните меня! – Корсаков подозрительно рассматривал себя в зеркале, – Он меня, конечно, с кем-то спутал. Это определённо.

– Но ты же Корсаков. Или, может быть, снова поменял фамилию?

– Очень смешно.

– Погоди! Это ведь, если тебя так легко приняли за этого актёра, значит, вы на самом деле как две капли похожи друг на друга. И эти взгляды в буфете, автографы.

– Конечно, они предназначались ему. Я сразу подумал, что меня с кем-то спутали, но чтобы режиссёр... это ведь режиссёр?

– Похоже так.

– Но чтобы режиссёр обознался, – это уже чересчур. И вот что я думаю...

– А фамилия? Он ведь тоже Корсаков. Да вы же, видимо, братья.

– Видимо, так.... Так вот я думаю: нужно уходить отсюда.

Аркаша остолбенел.

– Ты спятил! Ты серьёзно? Да неужели же тебе не хочется его увидеть?

– Очень хочется, но не сейчас. Позже. Может быть, после спектакля или совсем когда-нибудь потом, но сейчас нужно уйти.

– Но почему?

– Объясняю: до начала спектакля осталось меньше пятнадцати минут. Между тем, как видишь, висит костюм, парик и прочее, то есть моего двойника, видимо, даже в театре нет. Значит, если он скоро придёт, ему будет совсем не до нас, а если сию минуту он здесь не появится, меня вся эта актёрская братия во главе с этим плешивым, выпрут на сцену.

– Здорово! – Очевидно, смысл сказанного Корсаковым дошёл до Аркаши в каком-то искажённом виде. Аркаша живо представил на сцене своего друга, и у него аж дух захватило.

– Не вижу ничего завидного.

– Как же, на сцене будешь играть. И еще на какой сцене! Мне так никогда не повезёт.

– Это ты мечтал быть актёром, а я даже не думал никогда об этом. И вообще, это бред. Весь сегодняшний день – сплошной бред.

Тут в гримёрку ворвалась стремительная, довольно полная женщина с объёмной причёской. Едва не придавив Корсакова, она резко усадила его в кресло, и, ни слова не говоря, начала причёсывать. Так же без слов она приклеила ему бакенбарды и нанесла грим. Посмотрела оценивающе на Корсакова и, удовлетворённо потерев руки, она так же молчаливо удалилась из комнаты.

– Гримёр? – спросил Корсаков, оглядывая себя.

– Гримёр, – согласился Аркадий.

– Ну что я говорил. Они точно меня выпрут на сцену, – завёл глаза Корсаков, – нужно быстро сматываться.

– Слушай, Сеня, а ты хоть кого играть-то должен?

– Я никому и ничего не должен.

– Ну, не ты. Этот, другой Корсаков.

Корсаков долго рассматривал себя в гриме.

– Судя по всему, Хлестакова. Ладно. Надо выбираться отсюда. Объяснить всё как следует.

– И что же, сорвать спектакль?

– Спектакль сорвётся, если я выйду на сцену. – Корсаков встал и принялся отдирать бакенбард.

– Стой, ну ты же сам говорил, что всего Гоголя наизусть знаешь. Сеня, подожди, ну для меня ты можешь это сделать? Ну, прошу!

– Тебе-то это зачем?

– Я не знаю. Но ты же сможешь, пожалуйста!

Корсаков стоял с бакенбардом в руке и обречённо смотрел на Аркадия.

– Решайся. Он ведь брат твой. Это точно. Спасай братишку.

– Похоже, что брат! Странно всё это. Весь день сегодня странный. Для полного счастья мне сейчас осталось только Хлестакова сыграть. – Корсаков стоял, примеряя к скуле оторванный бакенбард.

– Надо Сеня, надо!

– Конечно, в нашей жизни полно всяких парадоксов. Профессора торгуют на рынке, а балерины танцуют во дворе с метлой. Законопослушные милиционеры грабят банки, а банкирами в этих банках служат бывшие зеки. Актёры подаются в политику, священники продают наркотики, а абсолютные импотенты становятся секс-символами для большей части населения планеты. Почему бы писателю вдруг не стать однажды актёром. Давай костюм, паразит.

– Браво! Монолог, достойный гения. – Аркаша кинулся к вешалке и принёс Корсакову чистенький, отглаженный костюм. – Одевайся! Я разведаю пока обстановку. – Аркаша выбежал за дверь и притворил её за собой.

Оставшись один, Корсаков оглядел костюм, бросил его, потряс головой, будто пытаясь сбросить с себя узы сна, однако сон не проходил. Корсаков рухнул в кресло и, упёршись о стол, тихо застонал, разглядывая себя в зеркале.

Аркаша вернулся взволнованный, восторженный и даже чуть суетливый.

– Сеня, ты попал. Ты не поверишь.

– Я так понимаю, сюда идёт мой двойник? Давно пора.

– Нет, не идёт. Моя новость поинтересней. Знаешь, кто играет Городничиху? – Аркаша вцепился безумными глазами в Корсакова. – Сама Семёнова.

Аркаша, вероятно, ожидал, что Корсаков, по меньшей мере, потеряет сознание, а тот остался совершенно спокоен.

– Ты что, не знаешь Семёнову?

– А кто это?

– Ну, ты даёшь! Это ж прима Большого театра. Только сегодня из Москвы, мастер-класс будет. Юбилей – 150 лет на сцене.

– Кто, Семёнова?

– Ты что! Пьеса. "Ревизор" Гоголя на сцене 150 лет. Народ валом валит. Обалдеть!

– Это точно. Обалдеть! На что я согласился?!

– Нормально-нормально. Я рядом буду. – Аркаша потрепал Корсакова по плечу. – Ну, как ты? Готов?

Корсаков натянул на голову фуражку и вздохнул.

– Готов!

10. Пиф-паф. Вы убиты

Выход Корсакова был в начале второго действия. Осип – слуга Хлестакова, уже развалившись на кушетке, распинался по поводу того, что творится у него в животе, причём с таким видом, будто говорит о своей голове. По замыслу режиссёра, видимо, он не ел недели две. Актёра мучили страшные ломки и колики.

Корсаков наблюдал эту сцену, стоя с краю, как вдруг сзади его с силой толкнули в спину.

– Пошёл!

Корсаков вылетел на сцену и мгновенно все слова, даже те, какие были в голове, из неё вылетели.

Слуга тут же позабыл о том, что не ел две недели и, выздоровев, вскочил с кушетки и ждал реплики от Корсакова.

Пауза несколько затянулась. Слуга стал губами что-то показывать Корсакову, потом глазами и, наконец, не выдержал:

– Может быть, фуражку и тросточку принять?

– Что? А, да! На, прими это! – опомнился Корсаков, оглядывая всё вокруг. – Опять валялся на кровати?

Слуга счастливо схватился за фуражку и выдрал трость из рук Корсакова.

– Да зачем же бы мне валяться? Не видал я разве кровати, что ли?

И Корсаков вздохнул облегчённо. Столбняк прошёл.

Постепенно он освоился на сцене и уже смелее как-то даже пытался сыграть. Единственное, что его смущало, – это зрители. Их всё же было видно, несмотря на уверения Аркаши, который точно знал, что "рампа всё забьет", и дальше неё он ничего не увидит. Особенно были видны верхний ярус и балконы.

После первого действия за сценой объявился господинчик. Он целовал руки Семёновой, ругал Добчинского, уничтожил взглядом Бобчинского. Корсакова не заметил. Совсем. Тут же был и Аркаша. Он, напротив, никого кроме Корсакова не замечал, а Корсаковым был доволен, даже восхищён.

Спектакль успешно продвигался к своей середине. Корсаков до того освоился, что стал помогать Добчинскому, плохо знающему текст. Семёнова-городничиха была великолепна. Всё же классом она была повыше других. Актёры немного терялись в её присутствии. Только Корсаков, толком о ней ничего не зная, вёл себя спокойно, настолько, насколько позволяло ему его положение.

Шла какая-то сцена из третьего действия. Корсакова-Хлестакова уже приняли не только за ревизора. Он самолично приписал себе ещё и авторство "Юрия Милославского" и ещё что-то хвастал, и вдруг...

Вначале Корсаков подумал, что ему показалось: вверху, над балконами, там, где и зрителей-то быть не должно, что-то блеснуло. Да мало ли что. Может бинокль или ещё что. Но нет. Блеснуло, и человек в чёрном поднялся во весь рост и переместился левее. Корсаков похолодел. Блеснул не бинокль, не очки. Блеснул оптический прицел винтовки. У человека в чёрном в руках была винтовка.

Корсаков застыл на месте.

– Я думаю, с каким там вкусом и великолепием даются балы. – Разбудила Корсакова Семёнова – городничиха.

– Какие балы? А, балы! Да-да, балы. Просто не говорите. На столе, например, арбуз – в семьсот рублей... – Корсаков, вполглаза следя за человеком над балконом, перешёл на трясущихся ногах на другую часть сцены, и чёрное дуло винтовки передвинулось следом.

Корсаков подпрыгнул от неожиданности.

– Что ж я вру – я и позабыл, что живу в бельятэже. – Корсаков подбежал к стулу, на котором сидела городничиха, и с ужасом увидел, что дуло двигается за ним, а чёрный человек уже проявляет нетерпение.

Корсаков обратился молящими глазами к Семёновой – городничихе и, уже совершенно не маскируясь, указал рукой в темноту зрительного зала.

– А любопытно взглянуть ко мне в переднюю....А?

Городничиха, совершенно не понимая, чего это Хлестаков – Корсаков такое увидел в зале, близоруко сощурилась туда, куда указывал ей тот.

– Взглянули?

Городничиха пожала плечами, очевидно, ничего не увидев.

Но Корсаков-то видел, и видел, что смерть, черневшая дулом там, в высоте, отчего-то следила взглядом именно за Корсаковым. Он вновь стал пятиться на край сцены и... запнулся.

Никто ничего не понял. Корсаков вдруг упал и накрыл голову руками. В следующее мгновение городничий вскрикнул и кинулся со сцены со словами: «Занавес, давайте занавес!»

Только сейчас Аркадий увидел, что сидящая городничиха как-то нелепо запрокинула голову и на её богатырской груди растекается алое пятно. И это пятно уже увидели все. Кто-то закричал. Кто-то упал в обморок, кто-то кинулся бежать на сцену, но с опаской остановился. Наконец, кто-то всё же додумался опустить занавес, и тогда все, кто были за кулисами, тут же заполонили сцену, окружили городничиху и Корсакова.

– Убили, не дышит, – объявил городничий, потыкав городничиху пальцем. И когда стало понятно, что это так, все потеряли интерес к городничихе и сосредоточили внимание на Корсакове. Аркаша в такт городничему, поднимая друга с полу, промычал:

– Не убили, дышит!

Тут же в толпу ворвался шепелявый господинчик с воплями и причитаниями, касающимися, впрочем, большей частью сорванного спектакля, он замер только увидев убитую. Замер, а точнее остолбенел и на глазах поседел. Это видели все.

Следом за господинчиком явилась милиция в лице оперуполномоченного уголовного розыска капитана Зубко. Опер показал "ксиву". Он мало напоминал капитана милиции, потому как был в смокинге. Но собравшимся было не до сомнений.

Зубко тут же навёл некоторый порядок. Велел всем оставаться на местах, хотя никто никуда и не бежал, и стал по очереди записывать показания присутствующих. Когда очередь дошла до Корсакова, картина событий прояснилась.

Корсаков, в первую очередь, признался, что он вовсе не Корсаков и попал на сцену по недоразумению. Во вторую очередь, рассказал, что человек с винтовкой целился, несомненно, в него, и только благодаря тому, что Корсаков его увидел, ему удалось выжить.

Зубко, практически, расстрелял глазами бедного Корсакова и сделал потрясающий вывод: это Корсаков убил актрису Семёнову. Все раскрыли рты.

Тут прибыли эксперты. И уж они в один миг опровергли обвинение, легшее на плечи Корсакова. Стреляли с большого расстояния из винтовки. На руках Корсакова следов пороха не обнаружено.

Тогда капитан сделал другой вывод: Семёнова была свидетельницей того, что Корсаков убил актёра Корсакова, и дабы обеспечить себе алиби, вышел на сцену. Все снова раскрыли рты, особенно Корсаков. Но эту версию опроверг шепелявый господинчик, сказав, что Семёнова не могла быть свидетельницей, потому как только час назад прилетела из Москвы, он её встречал и лично привёз в театр. Тем более Семёнова даже не знакома с обоими Корсаковыми, потому как она прима Большого театра, причём останется ею навсегда, и ей обязательно поставят памятник во всех столицах мира. После этого он расплакался у ног убитой.

Это повергло в шок даже капитана. Зубко прошёлся по сцене взад-вперёд, сильно нахмурившись, после чего сделал третий, уже совершенно фантастический, вывод: Корсаков и господинчик заодно.

Тут уж все не стали раскрывать рты, а просто возмутились. И среди присутствующих прошелся недовольный ропот: "Ерунда какая...! Чтоб Искандер Абрамович.... Зачем ему нужно убивать Семёнову?"

– Хорошо, – разозлился капитан, – объясните мне, зачем нужно было убивать его, если как выяснилось, он вовсе не Корсаков. Кстати, тогда какого лешего он вообще тут делает? И почему именно в то время, когда на сцене появился самозванец, всем немедленно захотелось его убить?

– А кто сказал, что стреляли в него? Очевидно, стреляли именно в актёра Корсакова, они ведь, как оказалось, безумно похожи, – влез в разговор Аркаша.

– Зачем же убивать актёра Корсакова? – совсем растерялся капитан.

Аркаша пожал плечами.

– Кстати, а где настоящий актёр Корсаков?

Этого никто не знал. Позвонили в общежитие, но вахтёрша сообщила, что Антон Павлович отбыл ещё с утра. Капитану ничего не оставалось как распустить всех, взяв с них подписку о невыезде.

Убитую увезли. Корсаков показал, где он видел человека с винтовкой, но того, как ни странно, там не оказалось, не оказалось и винтовки и даже гильз. Дело зашло в тупик.

Когда Корсаков и Аркаша вышли из театра, было уже совсем темно. Морозная пыль, как комарьё июльской ночью, клубилась в свете фонарей. Корсаков поёжился, поднял воротник. Аркадий задумчиво разглядывал здание напротив.

– У тебя есть закурить? – спросил Аркадий.

Корсаков достал смятую пачку, а из неё извлёк такую же измятую сигарету. Аркадий взял и стал её выпрямлять, когда к ним подъехала машина. Дверца открылась, и девушка внутри пригласила их сесть.

– Спасибо, мы без денег, – печально ответил Аркадий, глядя себе под ноги.

– Ещё пара минут и будете без голов, садитесь скорее.

Корсаков ткнул Аркадия в плечо и показал на приближающийся джип. Те, кто был внутри, явно были здесь не на прогулке. У Аркадия выпала сигарета. Он стоял лишь одно мгновение, а потом запихнул Корсакова в открытую дверцу машины и сиганул туда сам. Девушка за рулём уже рванула с места и довольно резво, так, что Корсаков с Аркадием вжались в сиденья.

– Какого чёрта, что им нужно? – запричитал Корсаков.

– Да уж, приключения продолжаются! – осторожно оглянувшись назад, проговорил Аркадий. – Они за нами, нужно оторваться.

Девушка сама прекрасно знала, что нужно оторваться, потому резко свернула куда-то в темноту, свалив друзей в одну кучу к правой дверце, потом когда маневр повторился, Аркадий с Корсаковым дружно оказались прилипшими к левому стеклу. Джип чуть отстал, а когда девушка вывела машину на оживлённое вечернее шоссе, стало ясно, что их не догонят.

Пролетев два квартала, они свернули к сверкающему двухэтажному зданию. На крыше этого здания переливались буквы "Казино "Лагуна".

– Приехали, здесь нас не станут искать.

– Почему? – поинтересовался Аркадий.

– Потому, что это Логиновские братки нас преследовали, а это казино принадлежит Логинову.

– Ах, так? Тогда понятно! – закивал головой Аркадий, хотя всё было совершенно непонятно.

– Зачем они хотят меня убить? – обречённо спросил Корсаков.

– Ты ненужный свидетель. Разве не ясно?

– Ясно. Что ж тут неясного? – закивал Аркадий, разглядывая девушку.

– Стоп! Нужно, наконец, заканчивать эту комедию. Я не Корсаков, я не тот, кто им нужен, понятно? Я полагаю, что мы с ним очень похожи, вероятно, даже больше, чем просто похожи, но я к его жизни, а тем более к смерти, никакого отношения не имею. Понятно?

– Понятно! Что ж тут непонятного? – закивал Аркадий, продолжая совершенно бессовестно разглядывать девушку.

– Что ты заладил одно и то же. Ясно, понятно. Скажи лучше, что делать?

– Ну, я так полагаю, нас приглашают в гости, а отказывать даме неприлично, тем более что домой мы сегодня явно не попадём.

– Ты не Антон? – спросила с подозрением девушка.

– Антон? Значит того актёра, возможно, моего брата зовут Антон?

– Ну да. Значит, ты... вы не знакомы с Антоном?

– Нет! Но сегодня меня уже однажды перепутали с каким-то Антоном. Неужели и тот художник тоже имел ввиду моего брата?

– Художник? Как его зовут? Андрей?

– Вы знакомы?

– Не близко! А что вам сказал Андрей?

– Рассказал какую-то нелепую историю про ушедшую в картину девушку.

– В картину?

– Ну да! Только, похоже, это просто бред сумасшедшего. Он в клинике для душевнобольных лежит. Мы сами только что оттуда.

– Интересно, что вы там делали?

– Я работаю, а он лежит, – вмешался в разговор Аркаша.

– Сумасшедший что ли?

– Не совсем. Это долгая история. Только всё это очень странно. Этот художник, вы. Не может же быть вот так. В один день я встречаю сразу двух людей близко знавших друг друга и моего брата. А я до этого самого дня о нём ничего не знал.

– Земля круглая! – Аркаша бесстыдным образом разглядывал хозяйку машины. – А вы на скрипке не играете?

– Нет, зачем?

– У вас, возможно, тоже есть сестра. Кажется, пару часов назад я видел точь-в-точь вас. Только та скрипачка была блондинкой, в огромных очках и одета как ботаник.

– Возможно, вам показалось. Я не играю на скрипке, и сестры у меня нет. Так что, идём? Кажется, нам всем не помешает чашка горячего кофе. Только давайте через чёрный вход. – Машина тронулась, и, прошуршав мимо главного входа, свернула во двор и остановилась, упёршись светом фар в кирпичную стену. Все трое дружно вышли из машины и направились к железной двери в стене здания. Девушка набрала код, и дверь открылась.

– Похоже, вы тут тоже не гость, – заметил Корсаков.

– Я хозяйка казино. Директор. Заходите!

Они поднялись по крутой лестнице и оказались у двери. Эту девушка открыла ключом. Заглянула, и, убедившись, что в коридоре никого нет, пригласила Корсакова и Аркадия следовать за ней. Вскоре, миновав коридор с гудящими люминесцентными лампами, они вошли в некое помещение. Любому, кто попадал сюда, становилось ясно, что это помещение жилое, причём по всем канонам напоминает обычную квартиру.

– Проходите, я здесь живу практически постоянно. Раздевайтесь. Здесь вешалка.

В маленькой прихожей друзья, толкаясь, сняли с себя пальто и ботинки.

– Я, собственно, не совсем понимаю, – размышлял вслух Корсаков, снимая ботинки, – хозяин казино Логинов этот, а вы хозяйка этого же казино, директор. Логинов хочет убить моего брата, вы спасаете. Зачем? И где Антон? Может, его всё же убили? Или он сбежал, зная, что его хотят убить?

– Всё со временем разъяснится. К тому же я думаю, если вы не Антон, вам об этом знать не обязательно, – ответила девушка и пошла на кухню.

– Меньше будешь знать, дольше будешь жить, – согласился с девушкой Аркадий и пошёл следом за ней.

– Вам помочь? Кстати, давайте уж познакомимся. Я Аркадий, а вас как позвольте называть?

– Марина.

Корсаков топтался в прихожей, разглядывая себя в зеркале. Потом решил, что неплохо было бы обследовать квартиру.

Везде было чисто и опрятно. Сначала он попал в спальню. Огромных размеров кровать манила обязательно сесть на неё, если уж не лечь. Корсаков сел и попрыгал на ней, проверяя упругость. Больше в спальне его ничего не заинтересовало, потому, вздохнув, он отправился исследовать следующую комнату.

Здесь было поинтересней. Шкаф с книгами, на стене картина с какими-то каракулями, телевизор на столике и диван с креслами.

Корсаков обследовал книжную полку и выяснил, что читать абсолютно нечего. Тогда он сел на диван и уставился на картину, пытаясь сообразить, что же на ней изображено. Но синие линии ему отчего-то напомнили глаза Олечки, и он, проглотив горький комок, вспомнил утренний уход жены. Ему стало себя жалко. Тогда он сосредоточился на красных кружках и завиточках на картине, заметил, что они гармонируют с цветом обоев, а узор на обоях напомнил ему узор на погоревшей утром шторе. Он снова стал себя жалеть, перебирать в уме всё, что напоминало ему о его невезении, о его бестолковой жизни. Вспомнился и художник, даже ему Корсаков умудрился позавидовать. Вот ведь полюбили его, и как полюбили. Корсакова так никто не любил.

С кухни доносился негромкий разговор. Аркадий что-то упорно доказывал хозяйке, а может, и не доказывал, это Корсаков думал, что Аркадий обязательно должен что-то доказывать, а тот вовсе и не доказывал, а элементарно клеился. "Ну и пусть клеится, мне-то что!" – думал Корсаков, и сознание его как-то постепенно таяло в тепле комнаты и в объятьях удобного дивана. Через минуту он сдался на волю своего уставшего организма и уснул.

11. Берег правды

Сначала Корсаков долго падал в бездонную черноту. Сверху слышались смех Аркадия и женский голос. Кажется, говорили о нём. Но Корсакову было наплевать. Тем более что внизу его ждал редактор Бражник.

Сидя за столом, он подписывал бумаги, одну за другой.

"С удовольствием, с удовольствием!" – повторял он каждый раз, заворачивая уголок очередной бумаги, и ставил свою резолюцию. Корсаков знал, что это его заявления об уходе.

Зачем только так много?

За спиной Бражника стояла Олечка и после каждого очередного "с удовольствием", ставила на лысине Бражника печать, потом поглаживала редкие волосёнки редактора и, улыбаясь, чмокала его макушку.

Корсаков облегчённо забрал кипу заявлений и печать и поспешил в отдел кадров. Но по дороге он половину своих заявлений растерял, и пока пытался собрать непослушные листочки, время ушло.

Пешком не успеть, но тут к счастью подошла электричка. Корсаков сунулся в вагон. Голос объявил: "Наступная станцыя "Плошча Перамоги", и поезд тронулся. Корсаков было расслабился, но тут... она.

Девушка с полевыми цветами. Стоит прямо перед ним, смотрит на него и улыбается, а в глазах слёзы. И глаза эти, такие знакомые. Хотя откуда?

– Привет. Я уж думала, ты не придёшь.

– Простите, вы меня, наверное, спутали. Меня сегодня все путают. Я не Корсаков, хотя...

– А тебе идёт такая причёска.

Корсаков тронул волосы.

Вот так да! Когда же они выросли?

Чёрные смолистые волосы развевались до плеч. Корсаков глянул в отражение и обмер: на него смотрел художник Андрей. Нет, он не стоял рядом, не летел за окном. Корсаков сам и был Андреем. В смятении Корсаков обернулся к девушке, но вместо неё стояла, неизвестно откуда взявшаяся, Нина Афанасьевна – хозяйка квартиры.