Текст книги "Наперекор земному притяженью"

Автор книги: Олег Ивановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Мы рвемся на запад

Наш полк стал получать пополнение. Новые люди – кто они, откуда? Обстрелянные или новички? Хорошо, если воевавшие, из раненых, а если «зелень» – к ним еще присматривайся и присматривайся. Ведь не к параду готовимся. Дадут немного отдохнуть – и снова в бой.

Спустя неделю к нам прибыл необычный обоз – повозки с большими котлами, мешками, набитыми бог знает чем. Но самое главное, что привлекло наше внимание, – на повозках сидели молодые девчата. В форме, в кубаночках.

Оказалось, прибыл ППО – полевой прачечный отряд. Так именовалось это корпусное подразделение. Ну, подумалось мне, потеряют теперь наши казаки сон и покой…

Разместились девушки в большой палатке, на поляне, близ тихонько воркующего ручья. Весьма скоро галантность наших кавалеров стала заметна невооруженным глазом. Добровольцев воду натаскать, дров напилить, наколоть и вообще выполнить любые просьбы и указания нашлось довольно много.

Пришлось вмешаться штабу полка. Соответствующий приказ строго регламентировал дни и часы «взаимоотношений» эскадронов и батарей с прибывшим «пополнением»: кто и когда сдает белье в стирку, кто, когда и в чем помогает. После приказа казачки чуть поугомонились.

Вечером сидели мы с Николаем Григорьевичем за столом, письма писали. Я – отцу с матерью, он – супруге своей, Анне Никифоровне, в Оренбург. Вдруг слышу стук в стену, разделявшую комнату, где мы обосновались, и санчасть, которой Ефим командовал. Спрашиваю: «Чего стучишь?» – «Зайди, – говорит, – ко мне, дело есть». Захожу. Ефим у стола хлопочет. Запах яичницы с салом приятно защекотал ноздри. Такими яствами мы не часто баловались.

– Что это ты пир затеял? В честь каких событий?

– Сейчас узнаешь. Девочки, вы руки помыли?

Из другой комнаты выходят две незнакомые девушки. Поздоровались робко и присели на скамейку. Сообразил я, что девчата из ППО, поскольку раньше в полку их не было. Посмотрел я мельком на одну, на другую. Показалось, что где-то я видел это лицо. Точно видел… Девушка в упор, широко раскрыв глаза, смотрела на меня. На ее лице проступила неуверенная улыбка.

– Лейтенант… миленький… господи, жив… – чуть слышно пролепетала она.

И тут я вспомнил. Рождествено. Школа. Медсанэскадрон. 19 января. Ведь это опа тогда мне трофейную сигарету принесла!

Подошел, протянул ей обе руки:

– Здравствуйте! Как видите, жив!

– Господи, слава богу, живы! А я, честно говоря, и не думала, что вы выживете. Врачи вас в смертники определили. А уж когда вас ночью в Россошь повезли, то никто и не думал, что доедете.

Ефим с удивлением смотрел на нас.

– Ну, Ефим, по такому поводу придется тебе…

– Без намеков, прошу, без намеков! Сам понимаю.

Из какого-то заветного, только ему одному известного места была извлечена фляга с чистейшим спиртом. Призывно шкварчала большая глубокая сковорода, вместившая чуть ли не две дюжины яиц. Появилась еще какая-то снедь. Весело стало. Разговоры пошли, воспоминания.

– Может, погуляем, – тихонько предложила мне сидевшая рядом Люда. Кстати, только тогда, за столом, я узнал, что она москвичка и что служит в дивизионном медсанэскадроне, а сейчас прикомандирована в помощь ППО кладовщицей.

Мы незаметно, так по крайней мере мне показалось, вышли из дома. Пошли по тропинке в глубь леса. Люда рассказывала о школе, о том, что добровольно пошла в военкомат, попросилась в действующую армию и вот уже год при нашем корпусе.

– Поначалу страшно было, особенно там, под Валуйками. Как стали раненых привозить, знаете, руки затряслись. Я крови боюсь. Боялась раньше. А тогда, в Рождествено, когда вас увидала, да еще врач сказал «безнадежный», подумала, что никогда не привыкну на смерть смотреть…

– Не надо, Людочка, сейчас об этом. Кто погиб – того не вернешь. Кто выжил – живет. Не о смерти думать надо. Смотри, какой лес. И хвоей пахнет. Люблю лес…

– Я тоже люблю. И речку. Особенно летом. Товарищ лейтенант, а вы тоже из Москвы?

– Да. Вернее, из Подмосковья. Слышала такое село – Тайнинское? И станция Тайнинская есть по Ярославской дороге.

Я увлекся воспоминаниями и не сразу заметил, что стало смеркаться.

– Товарищ лейтенант, – тихо произнесла Люда, – уже поздно.

– Не надо «лейтенант». Зови меня по имени. Ведь я тебе не начальник, ты не подчиненная. Договорились?

– Не знаю, получится ли.

– Должно получиться. Ведь мы еще встретимся?

– А вам… А ты… Хотел бы?

– Конечно.

– Значит, встретимся. Знаешь что? Научи меня верхом ездить! А то все на повозках да на машинах. У нас ведь верховых лошадей нет.

– Во-первых, не лошадей, а копей. В кавалерии так говорить положено…

Слушаюсь, товарищ гвардии лейтенант! – рассмеялась Люда. – Так как насчет занятий, договорились?

– Вот это как раз и во-вторых. Когда прикажете? Прямо сейчас?

– Ну, не сейчас… Сейчас уже темнеет. Завтра можно?

– Конечно, можно. Приходи в конце дня.

На следующее утро я проснулся рано в необычайно приподнятом настроении. Одно лишь смущало: столько часов до встречи с Людой.

– Товарищ начальник… – на пороге стоял дядя Коля.

– Чего тебе?

– Где это вы вчера вечером пропадали?

– А ты что, родитель мой? Так я совершеннолетний.

– Это так, а все же сказать, куда идете, надо. Не рядовой солдат. Вечером из штаба прибегали, вас к телефону Братенков требовал.

– Ругался?

– А я почем знаю? Я посыльному сказал, что вы где-то в подразделениях.

– Так что ж ты вчера промолчал?

– А что говорить, на ночь глядя?

Антон Максимович Братенков в то время замещал заболевшего начальника отдела в дивизии. Позвонив, я узнал, что к двенадцати часам нужно прибыть в штаб дивизии.

Братенков собирал оперативников для ознакомления с обстановкой на направлениях Воронежского фронта, в тылу действующих армий и в нашем районе. Данные контрразведки, о которых он сообщал, совсем не соответствовали моему благодушному, мирному настроению, навеянному вчерашним вечером. Оказалось, неподалеку от нашего расположения противник выбросил на парашютах группу разведчиков или диверсантов. Жители соседнего хутора обнаружили в лесу несколько парашютов. Других данных пока не было.

– Так что, дорогие, отдых отдыхом, но вы должны быть постоянно начеку. А то вчера я хотел поговорить с одним нашим товарищем, а его в полку найти не смогли.

Говоря это, Антон Максимович даже не взглянул в мою сторону. Я же от стыда готов был провалиться сквозь землю.

– Парашютисты могут быть одеты в красноармейскую форму, – продолжал Братенков, – и вряд ли это немцы. Кому, как не вам, знать, что подонков хватает. Есть такая русская присказка: у каждого варева своя накипь. Вот и повсплывали. По линии командования ориентировка командирам полков дана. Надеюсь, вам задача ясна?

Через час мы с дядей Колей тронулись обратно. Я думал о только что услышанном. Как-то не вязалось: десант, враги, диверсанты и тишина, лес, покой. Ожидание встречи с Людой. Милая она девушка.

Размечтавшись, я не заметил развесистой сосны, склонившейся над дорогой, и чуть было не напоролся на толстый сук. Резко пригнул голову. Как я оказался на земле – так и не понял.

– Не разбился? – тут же подскочил ко мне дядя Коля.

– Не знаю. Голова кружится.

– Головой ударился?

– Да нет, не ударился, – я провел рукой по лбу.-^ Черт, неужели ранение дает себя знать? Скажи кому – как пить дать упрячут в госпиталь. – Николай Григорьевич! О том, что случилось, никому ни слова! Это и просьба и приказ. Понял?

У штаба полка отдал коня Николаю.

– Давай домой – обед приготовь. Я через часок приду.

В штабе полка помощник начальника штаба, как у нас называли – ПНШ-2, что-то писал, заглядывая в двухверстку – топографическую карту, сложенную гармошкой. Поздоровались. Он достал из ящика стола бумагу:

– Из штаба дивизии привез нарочный, посмотри.

Это было распоряжение об усилении охраны и ориентировка о возможном появлении десантов противника в нашем районе. Мы стали обдумывать план действий.

Короче, вместо обеда я едва поспел к ужину. Дядя Коля привычно выразил свое недовольство.

– Не ворчи, старина. Скажи-ка лучше, Людочка не приходила?

– Какая еще Людочка? Уж не та ли, с которой вы вчера до ночи гулянку устроили? – Николай строго посмотрел на меня и даже постучал пальцем по столу.

– Вчера, сегодня, завтра… Я что, маленький? Сегодня мы верхом поедем. Как только она придет, подседлай коней.

– Ничего я седлать не буду. Кони вам не баловство. Нахлопает холку, что я потом делать буду?

– Холку-холку… Что ж ты думаешь, мы сразу галопом полетим? Шагом поедем.

– А шагом и так можно. На своих двоих.

« Слушай, Николай, ты мне надоел. Сказано подседлать, – значит, седлай, выполняй приказание.

– Приказание… – обиделся дядя Коля. И, что-то бормоча себе под нос, вышел из комнаты.

В седьмом часу вечера за окном мелькнула черная каракулевая кубаночка. Остановившись в дверях, Люда бегло осмотрела наше пристанище.

– Можно?

– Конечно, конечно! – я почувствовал, что отчего-то краснею. – Проходи, садись. Сейчас дядя Коля подседлает нам коняшек, и поедем.

– Правда? Прямо сегодня? Ой, а как же мне быть? – Люда указала взглядом на свои колени, обтянутые юбочкой.

– Фу ты, я и не учел. А у тебя или у девчат разве пет брюк?

– У меня нет. А у девчат не знаю. Не видела.

– Вот тебе раз… Слушай, а если мои? Дядя Коля! – крикнул я в сенцы, – Где мои зимние диагоналевые брюки?

– Здесь, в мешке. А зачем они?

– Давай-давай, доставай. Девушка их примерит.

Николай зашел в комнату, взглянул исподлобья на гостью:

– А не маловаты будут?

– Сейчас посмотрим. Мои не подойдут, с тебя сниму. Посидишь пока дома, под одеялом, – улыбнулся я.

Покопавшись в своем хозяйстве, Николай принес брюки. Мы вышли из комнаты, чтобы дать возможность девушке переодеться.

Через пять минут передо мной стоял симпатичный казачонок в брючках, словно специально сшитых. Продолжая ворчать, Николай подвел к крыльцу моего Разбоя и свою Тумбу. Я подсадил Люду в седло, потихоньку, шагом, мы направились к лесу. Лошади наши, сдружившиеся за прошедшие месяцы, шагали нога в ногу, приветливо поворачивая морды друг к другу. Люда достаточно быстро освоилась и уже без страха поглядывала по сторонам. Но, когда Тумба споткнулась о еловый корень, она от неожиданности ойкнула и, бросив повод, схватилась за меня. Разбой и Тумба остановились. Я притянул Люду к себе.

– Так бы век быть вместе, – прошептала Люда, – Но я знаю, что этого не будет. Не может быть.

– Но почему же? – удивился я.

– Война, милый. И еще одна причина есть. – Она опустила голову.

– Какая еще причина?

– Не скажу.

– Людочка, милая, да что ты выдумываешь!

– Не надо. Если бы не война, я никому, слышишь, никому на свете не отдала бы тебя. Никогда!

Я растерялся. Гулко забилось сердце, стиснутое радостью. Я снова притянул ее к себе:

– Но сейчас-то мы вместе…

Люда заплакала, а потом вдруг сказала:

– А хочешь, милый, я сегодня останусь у тебя?

…Через два дня полк получил приказ готовиться к передислокации. Полевой прачечный отряд свернул свое хозяйство и уехал.

Люда заставила меня поклясться, что я никогда не буду ее разыскивать. Ни при каких обстоятельствах. Что это было – причуда, каприз или желание не испытывать судьбу, такую переменчивую на войне? Нам было по двадцать лет, на нашу долю выпало такое короткое счастье. А что могло быть в дальнейшем, когда военные дороги разводили нас в разные стороны? Возможно, Люда, насмотревшись в госпитале на череду смертей, страшилась привязанности… Не знаю. Одно могу сказать: столько лет прошло, а я до сих пор помню и лесную опушку, и высоченные сосны, и милую девушку в кубаночке. Война – это, конечно, кровь и смерть. Но она, эта долгая война, была еще и частью нашей жизни, где были не одни пули, бомбы, снаряды, не одни потери, по и обретение верных друзей, преданных товарищей и любимых…

Осень сорок третьего. Смоленское направление. Нам противостояли отборные немецкие части. Непрерывные дожди, грязь по колено, техника вязнет: что по дороге, что по целине – одно и то же. А приказ есть приказ – наступать! Общая обстановка складывалась явно не в нашу пользу: бои были изнурительные, атаки, контратаки, зачастую безуспешные. Только потери. И немалые.

В эти дни в штабе стало известно, что к нам должен прибыть новый командир полка. Толком никто ничего не знал. Но перемен ожидали серьезных. Слишком явно на пашем участке противник старался парализовать нашу волю к наступлению. Люди нуждались в поднятии боевого духа.

И вот у штабной землянки собрался офицерский состав: все, кто в этот момент не находился на передовой. Из землянки вышли двое. Одного из офицеров я не раз видел в штабе дивизии, другого встречать не доводилось. На вид ему было лет тридцать, не больше.

– Товарищи офицеры! Представляю вам нового командира полка майора Симбуховского Василия Федоровича. Он прибыл к нам в дивизию из Москвы после окончания военной академии.

«Из академии. Ну и повезло! Накомандует этот академик», – пронеслось в голове.

Такие мысли мелькнули, видимо, не у меня одного.

Майор был худощав, по-спортивному подтянут, лицо смуглое, строгое. Серые глаза пронизывающе смотрели на пас. «Ну и зол, наверное, наш новый академик!»

После того как его представил офицер из штаба дивизии, майор Симбуховский сказал всего несколько слов, смысл которых сводился к тому, что дальнейшее знакомство состоится в боях. За все это время он ни разу не улыбнулся. Говорил кратко, четко. Чувствовалось, что он заранее ознакомился с обстановкой. Знал но фамилиям даже некоторых офицеров.

Из сказанного мы поняли, что меры по укреплению дисциплины им будут приняты самые решительные.

– Дисциплина в бою – это главное. Плохих солдат пет. Есть плохие офицеры. А командир, офицер должен быть примером всегда и везде. Учтите, этого я от вас буду требовать прежде всего. Теперь давайте посмотрим, как вы здесь живете, – сухо сказал он и добавил: – А конь для командира полка у вас найдется?

Коня подвели. Симбуховский осмотрел его со всех сторон, ощупал ноги, проверил седловку, подогнал стремена и в один миг вскочил в седло. Все это произошло так быстро и ловко, что многие от удивления и рта раскрыть не успели.

– Всем по подразделениям. Коновод, за мной!

И, пришпорив коня, он поскакал к позициям, которые занимали паши эскадроны.

Рассказывали потом, что он, невзирая на обстрел со стороны противника, пробрался в боевые порядки, эскадроны и батареи, осмотрел состояние окопов, оценил расположение огневых точек. Командирам взводов и отделений на месте дал указания. Он говорил: «Сегодня – советую, а завтра, если не сделаете, шкуру спущу! Пенять потом на себя будете!»

Уже стемнело, когда командир полка вернулся в штабную землянку. Начальнику штаба был продиктован приказ о наведении порядка в обороне. За несколько дней, несмотря на то что активность противника не уменьшилась, наши потери резко сократились.

Когда стало чуть потише, в полку состоялось партийное собрание. Командир подробно остановился на недостатках, которые подметил на передовой и в тыловых подразделениях. Попутно Симбуховский сделал строгие замечания офицерам и казакам, внешний вид которых в боевой обстановке не совсем соответствовал уставному. Сам командир полка отличался исключительной подтянутостью: независимо от обстановки, он всегда был чисто выбрит, аккуратно одет. Собрание это памятно мне еще тем, что на нем я был принят в члены партии.

В течение двух недель полк буквально преобразился. Симбуховский нашел время поговорить по душам со всеми офицерами: расспросить о семье, о том, где каждый из них воевал, за что получил награды. Я тоже хотел было поближе познакомиться с Василием Федоровичем. Но разговора не получилось. Еще в первый день, когда замполит представил меня командиру, я был неприятно поражен тем, как Симбуховский сквозь зубы процедил: «Очень приятно!» Предвзятость его по отношению ко мне была очевидной. Но причина была непонятной. Я, правда, знал, что к работникам прокуратуры, военного трибунала и особых отделов отношение бывает не самым доброжелательным. Но лично у меня с командным составом полка отношения сложились хорошие, без намека на тенденциозность. И потому предубежденность Симбуховского показалась мне необоснованной и обидной. Уж кто-кто, а офицер, окончивший академию, должен был бы лучше понимать необходимость на войне работников моей профессии.

Шло время. Бои, атаки, наступления, марши сменялись кратковременными передышками. В полку все больше и больше узнавали Симбуховского, все больше убеждались в том, насколько повезло полку с командиром. Его отношение к людям – и рядовым и офицерам – породило огромное уважение к нему и как к командиру, и как к человеку. О нас стали говорить в дивизии, приводить в пример. Командование ставило перед полком боевые задали на наиболее трудных и ответственных направлениях.

В начале октября паша дивизия получила приказ маршем выйти к деревне Ленино для взаимодействия с 1-й польской дивизией имени Тадеуша Костюшко. Нашему полку была оказана честь идти головным. А это – ответственная задача. Может быть, командир дивизии решил устроить экзамен нашему командиру полка? Так или иначе, но мы шли в голове.

Под Ленино польской дивизии предписывалось прорвать оборону противника. Используя этот прорыв, паши казачьи полки должны были выйти на оперативный простор и истреблять немецкие части до подхода основных сил пашей армии. План операции был тщательно разработан в Генеральном штабе и имел помимо военного и политическое значение: это был первый бой польской дивизии, сформированной в пашей стране. А ведь совсем недалеко была и граница с Польшей.

Фашистское командование решило сорвать этот план, подтянув из глубины фронта пехоту, артиллерию, танки и штурмовые орудия. Немецкие самолеты буквально висели над позициями польских полков. Особенно ожесточенные бои разгорелись 12 и 13 октября за высоту 215,5 и село Тригубово. Части польской дивизии во взаимодействии с нашими войсками вклинились в оборону противника западнее Ленино и, отбив все контратаки, удержали захваченные позиции. Было подбито девять фашистских танков, уничтожено около полутора тысяч солдат и офицеров противника, захвачено много пленных.

Несмотря на героизм польских и советских солдат и офицеров, глубокий прорыв обороны немцев не удался. Но бой под Ленино стал первым этапом в освободительной борьбе польского народа против фашизма. Здесь родилась боевая дружба советских и польских солдат. С той поры день 12 октября отмечается в Польше как День Войска Польского…

Не получив возможности использовать прорыв у Лепило для ввода нашего кавалерийского корпуса в тыл противника, командование армии решило бросить корпус в глубокий фланговый обход через белорусское Полесье и Сарненские леса к городам Ровно, Луцку, Ковелю.

Наш полк продолжал идти в авангарде дивизии, стараясь не ввязываться в бои с гарнизонами в населенных пунктах, занятых противником, хотя удавалось это, конечно, не всегда.

Еще в последних числах декабря мы с Николаем Григорьевичем остались без коней. Бомба угодила во двор хаты, где мы собирались остановиться на ночлег. К счастью, я в это время был в другой хате, метров за двести от нашей, там штаб разместился, а Николай пошел в хозвзвод овсом разжиться. Если бы не это… Сколько раз можно было бы, вспоминая о всех прошедших боевых днях и ночах, за все эти четыре года сказать: «Если бы не это…»

Рассчитывать на получение новых коней в ближайшее время не приходилось. Разве что на, трофейных. А пока мни свои ноги да надейся на то, что кто-нибудь в эскадронах подсадит на сани.

Ночью полк вошел в густой, мрачный лес. Было тихо. Фронт остался где-то далеко позади.

Проехав километра четыре на санях во взводе связи, я решил пройтись, немного поразмяться. Мимо, спешившись, шел второй эскадрон старшего лейтенанта Дмитрия Зенского. Увидев меня, Зенский призывно махнул рукой:

– Идите к нам, лейтенант, веселей будет. Ночь-то – сказка. Люблю я ночь, особенно когда тихо и луна скользит по облачному небу. То спрячется, то покажется. Чудо|

– Романтик ты, Дима. Тебе бы не эскадроном командовать, а стихи писать.

– Что же ты думаешь, военный человек не может быть романтиком?

– Но не на войне же…

– Э-э, нет! Ты не прав. Сам себя обманываешь. Вспомни свои же письма. На прошлой дневке ты читал мне одно…

– Ну, то письма. А впрочем, может, я и не прав. Не вытравила же война душу людскую до конца. А чувства, пожалуй, даже обостреннее стали.

– Вот ты москвич. Сам говорил. А я в Москве не бывал. А знаешь как хочется… Слушай, спой мне потихонечку ту песню, которую как-то на привале мурлыкал. Люблю я ее.

– Да что ты, Дима, какая сейчас песня? Идем черт те куда, немцы кругом…

– А черт с ними, с немцами. Больно ночь хороша. Спой…

 
Присядь-ка рядом, что-то мне не спится.
Письмо в Москву я другу написал,
Письмо в Москву, далекую столицу,
Которой я ни разу не видал.
Письмо в Москву…
 

Я тихонько напел куплет этой полюбившейся нам на фронте песни. Потом – другой, третий… Сзади, позвякивая удилами, пофыркивая, топали кони.

– Эх ты, командир эскадрона! Хозяин, можно сказать. Сколько лошадей – почти табун. А допускаешь, чтобы твой друг, москвич, пешком ходил. Выручить не можешь. Выделил бы лошадку…

– Лошадку?.. – Дима замолчал. Через минуту как-то очень спокойно, тихо, но уверенно произнес: – Вот убьют меня сегодня, возьмешь моего серого. Вон он идет.

И Дмитрий кивнул на шедшего за ним с поводом, закинутым на шею, красавца коня.

Я не успел ничего ответить, как в голове полка, там, где шел Симбуховский, раздалась короткая автоматная очередь. Колонна остановилась. Через минуту оттуда передали: «Второй эскадрон – в голову! Комэска-два – к командиру полка!»

– Ну, я пошел. Прощай… – Зенский, придерживая од-пой рукой кобуру, другой – клинок, побежал вперед.

Пропустив второй эскадрон, я пошел туда же, к штабу. Симбуховский, начальник штаба майор Денисов, замполит Наумов и еще несколько офицеров стояли под большой развесистой сосной. Командир, разложив карту прямо на штабных санях, внимательно следил за карандашом, которым Денисов вел извилистую линию по зелени карты – лесу, которым мы шли.

– Василий Федорович! Эта деревня, подождите, взгляну… – Денисов поближе поднес трофейный фонарик. – Скрештувка или Скрегитовка, не разобрал точно. Партизаны говорили, в ней немцев много и укрепились они неплохо. Наверно, разведка напоролась.

– А где соседи наши? – спросил Симбуховский.

– Соседи? Вы же знаете, тридцать первый полк пошел на Деражне, вот сюда. Это недалеко…

– Эту Скрештувку или Скрегитовку – название какое-то скрипучее, черт его возьми… Да черт-то ее не возьмет, нам придется. А брать надо. Не обходить, а брать. Мы в голове, за нами дивизия. Тут подумать надо. Вот дороги, которые от деревни идут. У немцев здесь наверняка есть силенки. Эти дороги надо перерезать. Лучше всего вот здесь, на перекрестке… – Василий Федорович обвел пальцем кружочек на карте. – И держать этот перекресточек надо во что бы то ни стало, пока не возьмем деревню.

– Товарищ майор, разрешите мне! Четвертый эскадрон возьмет и удержит перекресток, – прикладывая руку к кубанке, уверенно произнес комэск капитан Кухарев, Симбуховский на минуту задумался:

– Нет! Я уже вызвал второй эскадрон. Перекресток оседлает Зенский. Твои соображения, старший лейтенант…

– Я думаю закрепиться на перекрестке тут и тут, – Зенский показал районы на карте начальника штаба, – Так мы оседлаем обе дороги. Но у немцев наверняка телефон между селами есть. Обрубим связь, чтоб своих не предупредили.

– Возьмите с собой бронебойщиков и ручные пулеметы. Пушек я вам не дам – они здесь нужнее. И не шуметь. Разведку веди, а ко мне связного пришли. Телефон… не знаю, сможете ли протянуть? Мой КП пока будет здесь. Ну, давай, старшой, ни пуха…

Зенский молча объехал строй своих казаков, скомандовал:

– По копям!

Через полчаса разгорелся бой на перекрестке, там, куда пошел эскадрон Дмитрия Зенского. Страшное предчувствие его оправдалось. Пуля, попав в медаль «За отвагу» и смяв ее, вошла в сердце. Это случилось 30 января 1944 года.

Остальные эскадроны, обойдя этот перекресток по лесной дороге, ворвались в Скрегитовку.

Тяжелое впечатление оставляли села и деревни, через которые проходил наш путь в январские дни сорок четвертого года. Все было разрушено, сожжено. Местные жители ютились в погребах и в землянках.

Развалины пожарищ покрыл чистый, белый снег. Казалось, нет и не может быть ничего живого в этой мертвой, страшной пустыне. И вдруг снег в каком-нибудь месте начинал подниматься и отваливаться в сторону. Из-под крышки погреба, в облаке пара, появлялась фигурка ребенка. Почти голое и босое дитя, увидев нашу колонну и тут же забыв, по какой нужде оно вылезло из своего убежища, наклонялось к дыре, что-то кричало вниз. Из дыры вылезали на белый свет такие же голоногие обитатели: дряхлые старики да старухи.

Полк шел по направлению к Сарнам. По морозной, обледеневшей дороге кони, постоянно оскальзываясь, а то и падая, срывая подковы, тянули сани. Полозья на санях за два перехода стирались, поскольку были без подрезов.

Сани в эскадронах и в батареях мы делали сами, стальных полос для полозьев достать было негде. Днем от талого снега валенки раскисали, ноги в них прели, а ночью, когда мороз усиливался, валенки промерзали насквозь так, что невозможно было пошевелить пальцами.

В районе сарненских болот встретился нам партизанский отряд. Вооружены партизаны были в основном трофейными автоматами, пулеметами. За поясом у каждого – немецкие гранаты на длинных деревянных ручках. Наши ребята их почему-то «Макагонами» звали. В хвосте партизанской колонны, а она растянулась почти на километр, плелись табунок лошадей и стадо коров с телятами. За ними – обоз. На бричках – мешки, тюки, ящики, столы, стулья – словом, полное хозяйство. Везли с собой и раненых. Партизанский отряд перебазировался в другой район Ровенщины, за Горынь.

Последние рейды совершали только ночами. Еще жестче стала дисциплина на маршах. Курить категорически запрещалось. Нарушителей наказывал сам командир полка. Дело порой доходило и до плетки, если кто под горячую руку попадал. После очередного марша полк вошел в большой лес. Спешились. Мы с Николаем Григорьевичем перебрались к артиллеристам, чтобы немного отдохнуть у них на повозках. Казаки растирали ноги лошадям. Кто-то уже и маленький костерчик из сушняка развел. Балагурят батарейные весельчаки у костра. Словно и не было тяжелой бессонной ночи. Вспоминают разные забавные случаи, не обходят вниманием и женщин, будто больше и поговорить не о чем. А ведь знают, что сегодня предстоит бой.

Здесь, на пашем участке, сплошной линии фронта не было: немцы отсиживались по хуторам да селам. Но сегодня быть бою. С минуты на минуту вернутся наши разведчики, и тогда… Что будет тогда, знают лишь те, кто уже бывал в боях. А таких в полку и половины не осталось. После осенних боев в полк прибыло молодое пополнение, еще и пороху не нюхавшее. А глядишь и на тех, и на других – беззаботность выказывают.

Старики, бывалые, – те спокойнее. Но это только внешне. Покуривают, переговариваются между делом. Кое-кто без надобности перекладывает свое немудреное имущество, состоящее из одной переметной сумы, с правой стороны седла на левую, долго разглядывая при этом каждую мелочь. Другой, говоря что-то соседу, вдруг умолкнет на полуслове, задумается, а потом, заметив удивление на лице собеседника, торопливо отойдет к коню или повозке, делая вид, что ищет что-то. А вот новички радуются передышке, как щенята, и знать не хотят, что кому-то из них вот-вот стонать и плакать от pan. А некоторые, может быть, и смеются-то в последний раз.

Вспомнилось, как однажды после боя проходил я мимо санчасти. Около крыльца небольшой хатенки санинструктор перевязывал молодого бойца, а тот расспрашивал его и сидящего рядом, ждущего перевязки пожилого казака:

– А это долго будет заживать? Меня что, отправят сейчас в госпиталь?

– Да, отправят, отправят. Помолчи только немного, тебе вредно разговаривать, – отвечал ему санинструктор.

Наискосок от левого плеча под правую руку медик уже намотал ему несколько бинтов, но и через них проступало темно-красное пятно. Парень еще что-то хотел спросить у казака, но тут у него изо рта потекла кровь. Он стал вытирать рукой подбородок, недоуменно глядя на окровавленную ладонь. Потом машинально вытер руку о брюки. И вдруг запрокинул голову на спину и медленно опустился на руки санинструктору.

– Ну вот, и отвоевался парень. Совсем еще мальчишка, – тихо произнес пожилой казак…

Привал кончался. Облака разошлись, и выглянуло скупое, зимнее солнышко. На верхушках деревьев, на хвое радужным разноцветьем заблестели тающие льдинки.

Где-то, невидимый, долбил кору дятел. Удары его клюва, как автоматные очереди, слышались то отчетливее, то глуше.

Полк двинулся дальше. Шли по лесу часов до четырех дня. Наконец от головы колонны донеслась команда:

– Стой! Слезай!

Спешились, подошли к опушке. Слева – большой луг. За ним виднеются вдалеке какие-то постройки.

Взводы первого эскадрона, развернувшись цепью, подвигались к той стороне луга короткими перебежками. Стрельбы не было. Противник то ли выжидал, то ли не заметил еще наших казаков. Через какое-то время до нас докатилось не очень дружное «Ура-а-а!». И тут же раздался треск автоматов. За несколько минут луг стал неузнаваемым от оспин разрывающихся мин. Минометы били откуда-то из-за построек, к счастью, с перелетом. На нашей стороне разрывные пули защелкали по ветвям деревьев так, словно автоматчики стреляли у пас за спиной.

Наконец «подали голос» и паши бронебойки, неторопливо заговорили два «максима». Теперь звуки ожесточенной перестрелки доносились из хутора. Впрочем, бой был недолгим. Через час казаки уже разбирали коней у коноводов. ' Все оживленно делились впечатлениями. И только несколько человек молча долбили, на поляне, под большим раскидистым деревом, братскую могилу. Рядом, на плащ-палатках, лежали шестеро. Четверо – из последнего пополнения. Для них этот бой оказался и первым и последним. Теперь на этом маленьком хуторке на Ровенщине, которого и на карте-двухверстке сразу не разыщешь, их братская могила.

Придет ли кто сюда, положит ли цветы на этот холмик, поплачет ли?

Командование армии, в составе которой мы воевали, прилагало все усилия, чтобы как можно скорее освободить Ровно, Луцк, Здолбунов и, вбив клин между группировками фашистских армий, открыть путь на Броды, Львов, а там и к Карпатам, к границе.

И хотя в нашей дивизии было всего три кавполка, а противник сосредоточил здесь танковые и механизированные части, полки СС, полицейские батальоны, удержать натиск морозовцев немцам не удавалось. Помогали нам и действия партизан, серьезно тревоживших фашистов: они перерезали дороги, разгоняли и уничтожали гарнизоны в хуторах, передавали нашему командованию ценные разведданные.