Текст книги "Наперекор земному притяженью"

Автор книги: Олег Ивановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

– Нет, ты понимаешь, – кипятился он, – что творит эта медицина! Ты думаешь, они только Чернушку сажали, да?

– А что же еще?

– Они самовольно, – он опять начал захлебываться, – да-да, самовольно открыли шлем у скафандра на манекене и напихали туда каких-то пакетиков! Нет, ты представляешь, что это такое?

– Ну и что, – пытался я смягчить ярость своего коллеги, – они же устройство шлема хорошо знают, надеюсь, не сломали ничего?

Федор Анатольевич окончательно потерял дар речи…

Несмотря на некоторый комизм ситуации, явное нарушение установленного строгого порядка было налицо. Пришлось идти к руководству.

Королев мирно беседовал с руководителем медицинской группы Владимиром Ивановичем Яздовским. Обстановка нами была оценена как самая подходящая. Выслушав заикающегося Федора Анатольевича, Сергей

Павлович велел нам отойти в сторонку, на крылечко одноэтажного здания, где обычно проходили последние предстартовые заседания Государственной комиссии.

За дверьми сразу стало шумно. Хотя слышались лишь два голоса. Разговор, как чувствовалось, был серьезный. Через пять минут был вызван я и получил от Главного свою «порцию» за то, что у меня на глазах творятся подобные безобразия.

В тех пакетиках были семена лука. Это медики решили провести еще один, дополнительный эксперимент. С согласия главного конструктора скафандра – начальника Востокова и к величайшему неудовольствию самого Востокова, пакетики разрешено было оставить на их незаконном месте. Однако на следующий день в группе медиков стало на одного человека меньше.

9 марта. Старт. Корабль на орбите. Через полтора часа посадка. Все в порядке! Замечаний по полету никаких не было. Чернушка перенесла полет и приземление вполне удовлетворительно. Только на ее задней лапе были обнаружены… мужские наручные часы. На браслете. Недоумевали мы не очень долго: часы есть часы, у них, конечно, есть хозяин, который заинтересован в благополучном завершении своего индивидуального эксперимента. А как они работали в невесомости? Хозяин достаточно быстро отыскался, хотя по понятным причинам до поры до времени не очень торопился признать приоритет экспериментатора.

Государственная комиссия приняла решение готовить к пуску второй корабль этой «предвосточной» серии. План подготовки прежний. Программа полета та же.

В какой-то мере неожиданностью для пас был прилет группы космонавтов. С ними вместе прилетел и Евгений Анатольевич Карпов. При встрече я спросил его:

– Ну как космодром? Понравился?

– Это ты меня спрашиваешь? – На мой вопрос он ответил вопросом.

– Тебя. Но не как тебе понравился, а ребятам. Они-то впервые здесь.

– Да что тебе сказать, одно у них на устах: «Вот это да, вот здорово!» А когда в монтажном корпусе увидели ракету вместе с кораблем, так и вообще дар речи потеряли. А знаешь, что они еще говорили? «А наверное, ей, красавице, надоело на орбиту собачек вывозить, пора за серьезные дела браться!» Вот так, брат!

– Это все хорошо, Евгений Анатольевич, но ты мне скажи, ребята про те аварии, которые у нас в прошлом году были, и про гибель собачонок знают?

Карпов задумался, лицо его сразу посерьезнело.

– Я им про аварии все рассказал.

– И как они прореагировали?

– Во-первых, сразу потребовали, чтобы я им сказал, как себя чувствует Сергей Павлович. Пришлось сказать, что он очень все это переживает. И тогда Гагарин с Быковским тут же заявляют: «Едем немедленно к нему. Его надо успокоить!»

– И поехали?

– Конечно. А ты и не знал? У них состоялся большой и серьезный разговор. Юрий и Валерий старались убедить Королева, что на их решение лететь в космос эти аварии никак не повлияют. Сергей Павлович подробно рассказал им о причинах тех неприятностей и какие меры были приняты для повышения безопасности. Хотя и не отрицал того, что стопроцентной гарантии никто дать не может. В общем, был настоящий мужской разговор…

21 марта подготовка второго корабля и ракеты-носителя была закончена. 25-го – старт. И на этот раз полет и приземление прошли нормально.

К этому времени был создан и проверен сложнейший комплекс наземного связного и командного оборудования – сеть специальных станций, оснащенных радиолокационными и радиокомандными средствами. Телевизионные и связные системы позволяли наблюдать космонавта в кабине и поддерживать с ним двухстороннюю связь. Ракетная техника приобрела достаточный опыт в создании автоматических устройств, обеспечивающих безотказную подготовку на старте, запуск и полет в космическом пространстве строго по расчетной траектории. Был обретен опыт обеспечения полета, спуска и приземления кораблей…

На космодроме, в правом коридоре первого этажа монтажного корпуса, было освобождено несколько комнат. Одна, оборудованная мягкой мебелью и разной немудреной утварью, раздобытой космодромным начальством, была предназначена для отдыха космонавтов. Будто было у них время для этого! Рядом – «кресловая». В ней царство Федора Анатольевича Востокова. Здесь должны были десятки раз проверять все приборы и системы этого хитрого сооружения, перед тем как отдать его испытателям корабля для совместных проверок. Дальше – «скафандровая». Это тоже вотчина Востокова. Была медицинская комната – для предполетного обследования космонавта и, наконец, «гардеробная», в ней проводилась последняя процедура перед отъездом на старт – облачение в космические «доспехи».

Еще перед прилетом на космодром первая шестерка будущих космонавтов доказала авторитетной комиссии, что месяцы подготовки не прошли даром. Экзамены были сданы блестяще. Обещание «закатить двойку» кому-нибудь Главному конструктору выполнить не удалось. Но помимо специальных знаний и приобретенных навыков комиссия тщательно рассматривала и подробные психофизиологические данные каждого претендента. Решение было единодушным: все шестеро одинаково хорошо подготовлены к первому полету.

Однако требовалось выбрать двоих: первого и дублера. И вот тогда с учетом не только всего предусмотренного, но и непредусмотренного – максимального количества положительных человеческих свойств, в том числе таких, как личное обаяние, доброта, способность сохранять эти качества в любых ситуациях, – были названы два первых кандидата: Гагарин, Титов.

В аттестации Юрия Гагарина авторитетная комиссия записала: «Любит зрелища с активным действием, где превалирует героика, дух к победе, дух соревнования. В спортивных играх занимает место инициатора, вожака, капитана команды. Как правило, здесь играют роль его воля к победе, выносливость, целеустремленность, ощущение коллектива. Любимое слово – работать. На собраниях вносит дельные предложения. Постоянно уверен в себе, в своих силах. Уверенность всегда устойчива. Его очень трудно, по существу невозможно, вывести из состояния равновесия. Настроение обычно немного приподнятое, вероятно, потому, что у него юмором, смехом до краев полна голова. Вместе с тем трезво-рассудителен. Наделен беспредельным самообладанием. Тренировки переносит легко, работает результативно. Развит весьма гармонично. Чистосердечен. Чист душой и телом. Вежлив, тактичен, аккуратен до пунктуальности. Любит повторять: «Как учили!» Скромен. Смущается, когда «пересолит» в своих шутках. Интеллектуальное развитие высокое. Прекрасная память. Выделяется среди товарищей широким объемом активного внимания, сообразительностью, быстрой реакцией. Усидчив. Тщательно готовится к занятиям и тренировкам. Уверенно манипулирует формулами небесной механики и высшей математики. Не стесняется отстаивать точку зрения, которую считает правильной. Похоже, что знает жизнь больше, нежели некоторые его друзья. Отношения с женой нежные, товарищеские».

Программой подготовки на технической позиции предусматривалась тренировочная посадка космонавта в кабину корабля. Для этого Гагарин и Титов облачились в скафандры. «Восток» во всем своем величии стоял на высокой подставке, ярко освещенный мощными светильниками, любезно данными нам «напрокат» кинооператорами «Центрнаучфильма», которые не замедлили приехать на космодром, как только это им разрешили.

С учетом того, что в скафандре человеку забираться по стремяночке к люку кабины будет нелегко, быстро был построен специальный лифт. Только-только мы успели проверить его работу, прокатившись пару раз вверх и вниз, как в дверях зала показались две неуклюжие яркооранжевые белоголовые фигуры. За ними целая свита в халатах.

Сергей Павлович догнал Гагарина, взял его под руку и стал что-то оживленно ему говорить. Я подошел к ним.

– Так вот, порядок принимаем следующий, – Королев посмотрел на меня, – первым будет садиться Гагарин. Вы и товарищ Востоков ему помогаете. Потом, когда космонавт займет свое место в корабле, можно будет подняться медику, потом радисту, потом телевизионщику. Больше трех человек чтобы я наверху не видел. Понятно? После Гагарина будет садиться Титов. У вас все готово?

Готово, Сергей Павлович.

– Ну, добро. Все их замечания и пожелания запишите. Потом разберем. Действуйте.

Подошли к лифту, десять секунд подъема – и Гагарин перед открытым люком кабины. В ней пока полумрак. Все оборудование ждет хозяина. Поддерживая Гагарина, помогаем ему подняться к люку, лечь в кресло. Теперь его работа. Только я отошел в сторонку, как вижу, что на лифте поднимается Володя Суворов, мой давний «враг», оператор «Центрнаучфильма». А «враг» потому, что интересы кино и наши по времени почти никогда не совпадали. Иными словами, мы должны были давать возможность киношникам снимать как раз тогда, когда у нас не то что часов, минут лишних не было. Господи! Сколько раз ругались мы с Суворовым по этому поводу, но должен сказать, что это не помешало нам стать друзьями и остаться ими до сих пор.

Так вот, Володя Суворов. А приказ Королева: «Никого больше!» Нарушение явное. Смотрю вниз на Главного. Он прекрасно видит нарушение установленного им порядка, но хитро улыбается и отворачивается в сторону. Володя затрещал своим «Конвасом», зло посмотрев на меня, дескать: «Что? Не вышло?!»

Минут пятнадцать Гагарин работал в корабле. Когда мы помогли ему выбраться, он выглядел куда румянее, чем до эксперимента: жарковато было трудиться в скафандре без подключенной вентиляции!

За ним все повторил Титов…

Космонавт номер один

10 апреля в шестнадцать часов должно было состояться заседание Государственной комиссии. Предстояло обсудить результаты испытаний ракеты, корабля, готовность служб космодрома и, главное, решить: КТО ПЕРВЫЙ? Предварительное рассмотрение этого непростого вопроса уже состоялось. Комиссия согласилась с предложением руководства Центра подготовки космонавтов и медиков: первый – Юрий Гагарин, дублер – Герман Титов. Но жизнь есть жизнь. Все могло случиться.

В небольшом зале верхнего этажа монтажного корпуса собралось все руководство: Константин Николаевич Руднев – председатель Государственной комиссии, Мстислав Всеволодович Келдыш, Сергей Павлович Королев, Валентин Петрович Глушко, Николай Алексеевич Пилюгин, Алексей Михайлович Исаев, маршал Москаленко – главнокомандующий Ракетными войсками, руководство Военно-Воздушных Сил, генерал Николай Петрович Каманин, Евгений Анатольевич Карпов, Владимир Иванович Яздовский, Олег Георгиевич Газенко… И конечно, именинники – космонавты. В зале суетились кинооператоры. Володя Суворов буквально впился в видоискатель своей камеры. Волнуется, побледнел даже…

В тот день, в ту минуту не думалось ни о чем другом, а вот сейчас, написав эти строки, посмотрел я на фотокарточку, отпечатанную с тех кинокадров и хранимую как дорогую реликвию, и вспомнился Николай Петрович Каманин…

Когда он появился на нашем «космическом горизонте» и я увидел его, то сразу узнал, хотя встретился с ним впервые. Вспомнилось детство. 1934 год. У нас во дворе все играли в челюскинцев. Тогда я был Каманиным, а мой друг, соседский мальчишка, – Ляпидевским. Через дорогу жили такие же, как мы, Молоков, Водопьянов. И мы тоже спасали челюскинцев… Далекий 1934 год! И вот теперь Николай Петрович Каманин… Космос… «Восток»…

Вспомнилось и другое… Великая Отечественная. 1943 год. Ожесточенные бои на Харьковщине, освобождение городов многострадальной Украины. Наш корпус действовал в составе знаменитой 38-й армии, которой командовал талантливый полководец генерал-полковник Кирилл Семенович Москаленко. Знали мы, что командовал он и 1-й танковой, и 1-й гвардейской армиями, а потом снова своей 38-й на Юго-Западном направлении…

Судьбе угодно, чтобы в жизни моей случились эти встречи и с генералом Каманиным, и маршалом Москаленко через много лет на космодроме. И я благодарен судьбе за это.

Умолкли в зале негромкие разговоры, затихли возившиеся кинооператоры. Поднялся Константин Николаевич Руднев.

– Товарищи, разрешите открыть заседание Государственной комиссии, – Слово о готовности ракеты-носителя и космического корабля «Восток» имеет Главный конструктор академик Королев Сергей Павлович.

Я внимательно смотрел на него. Да не только я. Все сейчас смотрели на человека, который не побоялся взять на себя ответственность перед партией, правительством, перед всем советским народом за подготовку корабля, за осуществление полета на нем. Первого в мире полета…

Он поднялся. Внешне казался очень спокойным. Как всегда, негромко, без всякого пафоса и торжественности начал говорить:

– Товарищи. Намеченная… – он на секунду запнулся, но тут же продолжил: – В соответствии с намеченной программой в настоящее время закончена подготовка многоступенчатой ракеты-носителя и корабля-спутника «Восток». Ход подготовительных работ и всей предшествующей подготовки показывает, что мы можем сегодня решить вопрос об осуществлении первого космического полета человека на корабле-спутнике…

Несколько десятков слов. Так лаконично, строго по-деловому был подведен итог гигантской работе. Сколько дел и событий за этими словами! Вся история нашей космической техники: мечты Константина Эдуардовича Циолковского, энтузиазм гирдовцев, везших на площадке трамвая завернутую в материю первую ракету, первые управляемые ракеты 50-х годов, первая межконтинентальная, первые спутники, первые «лунники», тяжелые корабли-спутники и вот, наконец…

Никто и нигде не совершал подобного. Это сделал коллектив единомышленников, объединенных одним стремлением, одним желанием, спаянный воедино исключительной волевой и эмоциональной заряженностью Главного конструктора – Сергея Павловича Королева.

– Слово для доклада о готовности космонавтов предоставляется генералу Каманину Николаю Петровичу.

Каманин встал. Минуту стоял молча. Только щеки чуть покраснели.

– Трудно из шести выделить кого-либо одного, по решение нам нужно было принять. Рекомендуется первым для выполнения космического полета назначить старшего лейтенанта Гагарина Юрия Алексеевича. Запасным пилотом назначить Титова Германа Степановича.

И… шквал аплодисментов.

11 апреля Николай Петрович Каманин в своем дневнике записал:

«…Утром были на стартовой площадке. Проверка всего комплекса ракеты показала, что все обстоит благополучно. Сергей Павлович Королев попросил почаще информировать его о состоянии космонавтов, об их самочувствии, настроении.

– Волнуетесь за них?

На мой вопрос он ответил не сразу. Видимо, сказывается привычка не бросать пустых, необдуманных фраз.

– А как вы думаете? Ведь в космос летит человек. Наш, советский, Юрий.

Помолчав немного, добавил:

– Ведь я его знаю давно. Привык. Он мне как сын.

Такой сердечной откровенности от Сергея Павловича, обычно сосредоточенно-сдержанного, деловитого человека, я еще не видел».

Когда кончилось 11 апреля и началось 12-е, мы не заметили. На востоке небо начало алеть. С верхнего мостика стартового устройства открылась бескрайняя степь. Облака висели над ней нежно-розоватыми комочками. Предрассветный ветерок настойчиво лез под куртку.

На нижних этажах стартового устройства – площадках обслуживания – работают ракетчики. Идет заправка ракеты топливом для ее двигателей. В самом низу, на «козырьке», несколько человеческих фигурок. С высоты они маленькие-маленькие. Но узнать можно. Помню, Сергей Павлович отошел от небольшой группки, посмотрел вверх, махнул рукой. Я спустился на лифте вниз.

Королев казался спокойным. Но очень уставшее лицо, уставшие глаза. Чуть улыбнувшись, кивнул мне:

– Ну как дела, старик?

– Все в порядке, Сергей Павлович, ждем.

– Знаю, что все в порядке… Я, пожалуй, поеду туда, к ребятам, посмотрю, как у них подготовка идет.

И он пошел к своей машине. Понял я, что волнуется Главный, сильно волнуется, что хочет занять чем-то паузу, а занять лучше всего делом… Автобус с космонавтами должен был прибыть через час. Я медленно пошел по «козырьку» вокруг ракеты. Подошел один из наших испытателей, давний мой приятель:

– Что, хороша? Любуешься?

– Хороша, Святослав, очень хороша!

– Давай пройдемся немного, пока автобус не приехал.

Мы спустились с козырька и по дороге, кольцом окружавшей стартовое устройство, пошли вокруг. Говорить ни о чем не хотелось. Да, вот стояла наша ласточка, ждала старта. А сколько людей ждали этого момента в то утро?

Ждали радисты на командно-измерительных пунктах, еще и еще раз проверяя передатчики, приемники, антенное хозяйство…

Ждали операторы, кому надлежало держать связь с космонавтом, еще и еще раз проверяя свою аппаратуру…

Ждали летчики поисково-спасательных групп в районе приземления и еще в нескольких местах, проверяя еще и еще раз моторы и оборудование самолетов, вертолетов…

Ждали баллистики, еще и еще раз проверяя сложнейшие средства координационно-вычислительного центра…

Ждали люди в Крыму, в Москве и Ленинграде, на Кавказе и в Средней Азии, в Сибири и на Дальнем Востоке…

Обойдя ракету кругом, я поднялся на верхний мостик, к кораблю. Наши монтажники – Володя Морозов и Коля Селезнев, облокотись на перила, смотрели вдаль, туда, откуда должен был появиться голубой автобус. Минут через десять подъехали автомобили с членами Государственной комиссии. Вернулся Сергей Павлович. По плану в шесть часов утра близ стартовой площадки, в «банкобусе», должно было состояться последнее предпусковое заседание Госкомиссии. Сверху хорошо было видно, как фигурки людей потянулись в ту сторону.

Незаметно прошел час. И вот на бетонке показался автобус. Все ближе, ближе. Остановился он почти у самой ракеты. Внизу все руководство с нетерпением не меньше нашего ждало этого момента. Минута на лифте – и я был внизу. Открылась передняя дверка, и в ярко-оранжевом скафандре показался Гагарин. Несколько шагов, рука, неуклюже поднесенная к гермошлему.

– Товарищ председатель Государственной комиссии, летчик-космонавт старший лейтенант Гагарин к полету на первом в мире космическом корабле-спутнике «Восток» готов!

Королев смотрел на Гагарина добрыми-добрыми главами, как может смотреть только отец на любимого сына, провожая его в трудный и опасный путь, и ни словом, ни взглядом не показал своего волнения и тревоги.

– Ну, Юрий Алексеевич, пора. Нужно садиться.

Обнялись. Я стоял рядом и, слегка поддерживая Гагарина под локоть, пошел вслед за ним к лифту. Поднялись по лестнице к площадке. Здесь Юрий на минуту задержался, повернулся к провожающим, поднял руки, посылая им свой привет.

В кабине лифта мы трое: Гагарин, Востоков и я. Две-три минуты подъема – и верхняя площадка. Открываю дверцу. Прямо в лицо – яркий свет ламп: уже и сюда поспел Володя Суворов. Стрекочет камерой, прильнул к 242

видоискателю, как к прицелу. Спешит – дубля таким кадрам не сделаешь.

Прошли к люку. Гагарин заглянул внутрь.

– Все в порядке, «первый сорт», как СП скажет, – не преминул доложить Володя Морозов.

– Раз так, садимся, – улыбнулся Гагарин.

Востоков с одной стороны, я с другой помогли Юрию подняться, закинуть ноги за обрез люка и лечь в кресло. В этот момент всплыло в памяти– первый приход космонавтов в цех, первое наше знакомство, Юрий Гагарин садится в кабину корабля…

Я отошел чуть в сторону, чтобы не мешать Востокову колдовать над привязной системой и креслом. Устроившись, Гагарин начал проверку радиосвязи:

– Как слышите меня?.. Вас слышу хорошо… Вас понял: приступить к проверке скафандра.

Я заглянул внутрь кабины. Юрий почти автоматически делал все, что было многократно отрепетировано. Востоков довольно улыбался.

Минут через пять Гагарин доложил:

– Проверку скафандра закончил.

Вскоре он переключил линию радио на телефоны гермошлема, и мы уже не могли слышать вопросов, задаваемых ему, но по его ответам было понятно, что с ним говорили его товарищи из отряда космонавтов. Говорил и Сергей Павлович.

Я посмотрел на часы. Семь часов пятьдесят минут. Надо прощаться с Юрой и закрывать люк. Что-то хочется еще сказать. Но все сказано. Обнял Юрия, насколько позволяли размеры люка, пожал руку, похлопал по шлему.

– Давайте…

Мгновение – и Володя Морозов с Колей Селезневым накинули крышку на замки. А их тридцать. Руки, словно автоматы, быстро навинчивали гайки замков. Володя Морозов специальным, так называемым моментным, ключом подтягивал каждую из них. Первая, пятнадцатая, седьмая, двадцать третья… Некогда смотреть на часы. Секунды отстукивали в висках толчками крови. Последняя! Опустили облегченно руки. И тут же тревожный, настойчивый сигнал телефонного зуммера. Взволнованный голос:

– Почему не докладываете? Как у вас дела?

– Сергей Павлович, тридцать секунд назад закончили установку крышки люка. Приступаем к проверке герметичности.

– Правильно ли установлена крышка? Нет ли перекосов?

– Нет, Сергей Павлович. Все нормально…

– Вот в том-то и дело, что не нормально! Нет сигнала КП-3!

Я похолодел. КП-3 – это специальный электрический контакт прижима крышки, сигнализирующий о ее нормальном закрытии.

– Крышка установлена правильно, Сергей Павлович!

– Что можете сделать для проверки контакта? Успеете снять и снова установить крышку?

– Успеем, Сергей Павлович. Только передайте по радио Гагарину, что будем открывать люк.

– Все передадим. Спокойно делайте свое дело, не спешите.

А времени-то почти не было.

Из фонограммы переговоров:

«7 часов 58 минут. «Заря-1» (Королев). Юрий Алексеевич, у нас так получилось: после закрытия люка вроде один контактик не показал, что он прижался, поэтому мы, наверное, сейчас будем снимать люк и потом его поставим снова. Как поняли меня?

«Кедр» (Гагарин). Понял вас правильно. Люк открыт, проверяют сигнализаторы.

«Заря-1» (Королев). Ну отлично…»

В одно шестирукое существо слились мы трое. Не то что теперь, но и тогда не понять было, кто и что делал. Казалось, все делалось само. Помню только, что скрипнула крышка на полу нашей рабочей площадки, прикрывавшая лаз вниз по лестницам стартового устройства, и показалась голова заместителя Королева – Леонида Александровича Воскресенского.

Очевидно, он, встревоженный происшедшим, несмотря на солидный возраст и, скажем прямо, отнюдь не богатырское здоровье, поднялся сюда, на высоту пятнадцатого этажа, не воспользовавшись лифтом. Минуту он молча смотрел, потом его плечи и голова медленно ушли в проем люка, и крышка опустилась. По всей вероятности, он понял, что его вмешательства не потребуется.

Сняли тридцать гаек с замков. Сняли крышку. Только и успел я заметить, что Гагарин, чуть приподняв левую руку, внимательно смотрит на меня в маленькое зеркальце, пришитое к рукаву, тихонечко насвистывая мотив песни: «Родина слышит, Родина знает, где в облаках ее сын пролетает». Смотрю на кронштейн этого КП-3. Все на месте. Так, на всякий-случай переместили его чуть-чуть. Подумалось, наверное, это наши электроколдуны – пультовики – там, в бункере, проморгали, не заметили загорелась или нет нужная лампочка. Так оно и было, по в этом признались они гораздо позже.

Последний взгляд, прощаться с Юрием уже некогда, успел только поймать в зеркальце его хитрющий взгляд. Крышка опять на замках. Снова гайки: первая, пятнадцатая, седьмая, двадцать третья… Есть последняя!

Из фонограммы переговоров:

«8 часов 13 минут. «Заря-1» (Королев). Как слышите меня? Крышку уже начали ставить, наверное?

«Кедр» (Гагарин). Вас слышу хорошо. Крышку уже, очевидно, кончают заворачивать.

«Заря-1» (Королев). Понял вас. У нас все хорошо… Только что справлялись из Москвы о вашем самочувствии. Мы туда передали, что все нормально.

«Кедр» (Гагарин). Понял вас. Передали правильно… Если есть музыка, можно немножко пустить».

В телефоне голос Сергея Павловича:

– КП-3 в порядке. Приступайте к проверке герметичности.

– Есть!

Фу-у! Как гора с плеч…

Из фонограммы переговоров:

«8 часов 17 минут. «Заря-1» (Королев). Ну как, музыку дали вам? Нет?

«Кедр» (Гагарин). Пока не дали.

8 часов 19 минут. «Заря-1» (Королев). Понятно, это же «музыканты»: пока туда, пока сюда – не так-то быстро дело делается, как сказка сказывается, Юрий Алексеевич.

«Кедр» (Гагарин). Дали. Про любовь…

«Заря-1» (Королев). Дали музыку про любовь? Это толково, Юрий Алексеевич, я считаю…»

Герметичность проверили быстро – все в порядке.

– Есть герметичность! – это я в трубку телефона. В ответ голос Сергея Павловича:

– Хорошо. Вас понял. Заканчивайте ваши дела, сейчас мы объявим тридцатиминутную готовность.

Из фонограммы переговоров:

«8 часов 25 минут. «Заря-1» (Королев). Герметичность проверена – все в норме, в полном порядке. Как поняли?

«Кедр» (Гагарин). Вас понял: герметичность в порядке. Слышу и наблюдаю: герметичность проверили. Они что-то там постукивают немножко»,

Мы собрали инструмент, надо спускаться вниз, а до чего же не хочется! Руки так и тянулись к шарику – дотронуться еще раз, похлопать его по круглому боку…

Стукнула дверь лифта, рывком пол ушел из-под ног, минута – и мы внизу. Подошел к Сергею Павловичу:

– Прошу разрешения быть во время пуска в бункере управления.

– Ну что же, не возражаю. Только в пультовой будет народу много, так что будь где-нибудь поблизости.

До старта еще минут двадцать. Можно побыть еще здесь, рядом с ракетой. Заканчивалась заправка топливом третьей ступени. Центральный блок и боковушки были заправлены раньше. Их бока покрылись толстым слоем инея, он пластами отваливался и слетал вниз. Будто елочка зимняя отряхивалась.

От ракеты отъехала высокая металлическая ферма с площадками обслуживания и лифтом, на котором мы спустились. Теперь, если и захочешь, к кораблю не доберешься. Но зато ракета предстала во всей красе, ничего ее не закрывает. На самом верху, словно шлем древнего витязя, снежно-белый обтекатель. Под ним укрыт корабль, и только через большое окно сбоку поблескивает крышка люка. Того самого. А за ней…

Что он думал тогда, в эти минуты? Я твердо знал лишь одно – Гагарин верил нам, верил в то, что сделано все, что только было в человеческих силах, для успешного полета. Он отдавал свою жизнь, себя машине, созданной людьми.

Восемь часов сорок пять минут. Королев, Воскресенский, начальник испытательного комплекса Кириллов около ракеты. А «козырек» уже опустел. Все закончено. Теперь ждать. Из репродукторов громкой связи доносится: «Десятиминутная готовность! Готовность десять минут!» Заметил я, что Королев и Кириллов косо посмотрели в мою сторону. Пора уходить. Взглянул на ракету последний раз. Больше ведь ее не увидишь! Спустился в бункер, расположенный глубоко под землей. Крутая неширокая лестница вниз, тяжелые массивные двери. Прошел по коридору, заглянул в пультовую. Стартовики на своих местах, за пультами. Тихо. Все сосредоточенны, предельно внимательны, серьезны. За их спинами на невысоком помосте – два перископа, как на подводных лодках. Рядом – небольшой столик. У перископов встанут Воскресенский и Кириллов. За столиком – место Сергея Павловича.

Я остался в боковой комнате рядом с пультовой. Народу много – главные конструкторы смежных организаций, испытатели, медики, связисты. В углу на столе телеграфный аппарат, радиостанция, микрофон. Как раз в ту минуту шел разговор с Гагариным. Слышно было, как кто-то из медиков проговорил:

– Займите исходное положение для регистрации физиологических параметров.

– Исходное положение занял, – донеслось из динамика.

Раздался голос Сергея Павловича. Это он говорил еще оттуда, с «козырька».

– Ну вот, все нормально, все идет по графику, на машине все хорошо… – Он говорил нарочито спокойно, растягивая слова.

Юрий спросил полушутя-полусерьезно:

– Как по данным медицины, сердце бьется?

– Пульс у вас шестьдесят четыре, дыхание – двадцать четыре. Все нормально.

– Понял. Значит, сердце бьется!

Посчитали бы пульс у кого-нибудь здесь, в бункере. Интересно, сколько бы ударов было? Уж никак не шестьдесят четыре.

В нашей комнатке становилось тесновато. Прошли еще минута-две. Через открытую дверь донесся вой сирены. Это сигнал не для нас – для тех, кто, не дай бог, замешкался с отъездом где-нибудь неподалеку. Хотя таких быть не должно. Порядок строгий.

В коридоре промелькнули три фигуры. Королев, Воскресенский, Кириллов. Дверь в пультовую тут же закрылась. Из динамика голос:

– Пятиминутная готовность!

Медленно, медленно тянутся минуты. Голос Королева в динамике:

– «Кедр», я «Заря», сейчас будет объявлена минутная готовность. Как слышите?

– «Заря», я «Кедр». Занял исходное положение, настроение бодрое, самочувствие хорошее, к старту готов.

Должен еще раз признаться, что волнение, громадное напряжение тех минут не оставляли места для мысли о стенографировании. Мы слышали эти фразы, понимали, знали их значение, но запомнились ли они? Одна-две, не более. Только потом помогли магнитофонные записи.

– Всем службам космодрома объявляется минутная готовность! Готовность одна минута!

Тишина такая, что казалось, не дышит никто.

– Ключ на старт!

Оператор на главном пульте повернул металлический серый, с кольцом на конце небольшой ключ.

– Протяжка один! – это включились регистраторы.

– Продувка!

– Есть продувка!

– Ключ на дренаж!

– Есть ключ на дренаж! Есть дренаж!

Захлопнулись на баках дренажные клапаны, перестал парить кислород, контур ракеты стал отчетливей. Но это отмечал лишь в сознании. Видели это своими глазами только Леонид Александрович Воскресенский и Анатолий Семенович Кириллов.

В динамике – голос Гагарина:

– У меня все нормально, самочувствие хорошее, настроение бодрое, к старту готов. Прием…

– Отлично. Дается зажигание. «Кедр», я «Заря-один».

– Понял вас, дается зажигание.

– Предварительная!

– Есть предварительная! – это режимы выхода двигателей на основную тягу.

– Промежуточная… Главная… ПОДЪЕМ!!!

И вдруг сквозь шорох помех и обвальный грохот работающих двигателей из динамика голос:

– Поехали-и-и!

– Одна… две… три… – это хронометрист отсчитывал секунды.

Слышу голос Сергея Павловича:

– Все нормально, «Кедр», я «Заря-один». Мы все желаем вам доброго полета!