Текст книги "Наперекор земному притяженью"

Автор книги: Олег Ивановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Разведчики Вселенной

Шел июнь 1961 года. В цехе главной сборки полным ходом готовили «Восток-2». И не только второй корабль, целый ряд спускаемых аппаратов и приборных отсеков выстроился вдоль стены цеха. Нет, это был не конвейер, по было ясно, что полет Юрия Гагарина не эпизод, а начало. Только начало проникновения человека в космическое пространство. За «Востоком-2» в очереди были и третий и четвертый корабль…

Часов в одиннадцать в цех пришел Королев. Я подошел к нему, поздоровались. Сергей Павлович взял меня под руку, отошли в сторонку.

– У вас партийный билет при себе? Вам нужно сейчас поехать в Центральный Комитет партии, там вас примет… – и он назвал фамилию.

– Сергей Павлович, а зачем?

– Там все узнаете. – И, крепко пожав мне руку, пошел по пролету цеха.

Должен признаться, что подобное поручение меня не очень озаботило. Я знал, что после апреля многие руководители всех степеней и рангов интересовались подробностями первого полета в космос и некоторым из наших товарищей пришлось не раз выступать в роли консультантов…

– Есть решение руководства о переводе вас в аппарат Совета Министров. – Принявший меня товарищ внимательно смотрел из-за стола.

– Простите, но я…

– Нам все известно о вас. Решение принято. Оформляйтесь, через три дня вы должны быть на новом месте работы. Желаю успеха.

Вот так произошло совершенно непредвиденное событие в моей жизни. Все заботы и дела по «Востоку-2» и стоявшими за ним в очереди «изделиями» были переданы моему заместителю Евгению Фролову.

Почти пять лет работы в аппарате Совета Министров пролетели быстро. В конце 1965 года, после ноябрьских праздников, на одном из совещаний мы встретились с Сергеем Павловичем.

– Ну, как жизнь, как работа? Не соскучились по производству, по испытаниям? – улыбнувшись, спросил Главный.

– Сергей Павлович, зачем травить душу? Я знаю, вам предлагали быть министром. Вы согласились? Вот то-то… Конечно, соскучился.

– А знаете, что я вам хочу предложить? В ОКБ Бабакина – вы его хорошо знаете – я передал часть своей тематики. Они начали заниматься автоматическими станциями. Луна, Венера, Марс. А что, если и вам свою руку приложить? Не забылось?

– С удовольствием! – только и смог ответить я. – А как это сделать?

– Это моя забота.

…Автобус, притормозив около прозрачного павильончика, плавно перевалившись с боку на бок, свернул с шоссе. Мы подъехали к нашему заводу. Теперь и моему заводу. В декабре – сдержал свое обещание Сергей Павлович – я был переведен в ОКБ Георгия Николаевича Бабакина.

Со стороны поселка, в котором живет большинство из тех, кто трудится на заводе и в ОКБ, движется густая цепочка людей; у стеклянных дверей она растекается к сверкающим хромом вращающимся турникетам. Это проходная. За ней небольшая площадь. Строгий гранитный бюст Ильича на высокой стеле. У подножия – цветы. И зимой и летом.

Рядом с памятником, на фоне деревьев, Доска почета. С левой стороны барельефы двух орденов: Ленина и Трудового Красного Знамени. Первый – времен Великой Отечественной войны, второй – за создание новой техники в послевоенные годы. Фотографии лучших производственников сняты на рабочих местах – около испытательного стенда, за станком, за чертежной доской…

К десяти часам все, кого вызывали, собрались в кабинете Главного. За большим столом – уж так повелось – почти у каждого, кто обычно бывал на совещаниях или оперативках, свое место. Эти места никто не распределял, никто не утверждал. Сам Георгий Николаевич этой традиции строго не придерживался. Он то стоял у стола, то садился рядом с начальником какого-нибудь отдела, а чаще расхаживал по кабинету. Подходил к большой коричневой доске на манер школьной, чтобы написать, а то и тут же вывести какую-то формулу, что-нибудь начертить – схему, график, диаграмму, нужную именно сейчас, к разговору.

Обстановка на совещаниях всегда была непринужденная, свободная, демократичная. Говорить мог любой: соглашаться, возражать, даже перебивать Главного. Георгий Николаевич поддерживал этот свободный стиль. Честно говоря, поначалу меня это несколько озадачивало. У Королева было не так. Бабакин ничем не подчеркивал свою «особость». За глаза его звали «голуба»…

«…Георгий Николаевич… Жизнерадостность, общительность, острое слово, простота в обращении – вот, пожалуй, первое, что бросалось в глаза при контакте с ним. При более глубоком знакомстве давали себя знать такие его качества, как чуть ли не фанатическая целеустремленность, исключительная инженерная интуиция, умение оперировать категориями совершенно реальными, когда речь шла о планах, казалось бы, фантастических.

Главный конструктор автоматических космических станций для исследования Луны, Венеры, Марса, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии, член-корреспондент Академии наук СССР. Под его непосредственным руководством и при личном участии были созданы принципиально новые типы автоматических станций, решившие многие, весьма сложные и с каждой работой, с каждым новым проектом усложнявшиеся задачи изучения небесных тел. Научные открытия, сделанные по материалам и информации, добытым этими станциями в противоборстве с силами природы, не потеряли своего значения и сегодня. Сами станции, конструкторские и инженерные решения, воплощенные в них, успешно развиваются и до сих пор поражают воображение своей жизненностью, значимостью, оригинальностью и смелостью технических решений, помогают и сегодня решать новые задачи космических исследований…»

Прочитав пол-листа текста доклада, который мне поручено было сделать в Доме ученых в Москве в день семидесятилетия со дня рождения Георгия Николаевича, я подумал, как мало написано об этом человеке, с которым судьба дала мне счастье трудиться рядом, в руководимом им конструкторском бюро. Именно счастье. А как иначе можно оценить годы работы с Сергеем Павловичем Королевым, потом с Георгием Николаевичем Бабакиным?!

Я не пытался написать исчерпывающий портрет Сергея Павловича Королева, понимая, что такая задача мне не по плечу. Не возьму на себя смелость дать полное представление о жизненном пути Георгия Николаевича.

Лишь некоторые штрихи его жизни, работы в области космической техники.

…В 1923 году Юра, как звали его в семье, поступил в школу-семилетку в Хамовническом районе Москвы. Учился нормально. В пятнадцать лет окончил семь классов. Учитывая, что семья находится в довольно стесненных обстоятельствах, решил быстро освоить какую-нибудь специальность и идти работать. Юра устроился на курсы радиомонтеров. Эти курсы – единственное место стационарного образования, поскольку больше нигде и никогда он очно не учился.

Спустя годы он писал в автобиографии: «С 1930 по 1932 год работал в Московской радиодирекции по трансляции театральных передач, передач со съездов и конференций. За проведение передач парадов и митингов с Красной площади неоднократно премирован». С 1932 по 1936 работал в парке «Сокольники» старшим радиотехником. А в 1936 году – призыв в Красную Армию. Московская Пролетарская дивизия. Радист-красноармеец Бабакин служит в 3-м стрелковом полку, но через полгода по состоянию здоровья он уже на всю жизнь стал, по его собственному выражению, «рядовым необученным белобилетником».

После увольнения из армии пошел работать в Центральный парк культуры и отдыха имени Горького, а в 1937 году экстерном сдал экзамены за 10 классов и поступил в заочный институт. Поступил, но окончил он этот институт лишь через… 20 лет, когда ему исполнилось уже 43 года и он был уже начальником научного отдела крупного конструкторского бюро, возглавлял сложнейшие комплексные разработки по системам управления, радиолокации. Природа наградила его необычайно цепкой памятью и острым умом, способностью воспринимать множество новейших сведений из различных областей пауки и техники.

В 1941 году он стал научным сотрудником, в 1943-м старшим научным сотрудником, но еще 14 лет он будет ходить в студентах. Многие его сотрудники и помощники будут «остепеняться», а он… Никогда ученые степени и другие внешние атрибуты общественного положения не волновали Георгия Николаевича. Он не мог отвлекаться от любимого дела. В первую очередь он уважал и ценил в человеке ум, знания, понимая, что не всегда и не для всех обстоятельства должны быть милостивы.

Именно поэтому в его кабинете, вечно переполненном тянущимися к нему людьми, в лабораториях, где он бывал, пожалуй, чаще, чем это было необходимо, и у кульманов в окружении конструкторов, у стендов и на сборке космических станций, в цехах участники обсуждений всех рангов и возрастов чувствовали себя одинаково раскованно и непринужденно – здесь на пьедестал возносилась оригинальная мысль, толковое предложение, техническая находка, независимо от того, кто был ее автором – седой ветеран или молодой специалист, недавно пришедший в конструкторское бюро, доктор наук или рабочий…

В послевоенные годы произошла встреча Георгия Николаевича с Сергеем Павловичем Королевым. На одном из технических совещаний Бабакин докладывал о работах в своем конструкторском бюро. Королев слушал очень внимательно и в конце сказал:

– А у него есть искра божья!

Пройдут годы. И когда Королев будет принимать решение о передаче в ОКБ Бабакина части своей обширной тематики, он повторит эту же фразу, добавив: «Ему можно доверять».

Академик, лауреат Ленинской премии Борис Викторович Раушенбах вспоминает: «Сергей Павлович был человеком необычайно широким… Он, если можно так сказать, раздаривал свои направления. Можно назвать нескольких видных конструкторов, рожденных им. Георгий Николаевич Бабакин входил в их число. Сергей Павлович всегда относился к этим людям на редкость доброжелательно. Отдав им тему, никогда больше, ни при каких обстоятельствах не говорил о своей причастности к этому, даже при больших последующих успехах. Наоборот, он всегда повторял «они, они» и продолжал ненавязчиво помогать им, иногда даже издали…»

Георгий Николаевич был мягким, душевным, веселым, энергичным. Мог на спор с кем-нибудь перебежать улицу Горького в Москве в запрещенном месте. И это не в детстве, нет. Это будучи членом-корреспондентом Академии наук. Мог, вызывая ярые протесты рабочих, вместе с ними тащить тяжеленный кабель, когда требовалась его срочная замена на стартовом устройстве космодрома, а потом, взяв в руки паяльник, распаивать контакты штепсельного разъема или, заскочив на минутку в лабораторию, забыв обо всем, наблюдать на экране осциллографа, как дрожит и дышит электронная схема.

Он не бравировал этим, это не было позой. Он прекрасно понимал, что есть люди, которые сделают это лучше, чем он. Но без этого он не был бы Бабакиным, тем Бабаниным, который за многие годы привык, отвечая за порученное дело, все делать своими руками.

Он мог поздно вечером, прилетев из Центра дальней космической связи, прямо с аэродрома приехать к инженеру конструкторского бюро на новоселье, поздравить его с получением квартиры. Ездил с работы домой в собственном, видавшем виды «Москвиче». Мог легко сходиться с людьми. А это – исключительное качество, весьма помогающее в затруднительных ситуациях.

При современной широкой кооперации работ, когда головное предприятие имеет связи с десятками, а то и с сотнями контрагентов, эти отношения – основа успеха. Здесь нужен помимо директивно определяющих эти взаимоотношения документов еще и такт, и авторитет Главного конструктора, особое объединяющее чувство личной причастности к делу.

Георгий Николаевич не был участником работ ГИРДа и ГДЛ, с космической техникой был знаком только по литературе; многое в космонавтике и ему и всем сотрудникам конструкторского бюро пришлось постигать впервые. Тем более достойно удивления и признания, что этот период познания нового был так мал, а практические результаты стали столь очевидны.

Предложение Сергея Павловича о передаче всего «дальнего космоса» в организацию, где уже многие годы работал Георгий Николаевич, было поддержано на всех уровнях не случайно. Авторитет этого коллектива – конструкторского бюро и производства – определялся большой отдачей, работами, выполненными на высоком научном и техническом уровне. Более того, ряд разработок, скажем прямо, опережали время, и это иногда препятствовало их внедрению. Но ведь ценность работ состоит не только в том, что результаты их показали пути, по которым нужно двигаться сегодня, завтра, но и в том, что при их выполнении был создан, а это не менее важно, коллектив, отличающийся перспективностью мышления, жаждой нового, коллектив творческий, дерзающий, дружный. Коллектив, для которого практически не существовало непосильных задач.

Как-то на вопрос, почему бы не сделать это предприятие филиалом «королёвского», Сергей Павлович ответил категорично:

– Филиал в общем-то подневольная организация, в известной мере лишенная самостоятельности и, как следствие этого, ответственности. Нет. Я против.

…О начале «лунной» дороги в 1959 году в ОКБ Сергея Павловича Королева я уже рассказывал. Следующим этапом было создание станции для мягкой посадки на лунную поверхность. Эта задача оказалась посложнее. Появилась система ориентации, корректирующий двигатель, новый радиокомплекс, обладающий телевизионными возможностями. Все это теперь уже было разработано и изготовлено. В апреле 1963 года в полет пошла «Луна-4», но ей не удалось решить поставленную задачу до конца. Затем «Луна-5», «Луна-6», «Луна-7», «Луна-8»… С каждым пуском накапливалась новая информация, необходимая для осуществления мягкой посадки на Лупу.

Подготовка «Луны-9» велась уже в коллективе Бабакина, и вряд ли надо говорить, как Главному конструктору и всем соратникам хотелось, чтобы «девятка», первая «космическая ласточка», рождавшаяся в новом гнезде, обязательно решила задачу!

14 января 1966 года под вечер я зашел в кабинет Георгия Николаевича. Он был один.

– Ну, что нового? Осваиваешься?

Мне нужно было рассказать Главному о некоторых своих сомнениях по поводу нового проекта, которым были заняты разработчики. Задуман был искусственный спутник Луны с большими и интересными задачами. Но некоторые выводы меня насторожили. Вот об этом и хотел я поговорить с Георгием Николаевичем.

Он слушал меня как-то не очень внимательно, заметно было, что его собственные мысли где-то далеко… Резкий телефонный звонок заставил меня замолчать. Георгий Николаевич поднял трубку прямого телефона, через мгновение его глаза широко раскрылись, рот перекосился, и рука с трубкой упала на колени.

– Сергей… Павлович… Умер…

– Как!!! Когда?!!

– Сегодня. Во время операции…

«…14 января 1966 года в Москве на 60-м году жизни скоропостижно скончался крупнейший советский ученый, член президиума Академии наук СССР, коммунист, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии, академик Сергей Павлович Королев.

В лице С. П. Королева наша страна и мировая наука потеряли выдающегося ученого в области ракетно-космической техники, конструктора первых искусственных спутников Земли и космических кораблей, открывших эру освоения Человечеством космического пространства…

Память об академике Сергее Павловиче Королеве – верном сыне Коммунистической партии, беззаветно служившем своей Родине, навсегда сохранится в нашем народе».

Это строки из некролога, подписанного руководителями партии и правительства, видными учеными, соратниками Сергея Павловича. 51 человек поставил свои подписи под этим скорбным документом…

На фасаде Дома Союзов в траурном обрамлении большой портрет. Королев. Только в эти дни люди узнали имя, увидели лицо того человека, подвигу которого рукоплескали все эти годы. Люди знали о делах Главного конструктора, но не знали Главного конструктора. Узнали теперь, когда перестало биться его сердце, когда ушел он из жизни, не дожив до шестидесяти, недосвершив, недорешив, недоделав, недовыполнив…

Каждый год в день его рождения к Кремлевской стене приходят люди. Те, кто знал, кто любил его. И незнакомые, которые чтят и помнят Главного. Несут цветы к строгой мраморной плите, закрывшей навеки нишу с прахом нашего СП.

31 января 1966 года. Старт «Лупы-9». 3 февраля, совершив мягкую посадку в районе Океана Бурь, станция передала впервые в мире телевизионные изображения поверхности Луны на Землю. Эти панорамы обошли в те дни всю мировую печать. Впервые человек, находящийся на расстоянии чуть ли не в полмиллиона километров от Луны, получил возможность рассмотреть как на ладони частицы ее грунта размером в несколько миллиметров.

Значение мягкой посадки станции вышло далеко за рамки этого эксперимента. Общепризнанно, что именно «Луна-9» развеяла миф о пыли, якобы укрывающей толстым слоем лунную поверхность и исключающей посадку на нее. Результаты, полученные «Луной-9», сыграли огромную роль в становлении Георгия Николаевича как Главного конструктора. Оценивая его роль и роль коллектива конструкторского бюро, производства, испытателей, смежных организаций, нужно, безусловно, иметь в виду, что конкретные доработки, позволившие станции выполнить задачу – мягко опуститься на поверхность Лупы, – родились под его руководством, при его непосредственном участии.

Но нельзя забывать, что сам ход предыдущих пусков, анализ работы всех систем и ракеты и станций, проведенный в ОКБ Сергея Павловича Королева, подготовили почву для такого успеха. Первая в мире мягкая посадка на Луну явилась объективным подтверждением правильности замыслов Королева. К великому сожалению, сам он не дожил до свершения своей мечты. Не дожил всего девятнадцать дней…

Успех первой лунной «ласточки» открыл широкую дорогу к исследованиям нашего естественного спутника. И не только в нашей стране. Через четыре месяца на поверхность Луны садится американская автоматическая станция «Сервейер-1». А вот листок «лунного календаря» 1966 года – самого трудного года для нашего предприятия:

3 февраля: «Луна-9» – первая мягкая посадка и передача телевизионной панорамы;

3 апреля; «Луна-10» – первый искусственный спутник Луны;

27 августа: «Луна-11» – второй искусственный спутник Луны;

25 октября: «Луна-12» – третий спутник и фотографирование Луны с орбиты;

24 декабря: «Луна-13» – вторая мягкая посадка на Луну.

Пять лунных станций за один год, и ни одна из них по повторяет предыдущую, каждая имеет что-то свое – научную аппаратуру, новые конструктивные решения; каждая – движение вперед.

В 1966 году отдельные мысли, проработки, рекомендации ученых легли в основу разрабатываемого плана исследования Луны и планет Солнечной системы. Исполнителем этого плана должна была быть и наша организация. Помимо Луны план предусматривал решение конкретных задач в исследовании Венеры и Марса – ближайших к Земле планет Солнечной системы.

Дорога к этим планетам была открыта в ОКБ Сергея Павловича Королева. «Венера-1» – в 1961 году, «Марс-1» – в 1962-м, «Венера-2» и «Венера-3» – в 1965-м. Полет этих станций дал много интересных данных о космическом пространстве по дороге к планетам, но, к сожалению, не принес никаких сведений непосредственно о самих планетах.

Продолжалась и широкая программа исследования Луны. Не перечисляя всех созданных в ОКБ Георгия Николаевича лунных автоматических станций, достаточно сказать, что после первого «лунного» года были созданы и успешно решили поставленные задачи станции «Луна-16», «Луна-20», «Луна-24» – они принесли на Землю образцы лунного грунта; станции «Луна-17» и «Луна-21», доставившие на Луну паши первенцы инопланетного транспорта – луноходы, прошедшие по лунной поверхности почти 50 исследовательских километров; «Луна-19» и «Луна-22» – тяжелые, богато оснащенные научной аппаратурой искусственные спутники Луны; станции для исследования Венеры, Марса, впервые достигшие поверхностей этих планет.

Пятнадцать станций стартовало к Луне, Венере, Марсу при жизни Георгия Николаевича, а сколько уходило в полет, неся его идеи, его мысли, его планы потом…

В марте 1965 года Георгий Николаевич стал Главным конструктором. В августе 1971 года Георгия Николаевича не стало…

Чтобы читатель поближе узнал этого замечательного человека, позволю себе дать две зарисовки с натуры. Два обычных рабочих дня.

…Осторожно высунув «пос» из ворот и переждав несколько машин, проскочивших мимо, новенькая черная «Волга», наискось срезав половину Ленинского проспекта, взвизгнув шинами, круто повернула налево. Георгий Николаевич, сидевший с водителем (он никогда не садился на заднее сиденье), пригнувшись на вираже, тотчас повернулся вполоборота к нам:

– Ну что, братцы, в горы, на материк топать?..

Только что закончилось совещание в президиуме Академии наук у президента Мстислава Всеволодовича Келдыша. Рассматривалась программа дальнейших исследований Луны.

Георгий Николаевич помолчал, думая о чем-то своем или, скорее, о нашем общем.

– Да-а… материк, материк! – Он достал из кармана серого пиджака пачку «Новости», чиркнул зажигалкой, затянулся. – Маловато у нас данных о рельефе этого района. Ведь этот перешеек между морями Изобилия и Кризисов – корявый, черт бы его подрал. Не морская гладь. Где там площадку для посадки искать? Кто ее нам приготовил? Приедем – соберемся, посоветуемся. Вероятность успешной посадки, я думаю, будет меньшей. Но подумать, толково посчитать необходимо. Надо, чтобы все понимали, что задачка эта сложнее, чем для «Луны-16»… А интересно, черт возьми!

Он так и сидел, полуобернувшись к нам. На минуту его карие глаза устремились куда-то поверх проносящихся мимо машин и крыш домов.

«Волга», резко вильнув от подвернувшегося «Москвича», взвизгнула тормозами.

– Да тише ты, Володя!

– Ничего, Георгий Николаевич, не первый год замужем, – усмехнулся шофер Главного.

– Первый не первый, а лихачить не положено.

– А вы, когда сами за баранкой, по пятьдесят километров в час ездите?

– Ну я – это другое дело. Сам себя везу… Да-a, интересно это будет, братцы. Очень интересно.

Остаток дороги он молчал.

– Клавочка, – проходя мимо секретаря, проговорил Георгий Николаевич, – давай-ка быстренько ко мне начальников отделов, всех замов и… и… – он на секунду задумался и назвал еще несколько фамилий.

Через десять минут все вызванные расселись за большим «совещательным» столом, стоящим в кабинете чуть поодаль от рабочего. Главный с кем-то говорил по телефону. Может быть, с руководством, может быть, с кем-то из своих коллег – главных конструкторов.

Люди, собравшиеся вместе, работающие в одном конструкторском бюро не один десяток лет, всегда найдут о чем поговорить. Прошло минут пять. Наконец Георгий Николаевич положил трубку, нажал на белом пультике, стоящем на краю стола, красную кнопку, потом одну из многочисленных белых. В динамике раздался голос секретаря:

– Слушаю, Георгий Николаевич!

– Клавочка, меня нет!

– Хорошо, Георгий Николаевич, – щелчок, динамик умолк.

– Ну что, братцы, все собрались? Хорошо. Поговорим «за жизнь», как говорят. Мы сегодня у президента были. Разговор был о Луне. Наука считает, что теперь машину нашу надо сажать не в морском районе, а в горах…

– В горах??! – несколько удивленных возгласов.

– Да, в горах. Точнее, на материк. В морях, они думают, ничего нового найти не удастся. Там и мы, и американцы побывали. Так вот, я считаю… – Он подошел к висящей на стене большой темно-коричневой доске, взял в руки мел. – Какие у нас предельные углы наклона местности при посадке? Так? – На доске появилась цифра. – Допустимые размеры камней, чтобы не поломаться, так? – Опять цифры. – Район для обратного старта нам известен? Юлий Давыдович, – обратился он к одному из сидящих за столом, – у тебя определены районы для этого и следующего года?

– Районы-то определены, но хорошего там ничего нет. Площадки очень ограниченные. Страшновато туда лезть…

– Свяжитесь с кем надо, посмотрите все возможные варианты. Район посадки надо найти обязательно. И не тяните.

– Георгий Николаевич, это мы посмотрим, но вы же понимаете, что в материковой области условия посадки будут заведомо хуже. Что же мы можем гарантировать? Пусть нам дадут подробные карты, характеристики этих районов. Тогда посмотрим…

– А ты, Юлий Давыдович, хочешь святее папы римского быть? Нет, дорогуша. И район выбирать, и гарантии давать все вместе будем. Ясна задачка? Теперь тепловикам. Вы помните, братцы, как дрожали прошлый раз, на «Луне-16»? Температура в приборном отсеке куда ползла? Какой темп падения был? По вашим расчетам? Вот то-то и оно. Изобретатели-рационализаторы!

– Так ведь на Луне-то ночью впервые сидели…

– Ночью-то впервые. Ночью на ней действительно «не сахар», градусов за сто мороз. Но ведь вы и систему готовили на ночь или, может быть, по ошибке на день, а?

– Да нет, считали на ночь…

– Надо внимательно посмотреть паши резервы. Мы и днем и ночью должны уметь садиться на Луну и работать на ней. Вот тут пусть ваши изобретатели и по-изобретают. Но только не очень увлекайтесь. Помните: лучшее – враг хорошего!..

Разговор о том, как лучше подготовить станцию «Луна-20» к полету и посадке в материковый район Лупы, продолжался до позднего вечера. Главный то подсаживался к кому-нибудь, то, присев на край стола, внимательно слушал говорившего, затягиваясь очередной сигаретой, то подходил к доске и набрасывал чертеж какого-нибудь узла, о котором шла речь, то рисовал диаграмму направленности излучения бортовой антенны, если разговор заходил об уровне радиосигнала, то наизусть называл номера радиокоманд, которыми на этих станциях включались в полете те или иные приборы…

– А знаете, братцы, нам надо посмотреть еще…

– Георгий Николаевич! – усталым голосом заметил кто-то из сидящих за столом, – ведь уже десятый час.

– Как десятый? Фу-ты, черт! Опять десятый! И когда мы нормально работать начнем?!

…«Луна-20» благополучно доставила на землю еще одну порцию лунного грунта – бесценный подарок науке.

А вот «картинка» другого обычного рабочего дня.

Совет главных конструкторов по новым «Венерам» был созван на среду. К четырем часам приемная Георгия Николаевича стала заполняться приехавшими. Кто-то заходил прямо в кабинет, пользуясь несколькими минутами, решить, так сказать, «попутный» вопросик, кто-то стоял скромненько в углу приемной, словно первый раз к нам приехал, ждал приглашения. Люди-то разные…

Расселись за большим столом, Главный встал.

– Сегодня у нас разговор о наземных испытаниях. О всех результатах я сейчас говорить не буду, а вот об одном стоит. Это испытания спускаемого аппарата на центрифуге.

– Георгий Николаевич, простите, пожалуйста, мы к вам подключились недавно, – перебил Главного представитель смежной фирмы. – Не подойдет ли ваша центрифуга для испытания нашего прибора?

– Вашего? А сколько он весит? Если я не ошибаюсь, около четырех килограммов? Так? Ну вот, а наша центрифуга может раскрутить полтонны и с перегрузочной в четыре сотни. Четыре сотни! Так вот, я вам доложу, что после первых испытаний на этой центрифуге мы из спускаемого аппарата вынули… дрова. Да-да, не удивляйтесь, дрова! Половина приборов не работала. Из некоторых, простите за грубость, кишки повылезли. Штепсельные разъемы вместе с проводами от стенок оторвались, а сами стенки вместо плоских выпуклыми стали. Вот вам и перегрузочка в четыреста единиц! Между прочим, Сергей Николаевич, это твоих приборов касается. Как же ты их у себя проверял?

– Георгий Николаевич, мы все испытания у себя провели.

– Все?

– Ну все, которые могли.

В кабинете раздались приглушенные смешки.

– Вот то-то и оно– «которые смогли»! А те, какие не смогли, нам за вас проводить? Мы провели. Так что забирайте свои «дрова».

– Да забрать-то не проблема, а вот что с ними делать? Вот если бы ваши товарищи помогли нам в расчетах и испытаниях…

– Сергей Николаевич, голуба ты моя, да ведь мы в этих делах, как говорят, еще не волшебники, еще только учимся. Сами «ребенки». Ну, пожалуйста. Давайте посмотрим вместе.

– Георгий Николаевич, а нельзя ли немного снизить требования по перегрузкам при входе в атмосферу Венеры?

Главный на минуту задумался и, быстро повернувшись к доске, написал формулу, тут же для наглядности набросал график изменения перегрузок при входе в венерианскую атмосферу.

– Вот они откуда, перегрузочки! Не нами выдуманы – природой. Так что хотите или не хотите, а приборы переделывать придется…

Действительно, в области «венерной» космической техники мы влезали в условия высоких давлений, необычных перегрузок и температур. Венера заставила космонавтику осваивать несвойственные ей области науки и техники, изобретать новые способы испытаний, новые материалы, новые конструкции. Пришлось знакомиться с воздействием таких перегрузок при входе в атмосферу планеты, о которых даже в фантастических произведениях не мечталось: 400–450 единиц. До той поры космонавтика знала лишь десяти – двадцатикратные. А теперь надо быть готовыми к тому, что любой болт, любой прибор, кронштейн становятся тяжелее своего нормального земного веса в 400–450 раз! И ничто не должно разрушиться, потерять работоспособность.

Ясно, что, создавая новый аппарат, конструктор изучает последние достижения, обобщает опыт предшественников, ворошит перечни изобретений и патентов. А что было делать нашим конструкторам? Где и чей заимствовать опыт? Чьи достижения использовать? Да мало того, что давление и перегрузки сумасшедшие, так еще и температура 400–500 градусов. Ладно уж, если бы все это действовало порознь, а то ведь все вместе…

Перегрузки будут действовать при входе в атмосферу «утренней звезды», пока не погаснет сумасшедшая скорость – 11 километров в секунду. А дальше? Парашют? Вроде бы простая штука. Чего проще. Горячие головы в свое время, при создании первых космических кораблей «Восток», говорили Сергею Павловичу Королеву: «Космонавтика! Космические корабли! И… тряпки! Атавизм! Где же прогресс? Неужели нельзя придумать что-то помимо этих тряпок? Ну взяли бы вертолетный винт, что-нибудь более надежное!..»

Нет, остался и в космонавтике парашют. Но проблема парашюта – забота парашютных фирм. Им и карты в руки. А вот нашим конструкторам надо было сделать так, чтобы парашют смог выполнить свою нелегкую обязанность. Его надо было разместить в аппарате соответствующим образом и обеспечить возможности ввода в действие.

Задачки! Есть над чем поразмыслить. Все было бы прекрасно, если бы не астрономические сроки – сроки, когда наиболее выгодно, а порой и только возможно лететь к Венере. Сроки-то эти никто не изменит, никто не перенесет…

Уныло шел к Главному конструктору начальник одного из отделов ОКБ. Разговор предстоял о решении заковыристой проблемы – устойчивости входа и спуска аппарата в венерианской атмосфере. Гасить колебания нужно, и для этого необходим какой-то особый демпфер – так называются подобные устройства. Но какой?