Текст книги "Небесная лагуна (СИ)"

Автор книги: Олег Князев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Идите домой! Там и орите, если глухие!

– Уже идём. Извините, если я громко, просто друг плохо слышит...

Сержант покачал головой, и "бобик" въехал на территорию больницы.

– Давайте двигать отсюда! – нервным голосом проговорил Лёва.

– А кассета? – спросил Корсаков, больше обращаясь к Шуре.

– Не сегодня. И тебя и нас здесь знают. Допустим, дверь в комнату Аркаши я сумею открыть, но как пройти мимо этих. Нет, здесь нужен кто-то посторонний, кого в больнице не знают. Давайте-ка поедем домой и обсудим этот вопрос спокойно.

– Куда это, домой?

– Увидишь.

И друзья быстро почти в ногу, не оглядываясь, пошли к метро.

32. Убежище

Дом, куда Лёва и Шура привели Корсакова, ничем не отличался от многих других в Минске. Обычный двор с детской площадкой, на которой главной достопримечательностью являлась железная с погнутыми столбами арка, некогда бывшая качелями, однако теперь более напоминавшая зловещую виселицу, от перекладины которой свисали ржавые остатки прутов некогда бывшие поручнями. Остальные детали площадки смутно угадывались в обрезках труб торчавших из-под снега. Подъезды дома, с незакрывающимися никогда дверями, были тщательно изрисованы местными граффити. Обычный дом. Но в этом обычном доме была необычная квартира. Пока друзья добирались до далёкого от центра квартала, Шура очень слегка посвятил Корсакова в истинное назначение квартиры, где им предстояло провести эту, а может и не только эту ночь.

Насколько понял Корсаков, квартира эта служила чем-то вроде гостиничного номера для сотрудников одной очень секретной организации. Убежищем для тех, кому некуда идти в большом городе, жаль государственных денег на оплату, собственно, гостиницы, а чаще всего была местом, где можно отсидеться самому, довольно надёжно укрыть кого угодно от кого и чего угодно и просто неплохо отдохнуть. Что это за организация, Шура умолчал, но сказал, что много лет был сотрудником этой таинственной организации и сохранил в ней много друзей, один из которых любезно предоставил ему ключи на неограниченное время.

Друзья вошли в один из подъездов и пропали в темноте, поскольку лампочки здесь были редкими и недолгими гостями. На ощупь поднявшись по лестнице, Шура, а за ним Лёва и Корсаков, оказались на грязной, но хотя бы освещённой окном площадке. Шура прислонился ухом к двери, а потом, тщательно соблюдая ритм, в котором обычно болельщики Московского "Спартака" скандируют свои лозунги, постучал. Спустя секунду дверь распахнулась. На пороге стоял Аркаша.

– Наконец-то! Я уж думал – всё, тебя схапали. – Аркаша схватил Корсакова в свои объятья и затащил через порог в прихожую. – Где был-то? Что это на тебе? Это ж не твоё, – ощупывая воротник пальто Корсакова, спросил Аркаша.

– Он ограбил, раздел и убил Сиволапова.

– Совсем насмерть? – спокойно воспринял шутку Лёвы Лясин. – Жаль! Он мне нравился иногда.

– Да жив твой Сиволапов. Просто мне пришлось срочно убираться из больницы, а в пижаме как-то неудобно по улицам бегать.

– Давай, проходи! И рассказывай, я за сутки извёлся совсем.

Из комнаты вышла Марина. На ней было всё новое и со вкусом подобранное. Джинсики, упруго обтягивающие соблазнительные ножки, кофточка и тапочки в виде двух невыспавшихся собачьих мордочек. Из казино Марине пришлось бежать в чём была, поэтому, не долго думая, они с Аркашей сегодня же обогатили один из бутиков в центре Минска на пару тысяч долларов. Накупили Марине десятка два абсолютно необходимых в жизни женщины вещей. От нижнего белья и косметики до прелестной пушистой белой шубки.

– Привет, Арсений! Аркаша тебя уже потерял. Замёрзли?

– Да уж! Неплохо бы выпить, – потирая и дуя на румяные пальцы, предложил Лёва. – И поесть, если есть.

– Есть, конечно!

– Маринка здорово готовит. Если бы вы задержались ещё хотя бы на полчаса, я всё бы съел сам. И не посмотрел бы на то, что вы голодные. Сами бы себе готовили.

– Извини, Аркаша! Раньше у меня никак не получилось, – сказал Корсаков, с интересом оглядывая "убежище".

Квартира была небольшая, с одной комнатой, малюсенькой кухней и общим санузлом. В комнате, именовавшейся залом, стоял серый диван с засаленными подлокотниками, накрытый красно-чёрным покрывалом. В углу допотопный лакированный шкаф на ножках. По середине интересное сооружение из чёрных полок, главным на которых был телевизор. Вот уж телевизор был не допотопный, а вполне современный "Горизонт" с широчайшим экраном. Ещё на полках сверху телевизора стоял проигрыватель DVD и безвкусные керамические статуэтки. Портьера на окне, а на полу затоптанный до предела коврик. В крохотной прихожей едва помещался Лёва, пыхтя и снимая ботинки, поэтому Шуре и Корсакову пришлось раздеваться на пороге комнаты.

– Извините, ребята! Я тут раскорячился, но я уже почти.... Всё! Где тут кухня? – повесив своё пальто, Лёва протиснулся на кухню, освободив изрядное пространство в прихожей, поэтому и Шура с Корсаковым смогли повесить своё холодное одеяние на крючки и аккуратно поставить плачущую тающим снегом обувь рядом с Лёвиными ботинками.

Кухня была обставлена поприличнее "зала" и включала в себя частично собранный кухонный гарнитур с дверцами под мрамор и стол с табуретами такого же мраморного цвета. Корсаков долго рассматривал гарнитур, придумывая где же найти крепления для дверок. В это время все остальные занимались полезным делом – устройством ужина.

Наконец все расселись за небольшим прямоугольным столиком в кухне. Кто на табурете, кто на стуле, а кто и на тумбочке. Больше всех повезло, конечно, Корсакову. Он устроился на не очень удобном посылочном ящике, поставленном на попа, и его голова едва возвышалась над столом, что, естественно, являлось препятствием для доставания пищи. Тем более, что с обеих сторон возвышались мощные плечи Лёвы и Аркаши. Но Арсений не остался голодным. Друзья буквально завалили кусочек стола предоставленный Корсакову, а так же руки Корсакова всякой вкуснятиной.

– Ешь-ешь! – подбадривал Аркаша Арсения, заботливо по-отцовски подкладывая тому очередной бутерброд с огурцом и кусочком колбасы на слое майонеза с чесноком, а сверху ещё добавлял толстенный шмат копчёного мяса. – Голодный, небось? Ешь и рассказывай!

– Да пусть поест спокойно, – урезонивала Марина Аркашины домогания.

– Вы так меня кормите, будто я два дня ничего не ел.

– А ты ел? – продолжал допрашивать Аркаша.

– Мы просто предполагаем самое худшее. А что может быть хуже голода? – поддерживал разговор Лёва.

– А что может быть хуже информационного голода? Мы его кормим. Пусть и он нас покормит, так сказать. Давай, Сеня! Рассказывай! Что там случилось с тобой в больнице? Ты ведь туда ехал.

– А хоть доехал? – поинтересовался Шура.

– Доехал. Но не так, как вы думаете, – говорил, тщательно пережевывая пищу, Корсаков. – Я заснул в метро. И, вероятно, очень долго катался взад и вперёд по Московской линии, пока меня не обнаружила какая-нибудь уборщица. Короче, в больницу я попал, но не своим ходом, а на "скорой". Меня отчего-то привезли именно в нашу любимую больницу.

– Может быть, потому что она была ближе?

– Может быть. А там уж Сиволапов привёл меня в чувство. И вот дальше начинается самое интересное. – Корсаков бросил обглоданную куриную косточку на стол и, принявшись за огромный бутерброд, продолжал рассказывать. – Доктор хотел меня уверить в том, что у меня обширная потеря памяти, что всё, что со мной было до сих пор, лишь плод моего больного воображения. Будто бы не было никакого Аркаши, Лёвы, Шуры и так далее. Будто бы меня привезли на "скорой" три дня назад, и с тех пор я очень редко приходя в сознание, лежал в больнице в своей палате, никуда не ездил и не происходили со мной все те события, свидетелями которых и вы тоже являетесь. Он был так убедителен, что я едва не поверил.

– Значит, Сиволапов хотел тебя задержать. Для чего?

– До приезда милиции надо полагать.... Но утка меня спасла...

– Какая утка?

– Обыкновенная больничная утка. Я саданул ей Сиволапова по голове, связал и оставил лежать в теперь уже бывшей своей палате, а сам, присвоив его вещи, сбежал. Пришёл на квартиру, а вас и след простыл.

– Мы ждали тебя долго, но подумали, что что-то случилось, и ещё Лёва сказал...

– Я почувствовал опасность. Совсем рядом. Логинов явно напал на след и, скорее всего, мы разминулись с ним на какой-нибудь час.

– Тогда Шура предложил нам перекантоваться здесь в "убежище".

– Кстати, я ни черта не понял. Если это конспиративная квартира, значит Шура у нас шпион? – Корсаков, облизывая пальцы, поглядел на Шуру.

– Да, Шура! Если уж ты привёл нас сюда, значит доверяешь. А если доверяешь, значит...рассказывай! – Аркаша разлил по пластиковым стаканчикам водку и подал один из них Шуре.

– Что рассказывать? – спокойно приняв стаканчик из рук Аркаши, спросил Шура. – То, что вам положено знать, я рассказал, остальное...

– Военная тайна?

– Вроде того. И даже не пытайтесь разговорить меня. Я и так попал в больницу из-за этого.

– Из-за чего?

– Из-за того, что кое-кому очень хотелось меня разговорить.

– Какой-нибудь шпион?

– Следователь?

– Гад?

– Ну, скажем, сотрудник иностранной организации.

– Ясно. Шпион.

– Что же такого он хотел у тебя выведать? Какие у нас могут быть тайны? – усмехнулся Лёва.

– Устройство и принцип действия сеялки "Беларусь", – заговорщески прошептал Аркаша.

– Поверьте, тайны есть у каждого государства, организации и даже у каждого отдельного человека. Только тайны личности затрагивают лишь его самого и немногих близких ему, тайны организации затрагивают интересы этой организации и её сотрудников, а тайны государства затрагивают всех проживающих на территории данного государства. Поэтому, извините, но тайна есть тайна. – Шура опустошил рюмку.

– И ты этому шпиону что-то рассказал?

– В том-то и дело, что нет. Но далось мне это очень дорогой ценой. Не вдаваясь в подробности, скажу только, что дело касалось разработок работы с психикой. Естественно, что и этот как вы говорите "шпион" тоже был не дилетантом в области психологии. Вколов мне снотворного, он привёз меня в отдалённое место и подверг ряду опытов, целью которых было выведать у меня интересующие его данные. Разговорись я – он бы меня убил. Поэтому я держался сколько мог. Он использовал всё, и психологическое и техническое оружие, что было у него под рукой, но... Тогда он прибегнул к ещё одной пытке, в результате которой я стал тем, чем вы меня видели в больнице.

– Ужас! А его поймали?

– Нет! Он бросил меня умирать, а сам скрылся.

– И тебя нашли?

– Отнюдь. Это только в дешёвых детективах все только и делают, что друг друга спасают в самый последний момент. Ни у кого просто не было повода меня искать. Нет, мне пришлось выбираться самому. Я не помню, как я выбрался, но вероятно именно тогда у меня появилась способность открывать замки. Потому что последнее, что я помню, это то, что был прикован наручниками и так подвешен к трубе, идущей под потолком.

– Ясно! – закивал головой Корсаков. – А почему ты боялся смотреть людям в глаза, и что избавило тебя от твоей болезни?

– Сейчас я не могу до конца объяснить своё поведение. Может быть, потому, что в подсознании я продолжал висеть на той трубе и хранил свою тайну. А что повлияло на моё выздоровление, тоже очень странно...

– Это случилось в ночь, когда убили Лёлика.

– Да! Мы сидели в палате, когда Логиновские братки нагрянули в больницу. В палате было темно, как там, где меня пытали, а потом открылась дверь, и в проёме её вырисовалась фигура человека с битой. Тогда во мне будто что-то переключилось.

– Эта фигура тебе что-то напомнила?

– Да! Так же тогда вошёл тот другой. Он тоже был с битой, точнее с инструментом, похожим на биту. Тогда началась моя пытка...

– Выходит, этот налёт на больницу принёс тебе пользу, – произнесла Марина, до этого слушавшая молча и не встревавшая в разговор.

– Хоть кому-то. – Лёва тяжко вздохнул, в памяти ещё раз прокрутив события той ночи: крики в коридоре, распахнутую дверь, человека с битой в руке, бегущего по снегу Лёлика и труп его же, лежащего посреди коридора. – Лёлика жалко.

После этого все молча подняли свои стаканы и выпили.

События всего дня, а так же выпитое и съеденное окончательно разморили Корсакова. Его глаза смыкались, но друзья требовали, чтобы он рассказал всё в подробностях. Что он узнал, что ему приснилось на этот раз (а то, что сон его имел продолжение, никто не сомневался). И Арсений, едва держась, чтобы не клюнуть носом в кучку куриных костей на столе, рассказал им свой недавний сон, где ему с Есенией посчастливилось оказаться на острове воспоминаний. Новые факты очень заинтересовали всех присутствующих.

– Значит, существует прямая улика – кассета? – Воскликнул Аркадий, когда услышал, ради чего Корсаков снова пришёл в уже охраняемую больницу. – Надо было с этого начинать. Ведь она была всё время у нас под носом. Это ж надо! В картине. Но для чего Андрею понадобилось заказывать раму с тайником?

– О-о-о! Это последняя фишка, – махнула рукой Марина, показав тем самым, что это совсем не редкость, – делают рамы с тайниками для документов, драгоценностей, тайных писем. Только что же это за кассета, что может уместиться в тайнике в раме картины?

– Я думаю, это возможно, – сказал, размышляя, Шура, – кассета цифровой видеокамеры чуть больше спичечного коробка. Поэтому вполне вероятно, что она вошла в тайник.

– Да! И, я думаю, Есения с Антоном в этом тайнике оставляли друг другу послания...Уф! Может спать? – Корсакова клонило ко сну.

– Какое спать! Рассказывай!

И Корсаков обречённо рассказывал обо всём. О машине, сбившей Есению, о том, как Есения нашла Шамилова мёртвым, как следом за ней в кабинет вошёл Логинов, и о том, как кассета попала в руки Есении. Рассказал о том, что умер художник Андрей, и о том, что он не найдя друзей на съёмной квартире, ничего другого не придумал, как прийти в дом профессоров.

– Я, может, уже не помню, – начал Аркаша, – но чего ты тогда всё-таки так на родоков своих осерчал? – И, обращаясь к остальным, объяснил: – Сеня раньше был Сафиным, а потом изменил свою фамилию на изначальную.

– Дурак был. Мне казалось, что они заставили меня жить по своему образу и подобию. С детства я хотел быть инженером. Очень любил с конструктором возиться. Машины всякие строил, дома, даже целые кварталы... А родители хотели, чтобы я по их стопам пошёл, писателем стал или профессором. Профессора в советские времена хорошо жили, не то, что инженеры. А я очень любил своих родителей, уважал и ценил, и они меня любили. И главное, за то, что они мои родители! Конечно, лучшего для меня хотели, но мне тогда казалось, что я и шага не могу сделать без их подсказки. Когда же я узнал, что они мне не родные, что в моих генах совсем не обязательно должна течь кровь литератора, а, скорее всего, инженера, конструктора или, на худой конец, художника, тогда я возненавидел их. Глупо. Но тогда казалось, что я прав. Помнишь, я хотел бросить институт? Вы ещё всей группой меня уговаривали остаться?

– Угу! Как девочка ломался: "Не хочу быть писателем..." – вспомнил Аркаша.

– Так вот! Я ведь серьёзно думал поступать в политехнический.

– Сейчас бы был знаменитым конструктором.

– Не думаю. И хорошо, что вы меня тогда отговорили.... Вот тогда и фамилию поменял, чтобы ничего меня не связывало с профессорами Сафиными.

– А отчество?

– Как ни странно, отчества у нас с Антоном совпадают. Мы оба Павловичи. Так что отчество менять не пришлось.

Аркаша вновь разлил по стаканам водку. Однако никто пить уже не хотел да и не пьянел.

– Не надо! Пустой перевод продукта, – прикрыл ладонью свой стакан Шура. – Так значит, первое, а может и самое главное, что нужно сделать, это проникнуть в больницу и вытащить из тайника в картине кассету.

– Да! Но... нас там всех знают как облупленных, – возразил Аркаша.

– Не всех! – Шура выразительно посмотрел на Марину. Марина же почувствовав на себе взгляд Шуры, даже вздрогнула, будто выйдя из глубокой задумчивости. Отчего-то она была сегодня очень тиха. Лишь слушала.

– Марина? – удивился Аркаша.

– А почему бы и нет? Она спокойно может пройти к Сиволапову, сказать, например, что является давней поклонницей творчества Андрея и готовит выставку его работ. А ей стало известно, что в больнице находится ещё одна картина художника, и без этой картины экспозиция была бы неполной.

– А если Сиволапов захочет, чтобы ему заплатили?

– Заплатим! Не вопрос! – согласился Аркаша. – Главное, чтобы он отдал нам картину. Тогда уж Логинову несдобровать. – Аркаша весело посмотрел на Марину, но та каким-то отсутствующим взглядом изучала куриную кость, теребя её в руках.

– Ты боишься?

– Что? ...Нет! Я конечно пойду.

– Что ж! – сказал негромко Лёва, рассматривая Марину, и достал из-за пазухи яблоко. – Марина так Марина... Идея хорошая... Конечно...

– Что ты там бормочешь себе под нос? – спросил Аркаша.

Лёва удивлённо расширил глаза, будто думал, что не произносил последних слов вслух, оглядел всех за столом и остановился взглядом на Арсении.

– О! А Сеня-то спит.

Зажатый между двумя друзьями, Корсаков опустил голову и тихонько посапывал. Аркаша показал всем знаком, чтобы не шумели и собирались спать.

– Идите, отнесите его на диван и сами ложитесь на полу. Там постелено. А мы тут с Маринкой уберёмся и тоже ляжем. Нам двоим здесь места хватит.

33. Хранитель времени

Корсаков не знал, кто отнёс его на диван, кто раздел и накрыл одеялом. Его влекло всё быстрее и быстрее туда, сквозь рваные лоскуты облаков вниз к маленькой точке в бесконечном океане. И с каждой секундой становилось всему телу и душе легче и свободнее. Наконец он очнулся.

– Привет!

Есения стояла рядом и улыбалась. Корсаков обнял ее, будто не видел тысячу лет, а она была для него дороже всех на свете. Девушка прижалась к Арсению и приклонила голову на грудь.

– Тебя долго не было. А здесь печаль и одиночество. Это море печали.

– Я уже здесь. Я рядом.

– Не оставляй меня. Я чувствую, что ты скоро меня покинешь совсем, а я без тебя уже не могу.

– Но я не могу быть всё время с тобой. Я ведь ещё живой, а ты...

– Я?

– Ты не помнишь? Ты застрелилась.

– Я не стрелялась. С чего ты взял?

– Мне в руки попали материалы дела убийства Шамилова.

– И что его раскрыли? Кто убийца?

– Ты.

– Я не убивала мужа... Ты же сам видел.

– Так решили следователи. И если исходить строго из фактов, то я должен согласиться с ними. Тебя нашли мёртвой с простреленным виском и с пистолетом в руке...

– Я не убивала себя.

– И из этого же пистолета был убит и Шамилов. Поэтому...

– Я не убивала мужа, и я не убивала себя. Последнее, что я помню, это то, что меня сбила машина.

– Значит тебя подставили.

Есения молчала, уткнувшись ему в грудь лицом. Корсаков гладил её тёплые плечи и не знал, что сказать.

– Скажи! Почему ты? – задала она неопределённый вопрос.

– В каком смысле?

– Почему ты, а не Антон пришёл за мной?

Корсаков пожал плечами.

– Видимо, кому-то там, на верху виднее.

– Что виднее?

– Кому суждено попасть сюда, а кому нет. Подумай, почему ты здесь? Ты на распутье души. Твоя душа страдает от неизвестности. Убил ли Антон Шамилова или подставил тебя? И кому понадобилась твоя смерть? И многие другие вещи не дают твоей душе успокоиться. А Антон, мне кажется, знал, кто убийца, поэтому и не мог попасть сюда. И для тебя это было бы слишком просто.

– Тогда почему ты здесь?

– Моя душа тоже жаждет обретения покоя. Только не такого как у тебя. Я окончательно запутался в своей жизни. Песочный замок, который я сам возводил всю свою жизнь, внезапно смыло волной действительности. Я думал, что владею своими чувствами могу любить, ненавидеть, плакать от боли и от души соболезновать близким мне людям. Но оказалось, что я пуст. Оказалось, что чувства мои выдуманные. Такие же, как и вся моя жизнь. Нет любви, нет памяти, нет правды.

– Но почему ты со мной?

– Антон мой брат. Он никогда не был мне близким человеком. Только его смерть свела нас на дорогах судьбы. Он умер, но кто-то должен был закончить то, что не было закончено им. Теперь мы вместе с тобой узнаём правду, узнаём друг друга. А через тебя, Антон становится мне ближе, роднее. Но не только Антон. Ко мне возвращаются чувства, я помирился с родителями. Жизнь моя стала хоть и опасна, но всё же похожа на жизнь. Так что ещё неизвестно кто кому помогает. Я тебе – обрести душевный покой, или ты мне – обрести себя.

Есения понимающе кивнула.

Корсаков говорил, но в то же время глядел вдаль на полоску горизонта, уловив что-то едва различимое. Постепенно это что-то приобрело форму. Они приближались к острову. Ветер надувал парус, и лодка прямёхонько неслась туда.

– Ещё один остров.

Есения обернулась и стала вглядываться в неясные очертания приближающегося кусочка суши.

– Мне не хочется сходить на него. Давай обогнём этот остров. Он такой мрачный.

Остров выглядел совсем негостеприимно. Мрачные развалины соседствовали с огромными тянущимися в небо готическими башнями. Вороньё кружило над замком. Поросший мхом, на берегу стоял искривлённый морскими ветрами столетний дуб. Его ветви коряво ощупывали воздух. По приближении лодки к берегу, ветви эти будто ожили и потянулись по направлению к путникам.

У Корсакова поползли мурашки по телу.

– Я боюсь! – Есения ухватилась крепко за плечо Арсения.

– Не бойся! В этом мире ничто не может принести нам настоящий вред. Это ведь мир нашей души. Что если на этом острове нас ждёт что-то, что поможет разрешить наши проблемы! – Корсаков говорил, но не верил сам в то, что говорил. Остров тоже казался ему опасным. Но лодка уже приближалась к мелководью, и поворачивать было поздно. И не только ветер нёс лодку. В прозрачной воде Корсаков видел полупрозрачные существа, похожие на русалок. Их было много, может быть, сотни, и не только рядом с лодкой. Они ухватились за борта лодки и тянули её за собой. Корсаков не стал говорить Есении об этих существах, чтобы окончательно не напугать девушку.

Наконец, лодка на полном ходу села на мель, упёршись носом в прибрежный песок. Дуб над головами путников приветливо протягивал ветви. Сейчас вблизи это перестало казаться страшным.

Корсаков спрыгнул в воду и помог Есении спуститься. Краем глаза он заметил, что русалки отплыли на почтительное расстояние.

Путники вышли на берег. Их никто не встречал.

– По-моему, здесь никого нет уже давно.

– Ты думаешь, этот замок заброшен?

– Пойдём, посмотрим!

Они прошли мимо почерневших от времени развалин к мосту, перекинутому через ров. Тяжёлые цепи поржавели. Мост пророс насквозь травой. Видно было, что его сто лет не поднимали. Путники прошли по мосту к воротам. Ворота были лишь притворены, и Корсаков с усилием толкнул одну из створок. Раздался страшный скрежет. Он прокатился эхом по всему двору. Это вспугнуло ворон. Они тревожно закаркали там над крышей.

Есения и Арсений ступили во двор. От ворот к замку вела тропинка. Путники прошли по ней до кованой двери, и едва Корсаков притронулся к круглой медной позеленевшей от времени ручке, как дверь сама отворилась. Им навстречу вышел человек.

Человек был низкого роста, горбат, но в плечах широк. Тяжёлая грубая накидка с капюшоном покрывала его тело. Лицо кирпичного цвета было изрыто оспой. Редкая седая борода пробивалась длинными клоками по щекам.

– Кто тут? – человек оглядел исподлобья пришедших. – А-а, это вы! Заходите! – он повернулся и пошёл вглубь, махнув рукой, чтобы те следовали за ним.

Они прошли через объёмный каменный холл. На стенах горели факела, и тени от них плясали по камням пола. Своды потолка тонули во мраке.

А потом они ступили в бесконечно длинный коридор. Казалось, подобный коридор никак не мог поместиться в небольшом замке. Но Корсакова и Есению поразило совсем не это. Стены коридора были сплошь увешаны часами.

Часы были самых разных моделей. Механические, электронные, с объёмными маятниками и с проезжающими по кругу фигурками, с кукушками и без, со стрелками и даже вовсе без стрелок. Часов было бесконечное множество. Всё это тикало на тысячи голосов, стучало и позванивало.

– Столько много часов! Зачем они здесь?

– Они отсчитывают дни, часы, минуты

Для каждого из вас, в них жизнь людская.

Когда молчат – жизнь скучно волочится,

Когда звонят – события грядут.

Ломаются – болезнь одолевает,

А остановятся совсем – конец!

На остров времени вы прибыли, друзья!

Ведётся здесь подсчёт всем вашим неудачам,

Потерям, радостям и встречам.

Работы – непочатый край!

Человек усмехнулся и подмигнул Корсакову. Арсений в ответ кивнул, постепенно понимая сущность этого острова.

– Неужели здесь часы для каждого человека на земле? Разве это возможно? Разве возможно проследить за судьбой каждого? – удивилась Есения.

– За каждым уследить нельзя.

Но ты не понимаешь самой сути.

Не я слежу – часы следят.

А я – хранитель! Время вспять

Готовы люди обратить,

Остановить, убить, продать!

И время уберечь – моя задача.

Немало тех, кто шлёт проклятья,

Кто время не щадит, не ценит.

Есть те, кто очень бы хотел,

Над временем имея власть,

Весь мир и землю подчинить...!

Но ты права – и наблюдать

За всеми ними сложно.

И стоит ли? Для вас – это судьба.

А для меня – лишь скучный стрелок бег.

Вот вы, к примеру, знаете ли всех?

И все ль небезразличны вам?

– Я думаю, что нет!

– Конечно, нет!

Из всех, возможно, тысяча-другая.

И здесь часы лишь тех ты видишь,

Что для тебя хоть что-то значат в жизни.

– То есть, часы всех остальных где-то в других местах?

– О нет! Все здесь. Но ты подумай!

Каким безмерным был бы замок,

Если б измерений было три.

Вам людям не понять, конечно,

Но для меня нет сложности, всё разом охватить.

– Я понимаю! То, что касается лично нас в наших трёх измерениях. Но измерений бесчисленное множество, а потому у каждого свои три измерения.

Человек удивлённо обернулся.

– Впервые вижу человека,

Которому понятна суть.

Да, это так...! Ну что ж, пришли!

Они остановились возле огромных, во всю стену, часов.

– Кажется, я догадываюсь! Это мои часы?

– Да!

– Погодите-ка! Я что-то не пойму. Вы сказали, что здесь часы живых, но...

– Я умерла...

Часовщик улыбнулся совершенно уродливо.

– Вы правы! И не правы в то же время!

Убито тело, но душа...

Душа ещё жива, и срок не наступил.

– Когда же настанет срок?

– Срок – сорок! Сорок – срок!

Я думаю, для вас не нова эта цифра.

Лишь сорок дней часы идут.

Потом застынет стрелок бег,

Умрёт в них жизнь, и замок рухнет.

В минуту в прах всё обратится.

Душа твоя умрёт навек.

– Значит, это не правда, что душа вечна?

– Умрёт – не значит – испарится!

Умрёт – созвучно слову – мера.

Душа "примерит" новый облик.

Не тела – сущности бессмертной.

Хранитель времени говорил, а Есения вдруг задумалась. И Корсаков понял, о чём она думает. Есения подсчитывала дни – сколько ей осталось. Хранитель тоже заметил страх в её глазах, а может быть, просто прочитал мысли девушки.

– Да! Посчитала ты всё верно.

Сегодня сорок дней прошло.

Осталось несколько часов,

И ты покинешь мир земной.

Не бойся! К смерти относись

Как к перемене одеянья.

Корсаков обнял Есению. Девушка побледнела и опустила глаза в пол.

– Хранитель! – заговорил Корсаков после нескольких минут молчанья. – Тебе, конечно, безразлично, то, что происходит с нами. Но, может быть, ты выслушаешь меня... Ты, может быть, прав, что смерти бояться не стоит. Но согласись, что примерять одежду лучше на чистое тело и с радостью, с лёгким сердцем. Но случилось так, что на сердце у Есении как раз не очень легко. Осталось одно дело, которое требует разрешения...

Хранитель в ответ поднял руку, прерывая Корсакова.

– На то вам сорок дней даны,

Чтобы расстаться с этим миром.

Чтоб разрешить свои печали,

Простить врагов, простить себя.

Порядок этот неизменен,

А срок достаточен, и вам,

Увы, не будет исключений.

– Но, хранитель! Этот порядок для умерших. А я живой. Так случилось, что я непостижимым образом связан с Есенией. Её любимый – мой брат.... Но главное даже не это. Подумай! Ведь богу было угодно, чтобы я был спутником Есении здесь. И, наверное, это не зря! Я считаю, что это произошло, потому, что являюсь кем-то вроде связного её с миром живых.... Дай нам немного времени! Совсем немного. Душа Есении должна спокойно уйти, зная, что у неё нет долгов, нет нерешённых проблем в жизни...

Хранитель задумался.

– В твоих словах есть смысл очевидный.

Но... не было такого никогда,

Чтоб я нарушил вечности закон.

Подумать нужно мне немного.

Хранитель стал ходить медленным, размеренным шагом вдоль коридора туда-сюда. Есения, уткнувшись лицом в грудь Корсакова, дрожала всем телом. Арсений гладил её спину, плечи, поглядывая украдкой на хранителя.

Это продолжалось довольно долго. Наконец хранитель что-то решил. Он оглядел томительным взглядом часы на стенах, подошёл не спеша к большим – Есениным и протянул руку к стрелкам.

Указательным пальцем он коснулся одной из стрелок и плавно повёл её в обратную ходу часов сторону. Стрелка легко повиновалась. Прокрутив, таким образом, стрелку три полных круга, хранитель остановил её на прежнем месте и, опустив руку, повернулся к замершим путникам.

– У вас есть три дня!

Хранитель времени сказал негромко, но голос его разлетелся эхом. Показалось, что даже все часы в замке удивились неслыханной дерзости хранителя и замерли на мгновение. А эхо неслось и ширилось, становясь ветром. Эхо подхватило Корсакова и Есению и понесло сквозь стены и своды прочь из замка. Корсаков сжимал в ладони руку Есении, но их всё больше тянуло в разные стороны, и, наконец, пальцы разомкнулись. Корсаков услышал отдаляющийся крик девушки:

– Не-ет!

Сопротивляться ветру, не было ни какой возможности, и Корсаков только беспомощно зарычал. Но, словно успокаивая его бессмысленный рык, голос хранителя проговорил негромко, но всеобъемлюще:

– Не теряй времени!

33. Что естественно – не безобразно

Арсений открыл глаза. Он лежал в комнате на диване накрытый стёганым одеялом. В окне едва светало. Было очень раннее утро.

Корсаков поднялся и сел, ощущая своё состояние. За последние несколько дней, впервые он чувствовал себя бодрым и выспавшимся. И ещё одна деталь не ускользнула от него – никто силком не вытаскивал его из сна, никто не реанимировал, он проснулся сам. Причём, очевидно, раньше других в доме.

На полу, натягивая на себя не слишком широкое одеяло, валетом спали два человека. Один был толст, а второй костист и занимал места в два раза меньше чем его приятель. Это были Лёва и Шура. Корсаков легко догадался, что Марина с Аркашей спят на кухне.

Арсений включил свет в комнате. Шура с недовольным лицом натянул одеяло на голову, а Лёва, таким образом, раскрытый, сквозь сон пробормотал:

– Валя выключите свет! У нас нормальная температура, не надо градусников!