Текст книги "Небесная лагуна (СИ)"

Автор книги: Олег Князев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Корсаков закрыл папку и задумался. Вспомнился недавний сон. Игрушечный экскаватор, няня, большой дубовый стол в кабинете отца. Интересно, жив ли ещё тот экскаватор, жив ли стол, живы ли они – те, кто вырастил его. Нет, не родители, но всё-таки, не чужие люди.

А если нагрянуть. Вот так – вдруг. Как снег на голову. Спустя пять лет. Примут ли?

– Нет! Нет, Сеня! Ты сам оборвал все корни, – прошептал Корсаков сам себе. Но где-то там внутри его тот, кто называл себя Сафиным, тут же отозвался:

– Корни могут и прорасти, если их поливать. Они наверняка ждут тебя. Мама каждый вечер ложится спать и молится за тебя, а отец украдкой разглядывает альбом с фотографиями.

– Даже если так, они не простят. А я не смогу простить самому себе, а главное не смогу прийти к ним теперь.

– Тебе ничего другого не остаётся. Судьба загнала тебя в тупик. У тебя никого нет, кроме них. Тебе некуда идти кроме как к ним. Отдайся на волю чувствам, и твои ноги сами приведут тебя в знакомый с детства двор, который снится тебе ночами.

– Раньше снился. Сейчас снится совсем уж неизвестно что!

– Это потому, что ты теряешь себя. Ты сам уничтожил своё прошлое, а настоящее так и не создал. И как ты думаешь, что же ожидает тебя в будущем?

– Всё наладится. У меня есть друзья, работа. Я забуду Олечку. Уже забыл! Встречу кого-нибудь.

– Вроде Есении?

– Есения – только сон! Хотя она мне стала очень близка за эти дни.

– Ты жалок! Ты живёшь под чужой фамилией, ходишь в чужих шмотках, "сблизился" с несуществующей женщиной. Работа твоя – сплошное нагромождение лжи. Признайся, тебе самому кажется нелепым всё, что ты пишешь. А друзья? Нет у тебя друзей. Были бы – не сидел бы ты тут под дверями.

– Что же делать?

Голос внутри Корсакова вздохнул то ли обречённо, то ли с облегчением:

– Начни исправлять свои же ошибки.

Корсаков закрыл глаза, переваривая всё, что сам себе наговорил. Он понимал, что внутренний голос прав. Но ошибки исправлять гораздо сложнее, чем совершать. Но если иного не остаётся, то...

Корсаков резко встал, отчего кровь ударила в голову, застегнул верхнюю пуговицу пальто и пошёл вниз по лестнице. Идти было и страшно и легко. Он шёл домой.

30. Возвращение блудного сына

Ничего не изменилось во дворе. Протоптанная в снегу тропка, срезая угол, вела прямо к подъезду. У подъезда качели, удивлённо скрипнули на ветру: «Ты-ы-ы?!». Песочница с грибком с шапкой снега, будто сказочный гриб-боровик в окружении сугробов молча разглядывала старого знакомца. И Корсаков разглядывал песочницу, качели и два высоченных, оголившихся зимой клёна. Всё было таким родным и близким.

Корсаков не спешил заходить в подъезд. Медлил. Уверяя себя, что не заходит, потому что ещё очень рано, все, конечно же, спят, а на самом деле просто боясь. Кроме того, в подъезде поставили дверь с домофоном, и Корсаков теперь стоял и обдумывал, что сказать, когда мама или папа спросят:

"Кто там?"

Он уже приблизил палец к кнопочке с цифрой 25, но в этот момент сработал домофон, и дверь открылась. Корсаков отстранился, пропуская женщину с собакой. Собака затявкала, напугав Корсакова, но ещё больше напугалась хозяйка собаки.

– Ой, божечки! Кто ж в такую-то рань...

– Здравствуйте!

– Здравствуйте! Лялька, фу!

– Не узнаёте? Это я, баба Катя! Сеня.

Старуха сквозь сумерки пыталась разглядеть лицо пришедшего, но, видимо, не признала былого соседа. И, стесняясь, своей забывчивости, только улыбнулась.

– Здраствуйте! А я с собачкой погулять. Лялька, пошли! Не трогай дядю.

Собака обнюхивала подозрительно странного субъекта. Баба Катя оттащила Ляльку в сторону и стала отдаляться, а потом вдруг обернулась, открыв рот, и быстро перекрестилась три раза, произнеся что-то вроде: "Чур меня! Изыди!"

Корсаков пожал плечами и вошёл в подъезд. Дверь за ним закрылась, а баба Катя ещё долго стояла, охая и крестясь.

В подъезде сделали ремонт. Было чисто и светло. На площадках в вазонах цвела герань, словно и не был за окном февраль. Исчезли со стен старинные надписи. Потолок был белый и даже без паутины по углам. Как странно. Кажется, Корсакову надо было бы радоваться таким переменам, но вся эта чистота лишь вызвала в нем грусть и даже разочарование. Словно с теми исписанными стенами что-то исчезло, растаяло, унеслось в никуда.

Корсаков с дрожью в груди медленно поднялся на третий этаж и здесь остановился перед дверью.

А дверь осталась прежней. Хотя ей тоже досталось: старый лак соскоблили, покрыли новым акриловым, ручку, а может быть и замок, заменили. Но сквозь новый лак в знакомом месте пальцем нащупал Корсаков корявую надпись, сделанную когда-то соседской девочкой: "Сеня, я тебя люблю!" Пальцы привычно пробежались по лакированной доске и простучали почти беззвучно знакомый ритм.

Тишина.

Корсаков напрягся всем телом в ожидании, потом постучал ещё раз. Так стучал только он. Не то стучал, не то скрёбся ногтями. И мама всегда знала, что это он.

Тишина. Но тишина насторожившаяся, готовая бежать, как сам Корсаков готов был сейчас бежать вниз по лестнице, но не побежал бы ни за что.

Но насторожившейся эта тишина была ещё и потому, что там за дверью от этого стука в дверь проснулись два человека. Он включил ночник, а она села на кровати, вслушиваясь, не веря, но ловя каждый шорох. И когда знакомый перестук в третий раз нарушил предутреннее молчание, женщина подскочила со своего места и, по пути накидывая пуховой платок на плечи, быстро пошла к дверям, а профессор Сафин дрожащими пальцами стянул со столика очки в перламутровой оправе и неловко надел.

Они сидели за круглым столом в гостиной и пили чай. Мама бегала, суетилась, приносила варенье в вазочке, вчерашние пирожки (винилась перед Корсаковым за то, что они вчерашние), отец был молчалив, и взгляд подозрителен. Корсаков не поднимал глаз, говорил маме, чтобы не беспокоилась, и пирожки не трогал, и чай остывал в его чашке.

Мама, украдкой утирая слезу, подошла сзади и обняла морщинистыми тёплыми руками его голову и поцеловала в макушку. Корсаков взял её руку в свою и стал целовать.

– Что случилось, сынок? – спросил профессор так, будто и не было этих пяти лет разлуки, а сын лишь вчера был здесь.

Корсаков, прижав руку матери к своей щеке, молчал.

– Мне некуда было идти. Ещё вернее будет сказать, сегодня я не мог не прийти...к вам. И...простите меня, если сможете!

– Не за что нам тебя прощать.

– Это ты нас прости с дедом! – заговорила мать. – Но никак мы не могли тебе раньше сказать, что ты нам ...

– Не родной! – закончил Корсаков.

Мать вновь смахнула слезу, взяла со стола полотенце и порывисто ушла из комнаты.

– Не говори так! Ты нам родной!

Корсаков протянул руки через стол и обхватил руки отца. Они молчали и смотрели друг на друга несколько минут, изучали друг друга.

Вернулась мать. Она села рядом с Корсаковым и прижалась к его плечу.

– Мне вам нужно столько рассказать. Столько всего за последние дни случилось.

– Ты ушёл от Оли?

– Нет, она ушла. Собрала свои вещи и ушла к кому-то. Наверное, правильно. Мы были почти чужие...

Корсаков говорил долго непрерываемый. Ему иногда казалось, что они не слушают смысла его повествования, а лишь голос. Тогда он обращался будто за советом к ним глазами. Они кивали ему в ответ – они внимательно слушали. И только когда он поведал о брате, отец откинулся всем телом на спинку стула, от чего тот скрипнул, а мать ахнула.

– Значит, это он умер?

– Вы в курсе?

Отец не ответил, а встал и принёс из кабинета вырезку из газеты. В графе "соболезнуем" был напечатан портрет Антона и ниже соболезнования "родным и близким покойного Корсакова Арсения Павловича от коллег по цеху", именно Арсения.

– Я знал, что это опечатка!

Корсаков усмехнулся. Но одновременно стал изучать портрет. Да, Антон, и правда, был, практически, одно лицо с ним.

– Вероятно, те, кто верстали номер, были моими знакомыми и заменили Антона Арсением.

– Руки бы оборвать таким знакомым. Мать чуть инфаркт не хватил.

– Но я знала, что это ошибка. Сама не знаю почему, но не верила, что это правда.

– То-то баба Катя меня молитвами отгоняла. А я думаю, чего это она?! Она меня у подъезда встретила, собаку вышла выгуливать. Так вот...

Корсакову не терпелось рассказать всё. Он продолжал говорить. Об Аркаше с Мариной, о больнице и её обитателях, о Шамилове, о снах.

– А вчера приснилось, будто я с Есенией на острове воспоминаний. Старик, который встретил нас, там вроде смотрителя. А воспоминания собраны в огромные кучи. Бессмысленные кучи, никак не связанные предметы были отчего-то вместе. Кстати мне раньше всегда казалось странным, что иногда воспоминания в голове возникают одно за другим, однако иногда совершенно не связанные друг с другом и с предметами, что их вызвали. Смотришь на чайник, а вспоминается, как однажды смотрел телевизор. И ничего, вроде, и нет в этом воспоминании, а вот приходит, и уже думаешь, а что же в нём такого. Глупость да? Вот и там столько всего перемешано, что и не знаешь, что вынырнет вдруг в голове, если прикоснуться к чему-нибудь. Но это только на первый взгляд, а на самом деле всё закономерно, всё там, где и должно быть. Одно плохо – закономерность эта известна, по-моему, одному только этому смотрителю.

...И попал я вроде как в воспоминания Есении, и многое мне открылось благодаря этому. Только теперь я не знаю, верить ли сну? Вроде, глупо, но уж больно странно мне то, что так цепляется этот сон за реальность. Будто и не сплю я, а в собственной душе копаюсь или в душе Есении этой. Как сказала она однажды: я её ангел-хранитель...

Конечно, всё, что я узнал, невозможно отнести к фактам, но всё же... Помогите мне разобраться! Пусть это только сны, но ведь говорят, человек во сне продолжает переживать, осмысливать ситуации, в которых он был наяву.

– Сеня! Ты ж не спал всю ночь. Тебе нужно отдохнуть. Давай, я тебе постелю!

– Это невозможно! – помотал головой Корсаков, удерживая за руку вставшую было мать. – Я не хочу спать, потому что мне вкололи что-то, и, кроме того, не могу спать. Как я уже говорил, меня еле вытащили с острова страсти, а последний раз врачам пришлось прибегнуть к реанимации. Не думаете, что в следующий раз я могу совсем не проснуться?

– Так что же теперь, совсем не спать?

– Я не знаю! И поэтому и прошу вас помочь мне разобраться со всем тем, что навалилось на меня в последние дни. Мне это необходимо. Возможно, если я всё выясню, если сложу эту мозаику из снов, воспоминаний моих, чужих и просто фактов, возможно, тогда смогу спокойно спать.

Профессорша села.

– Я ничего не понимаю.

Профессор же встал, задумчиво прошёлся по комнате, остановился у посветлевшего окна.

– Слишком уж накручено всё. Но давай пока что отбросим всё, что касается снов, и посмотрим на чистые факты.

– Я согласен. Но, думаю, без снов мы тоже не обойдёмся.

– Сны потом! Сначала факты.

– Хорошо! Факты так факты!

Первое – месяц назад в своём кабинете был убит выстрелом в сердце Шамилов Сергей Викторович. Главная подозреваемая в этом деле его жена – Есения застрелилась в тот же день, точнее ночь.

– Были свидетели убийства Шамилова?

– Камера наблюдения засняла сцену убийства, но кто-то похитил кассету. Других явных свидетелей не было. Правда, известно, что незадолго до смерти Шамилов разговаривал в своём кабинете с Антоном Корсаковым.

– Откуда это известно?

– Из материалов дела. Антон сам явился к следователю и рассказал о встрече.

– Так может быть, это Антон и убил Шамилова?

– Может и так! По крайней мере, Есения выкрала кассету, подозревая, что на кассете именно Антон убивает Шамилова.

– Это не факт. Это тебе только приснилось.

– Да, это не факт. Но сбрасывать со счетов возможность того, что это Антон убил Шамилова, всё же мы не можем, ведь так?

– Подожди-ка! Если Есения унесла кассету, подозревая, что на кассете запечатлено убийство, а убийца – Антон, значит, она точно не убивала!

– Опять же – это не факт! Даже не факт то, что это она выкрала кассету. Значит, убить могла и она и Антон.

– Хорошо! А если посмотреть с другой стороны. Кому была выгодна смерть Шамилова? Зачем Есении или Антону убивать его?

– Ну, с мотивом-то у них всё в порядке.

– Они...

– Да, они были любовниками.

– Это, надеюсь, факт?

– Да, это факт. Есть много свидетелей. В том числе и сам Антон подтвердил это.

– Хорошо! У них был мотив. А ещё кто-нибудь был заинтересован в смерти Шамилова? Ведь могут быть разные причины. Бизнес, деньги, месть.

– Это вполне возможно, потому как Шамилов руководил большой компанией по продаже автомобилей.

– Кому сейчас принадлежит компания?

– Не знаю! В деле об этом не упоминается. Следствие было закрыто, едва начавшись. Ведь Есения погибла, а именно она была главной подозреваемой. Её видели на месте преступления сразу после убийства, и при ней нашли револьвер, из которого и был убит Шамилов.

Профессор достал из буфета трубку и закурил, раздумывая. Он курил очень редко, в час особого настроения, а потому трубка по большей части занимала почётное место в буфете, служа скорее украшением.

– Ты похож на Шерлока Холмса, – усмехнулся Корсаков.

– Переходим к снам! – проигнорировал усмешку профессор.

– Хорошо! Хотя это всё не факты, кое-что добавить можно. Если восстановить хронологию событий, картина будет следующей:

Из воспоминаний Есении я узнал, что учредителями компании были четверо. По крайней мере, они присутствовали при её оформлении. Это сам Шамилов, его жена Есения, Логинов и Марина – сестра Шамилова.

Мёртвым Шамилова первой обнаружила Есения. Следом за Есенией в кабинет вошёл Логинов. Именно Логинов вызвал милицию, но перед этим спровадил из кабинета Есению. Есения же не торопилась покинуть здание, а ухитрилась похитить кассету с видеозаписью убийства, и только потом ушла. Несколько часов она была неизвестно где, а к вечеру пришла к художнику Андрею на чердак. Там она кассету спрятала в тайник в одной из рам.

– Тайник?

– Да я видел в её воспоминаниях эту раму. Видел, как она прятала кассету.

С художником случился припадок. Есения побежала за помощью, но на улице её сбила машина.

– Подожди! Сначала ты сказал, что она покончила жизнь самоубийством.

– Так написано в деле. Её нашли с простреленным виском и с револьвером в руке. Но, судя по воспоминаниям Есении, её сбила машина. Кстати, в деле присутствует загадочное заключение об осмотре некоего автомобиля марки ВАЗ.

– То есть, следствие всё-таки подозревало, что Есению сбила машина?

– Выходит так.

– Может её сбили не насмерть?

– Не знаю! Но на этом столкновении воспоминания Есении заканчиваются. И ещё – Есения узнала машину. Это машина Антона.

– Антон её сбил?

– Водителя мы с ней не смогли увидеть, – всё забил свет фар. Но, как бы там ни было, в результате Есения мертва.

– Ты прав! В любом случае, он либо сбил её машиной, и от этого она умерла, а потом прострелил ей висок и вложил пистолет ей в руку, либо стрелял ещё в живую.

Корсаков посмотрел потрясённый на отца.

– А ведь так всё и было.

– И если машина Антона, то вероятней всего, он и убил Есению.

– Я не верю в это. И Есения не верила. Кстати, я уже подумал, что Антона могли просто подставить с машиной. Угнать. Единственное, что прольёт свет на эту историю, – это кассета, спрятанная в раме.

– Ты искал эту раму?

– Пока нет! Я узнал о ней только вчера.

Профессор вытряхнул из трубки пепел в пепельницу и водрузил её на место в буфете.

– Кто этот Логинов? Что за человек?

– По-моему – подонок. Почему ты спросил?

– Во-первых, если это не Есения убила мужа и не Антон, то, скорее всего, Логинов. Он был одним из четырёх соучредителей, следовательно, повод у него был. Кроме того, он оказался на месте преступления.

– Но он пришёл после Есении.

– Кто сказал? А если он просто не успел уйти и прятался где-нибудь, пока Есения проходила мимо. А потом вышел из своего убежища, изображая из себя верного друга. Кроме того, про кассету он, очевидно, не знал. И ещё... Вспомни! Антон был найден мёртвым, а в тот же день в тебя стреляли, очевидно, приняв за Антона. Значит, Антон что-то знал или выяснил. И если бы Марина не увезла вас, то мы бы с тобой не разговаривали сейчас. Скажи ей спасибо!

– Уже сказал.

– Всё сходится. Я думаю, это Логинов застрелил Шамилова.

– Но это ещё нужно доказать.

– Лучшее доказательство – кассета. Нужно её найти.

– Я думаю, Антон что-то большее знал, если и без кассеты вышел на Логинова. И Логинов убрал его. А я должен закончить дело брата. Потому и сны мне эти снятся. И Есения не может успокоиться, а застряла в стране двенадцати морей и островов. А я – проводник её в этой стране. И пока не выясню правды, пока не докопаюсь, не будет ни мне покоя, ни Есении.

31. Пустые рамы от картин

Адрес художника Корсаков узнал из материалов дела. Точнее в деле фигурировал адрес места гибели Есении. А из сна Корсаков знал, что когда Есению сбили, она только что вышла из дома, где жил Андрей. Оставалось только выяснить номер квартиры, но Арсений надеялся на то, что стоит спросить, где тут у вас живёт художник, и каждый тут же укажет.

После долгих поисков, Корсаков наконец оказался на нужной улице. Он её сразу узнал. Да, это была несомненно она. Арсений узнал и дом. Он видел его во сне.

Подойдя к дому, Корсаков остановился. На том самом месте, где стоял во сне рядом с Есенией и наблюдал как та – другая Есения вышла, как вынырнули фары и, набирая скорость, вылетела машина...

Корсаков постоял у подъезда, поджидая кого-нибудь из жильцов. Наконец из подъезда вышла женщина. На вопрос Арсения, в какой квартире живёт художник Андрей, она ответила:

– Ни в какой! Он на чердаке живёт. Идите по лестнице до конца наверх, не ошибётесь.

Корсаков последовал совету женщины и стал подниматься по лестнице. Наверху раздавались голоса:

– Поворачивай... Сашка, держи за ножки!... Угол, смотри!

Корсаков поднялся выше и обнаружил дверь чердака художника раскрытой. А в дверях застрявший диван. Двое мужиков в домашнем одеянии, очевидно соседи, пытались сдвинуть его с места. Третий стоял в стороне и командовал.

– Нет! Так не пролезет. Разбирать надо.

Корсаков стоял и наблюдал, не зная, что предпринять.

– Мужики! А что вы делаете?

– Не видишь? Диван тащим.

– Но это же диван Андрея.

– Тебе дело? Иди, куда шёл. А диван ему теперь всё равно не нужен. Умер вчера Андрей.

– Как умер? В больнице?

– Ну, да! Нервное истощение. Псих.

Корсаков, конечно, не был большим другом художника, но подобный вандализм удручил его.

– Что ж вы сразу-то так.

– А чего ждать? Не мы, так другие вынесут всё. Да там и нести-то, в общем, нечего. Диван да стол.

– А картины остались? – встревожился Корсаков.

– Зайди да сам посмотри! Мы как-то на картины не обратили внимания. Только, может, поможешь, а? Застряли мы.

Делать было нечего. Корсакову было необходимо попасть внутрь, а сделать это, не убрав диван, было невозможно.

Диван крепко застрял в дверном проёме. Попробовали тащить вчетвером, но сдвинулись буквально на полметра. Тогда Корсаков предложил снять дверь с петель. Решение всем понравилось, но осуществить снимание дверей тоже оказалось невозможной задачей. Дверь была крепко прижата диваном. Тогда диван стали толкать в обратную сторону. Изрядно взмокнув, всё-таки диван выдернули в комнату. Отдышавшись, Иван (так звали организатора выноски дивана) снял дверь с петель, а, подумав, и сами петли открутил.

– За них цепляться будет.

После этого взялись снова за диван и легко протиснули его через проём. Поставили на площадке. Иван дал подельнику пятёрку.

– Сбегай! Возьми бутылку и закусить.

Посыльный ушёл. Оставшиеся сели на диване.

– А вы знали Андрея близко? – спросил Корсаков.

– Знал, конечно! Соседи ведь. – Иван поковырялся спичкой в зубах и вздохнул. – Мужик неплохой был. С придурью, конечно, но жить никому не мешал.

– А Есению знали?

– Кто это?

– Женщина одна. Она у него натурщицей работала. Светловолосая, одета хорошо.

– К нему всякие приходили. Всех не упомнишь. А ты не из милиции чай?

– Разве похож? Нет, я писатель. Книгу пишу. В основе книги история этой женщины – Есении.

– Да ну! – Иван обернулся к приятелю. – Слышь, Гена! Писатель с нами рядом. Первый раз живого писателя вижу.

Гена согласно закивал.

– У Андрея вроде эпилепсия была? – осторожно спросил Корсаков.

– Ну, да! Было дело! Я его таким однажды нашёл. На полу валяется, дёргается, изо рта пена. Жуть! Если б не я, преставился б он уже тогда. Захлебнулся бы слюной. Я его перевернул, язык пальцами высунул и "скорую" вызвал. Сижу, жду. Этот вроде отходить стал. А глазищи вытаращил. "Она, – говорит, – ушла туда!", и пальцем в картину тычет.

"Скорая" только через полчаса приехала. Врач говорит, ехали к вам, а на улице возле дома труп. Девушку с собой покончила. Так пока милицию вызвали, пока то да сё...

Корсаков слушал с открытым ртом. Иван описывал события именно того злосчастного вечера. И самое удивительное, то, что он описывал, в точности совпадало с тем, что видел Корсаков во сне на острове воспоминаний.

– А вы ту девушку видели?

– Не! Её увезли. И Андрея увезли. Сначала доктор вроде не собирался его забирать, но как услышал его бредни, меня в сторону отвёл и говорит: "У вашего друга, похоже, психическое расстройство. Повезём в клинику". Так и увезли его... Где ж этот гонец? – Иван поднялся с дивана и присел возле грязного окна выглядывая на улице посыльного.

– А второй раз?

– Что второй раз?

– Второй раз, когда Андрея снова забрали, тоже вы "скорую" вызывали?

– Нет, это без меня было... О! Идёт, наконец-то

Наверх поднялся "гонец".

– Тебя за смертью посылать.

– Принёс! – посыльный достал из-за пазухи бутылку и вручил Ивану.

– А закусить?

– Сырок.

– Нормально!

Иван сбегал в каморку художника и принёс гранёный стакан, налил водки и подал Корсакову.

– Ну что, писатель! Помянем раба божьего Андрея. Держи!

Корсаков взял стакан и выпил.

– Молодец, писатель. Пьешь, как полагается.

Корсаков кивнул, отщипнул кусочек сырка и занюхал.

Стакан пошёл по кругу, а Корсаков поднялся и направился в мастерскую.

– Больше не будешь?

Корсаков только помотал головой и забрался на высокий порог.

Чердак, где жил и работал художник, до этого, видимо представлял из себя нечто вроде электрощитовой. Вдоль ближней к выходу стены стояли большие железные серые ящики с полузакрашенными молниями на дверцах. Большая комната с потолком-стеной давила, будто начинающая закрываться крышка гроба. В этом потолке-стене было единственное в комнате большое круглое окно, рамами поделенное на четыре части. Одно из стёкол разбито. Посреди комнаты две деревянные колонны, упирающиеся в потолок и, видимо, поддерживающие саму крышу. Эти колонны как и все стены и электрошкафы были покрыты всевозможными вырезками из газет и журналов, автографами и просто надписями оставленными здесь десятками людей. Возле окна станок. С противоположной от окна стороны лестница, ведущая наверх. Корсаков поднялся по этой лестнице и очутился в более привлекательном на первый взгляд месте. Здесь не было такого сумбура на стенах. Их украшали недорогие, но чистые обои. Здесь стояла огромная кровать, видимо самодельная и приколоченная к дощатому полу намертво. В углу две деревянные двери в туалет и в душ. Корсаков заглянул и туда. От туалета осталась только зияющий обрезок канализационной трубы, а в душе разбитая ванна.

Очевидно, что Иван и компания были не первыми, кто покусился на имущество Андрея. Корсаков осмотрелся наверху и снова спустился вниз. Из картин остались две порванные. Они валялись в углу. Тут же стояло несколько разных по размеру и состоянию рам. Одна была большая со сбитыми краями, с дырками от гвоздей на задней части. Две поменьше новые, даже не покрытые лаком, запылённые. И ещё несколько обломков.

Корсаков внимательно осмотрел все рамы, ощупал края, выискивая тайник. Однако он уже заранее знал, что рамы с тайником здесь нет. Ни одна из рам не походила на ту, которая приснилась ему во сне.

Арсений ещё раз осмотрел всю комнату, заглянул даже в электрошкафы. Рамы с тайником не было.

И всё-таки, Корсакова не оставляло ощущение, что раму, приснившуюся ему во сне, он уже видел когда-то.

– Ну, конечно же! – вдруг воскликнул Корсаков.

Рама с тайником была одним целым с картиной, в которую по словам Андрея, ушла Есения. Иначе и быть не могло. Когда Корсаков видел раму во сне, "Небесная лагуна" ещё только рисовалась, рама же стояла отдельно. А потом Андрей вставил холст в раму.

Картина же находилась в больнице, в комнате Аркаши. Необходимо было пробраться в больницу и выкрасть её.

Больше в каморке художника находиться было бессмысленно. Корсаков попрощался с Иваном и его друзьями, которые уже допили "бутылёк", и спустился на улицу.

То, что Сиволапов именно блефовал, пытаясь внушить Корсакову, что всё ему привиделось, становилось всё очевиднее (зачем ему это было нужно, оставалось загадкой).

По крайней мере, художник Андрей существовал и Есения. И даже то, что квартира, в которой был приют Аркаши, Марины и Арсения, была именно съёмная, а новый жилец заселился только вчера, лишь подтверждало, что всё не просто галлюцинации Корсакова.

Что же заставило Аркашу и всех остальных так скоропостижно покинуть временное пристанище?

Может быть, люди Логинова всё же выследили друзей? Нагрянули, под дулом пистолетов вывели, посадили в машины и увезли куда-нибудь. Зачем? Куда? И, главное, что же теперь делать?

"Однако, – думал про себя Корсаков, идя к метро, – если заселили нового жильца, значит, в агентстве было известно, что прежние жильцы выселились. Следовательно, Аркаша и компания выселились намеренно, поставили в известность агентство. Где же они сейчас? Почему не дождались меня?"

Корсаков присел у подземки, чтобы завязать шнурок, а когда поднялся, то ощутил, как загудело в голове, помутнело в глазах, и он едва не упал. Действие лекарства прошло, а Корсаков почти сутки не спал. Организм требовал своё. Но спать пока что было некогда. Корсаков решил сегодня же достать кассету из тайника. Для этого необходимо было попасть в комнату Аркаши в больнице. Туда-то он и направился.

Корсаков спустился в метро, купил жетон, прошёл, шатаясь, через турникет. Вахтёрша подозрительно оглядела его с головы до ног, решив, что он пьяный. Спустившись по эскалатору, Арсений едва ли смог понять в какую сторону ему ехать. Зашёл в вагон, но садиться не стал, боясь заснуть. В его голове гудело как в доменной печи, а перед глазами плясали чёрные кляксы. В душном вагоне ему стало в сто раз хуже, чем на воздухе и, наверное, впервые он мечтал лишь о том, чтобы поскорее объявили его станцию. Наконец это случилось. Обливаясь холодным потом, он поднялся из метро наверх в город. На улице ему стало полегче. Корсаков, тяжело отдуваясь, дошёл до ворот больницы. Однако как плохо ему не было, но без брода он не собирался соваться в воду. Здесь его могли ждать. Возможно, люди Логинова, возможно, милиция. Встреча и с теми и с другими сейчас была бы крайне нежелательна. Поэтому, прислоняясь к столбу, он стал наблюдать за задним выходом.

Внешне всё выглядело очень спокойно. Никто не входил и не выходил. Подъехала машина с продуктами. Водитель выпрыгнул из кабины и направился к двери. Постучал. Дверь открыла медсестра.

– Валя сегодня дежурит, – подумал вслух Корсаков, – сама открыла.

Водитель привлёк женщину к себе что-то ей говоря, но Валечка отстранила его, кивнув в сторону двери. Тогда водитель глянул через плечо женщины в проём, а потом очень уж покладисто и быстро стал открывать дверь кузова машины. Забрался туда, загремел ящиками. Валя в это время махнула рукой кому-то: "Помогите!" Через минуту вышли двое в штатском и довольно неохотно стали помогать Валечке, спускать из машины ящики с продуктами.

– Так! А вот эти товарищи – чужие! Вот, чёрт! Что же делать? – продолжал свой монолог Корсаков. Он спиной навалился на сугроб, взял горсть снега рукой и растёр по лицу. – Нет! Сюда соваться одному нельзя. Мигом схватят. Чего же они за мной охотятся, интересно?

– А, по-твоему, казино грабить, это нормально?

Корсаков аж потерял равновесие и чуть не скатился вниз по сугробу на дорогу. Но сильные руки бережно подхватили его и вновь поставили на ноги.

– Здорово, пропажа! – удерживая Корсакова в вертикальном положении, рядом стоял Лёва. Его блиноподобное лицо расплылось в улыбке, также как и пуговицы на его полупальто. Они изо всех сил пытались не оторваться. За Лёвой так же радостно осклабившись, стоял Шура.

– Блин! Так же можно инфаркт схватить. Здорово! Вы не представляете, как я рад вас видеть. Вы куда запропастились?

– А мы хотели у тебя тоже самое спросить. Ушёл с концами. А чего ты тут стоишь? Не пускают?

– Очень смешно!

– Пальто на тебе чужое. Где-то я его видел.

– У Сиволапова вчера позаимствовал.

– Так ты был уже в больнице?

– Был да сплыл. Сиволапов меня явно хотел попридержать до приезда милиции или ещё кого, но я отказался от настойчивого желания задержаться, дал ему по башке, кляп в рот сунул да в его шмотках и смотался. Пришёл пешком обратно на квартиру, а вас и след простыл. Вы чего меня не подождали?

– Уж извини, но тебя очень долго не было, а Лёва почувствовал, что нас вот-вот на этой квартире накроют. Пришлось переехать в другое, более надёжное место.

– Так! Хватит болтать! – Лёва оттащил друзей подальше от ворот. – У тебя что, Сеня, в больнице дела какие-то неоконченные? Ты зачем сюда вернулся?

– Нужно проникнуть в комнату Аркаши.

– Зачем?

– Там висит картина, её нужно забрать, или хотя бы забрать то, что в ней спрятано.

– Где спрятано, в картине? Разве можно что-нибудь спрятать в картине?

– Там в раме тайник. А в тайнике кассета с записью убийства Шамилова.

– Опа! А как же она туда попала?

– Есения спрятала её там. О тайнике знала только она и Антон. Однако Антон, скорее всего, до тайника не добрался.

– А откуда у Есении была кассета с записью убийства Шамилова? – спросил Шура, явно ничего не понимая.

– Ребята! – заговорщически зашептал Лёва. – Уходим! Тихо, неспеша уходим.

– Что случилось?

– Менты.

Тут же из-за поворота выехал милицейский "бобик". Машина прямиком проехав до ворот больницы, притормозила. Из открытого окна на друзей подозрительно глянул сержант.

– Ну вот! – активно жестикулируя, вдруг громко заорал Шура, дружески толкая Корсакова в спину. – А она ему и говорит: ты гад недорезанный, кобель. Я тебе отдала лучшие годы своей жизни, а ты...

– Эй! – окликнул их сержант.

У Корсакова, кажется, тут же отказали ноги. Шура, скалясь во все свои тридцать два зуба, обернулся.

– Что-то не так, сержант?

– Чего орешь на всю улицу?

Лёва нервно сглотнул и больно сжал руку Корсакова.

– Извините сержант, у меня друг глухой. Приходится громко говорить.