Текст книги "Наперекор земному притяженью"

Автор книги: Олег Ивановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

…В ночь с 11 на 12 апреля 1941 года мы с напарником Юсовым получили задание выйти на охрану государственной границы в район моста через Сан и занять место в секрете, неподалеку. Это место мы хорошо знали. Из канавы, под прикрытием буйно разросшихся кустов, хорошо просматривался весь наблюдаемый нами участок.

В секрете одна задача: смотри, слушай, дыши в полноздри, не вздумай чихнуть или кашлянуть. Если простудился – в секрет не пошлют. Ложились всегда спина к спине, чтобы смотреть в разные стороны. Впрочем, ночью больше слушаешь, нежели смотришь, – темно. Видны лишь знакомые силуэты моста и. деревьев на фоне неба.

Я уже рассмотрел однажды днем, что ровно посередине моста действительно белой краской проведена пограничная черта. А поперек моста растянута густой витушкой колючая проволока – «спираль Бруно», как ее называли. Вот и все препятствия на стыке двух государств.

Ночь была тихая. Небо в тучах, но дождя не было. Первый час прошел спокойно… Я лежал лицом к мосту. Было по-прежнему тихо. Лишь изредка доносился с той стороны собачий лай из Радымно. Прошел, наверное, еще час, а может, и больше. Часов-то ни у меня, ни у Юсова не было. В какой-то момент мне показалось, что в переплетах моста движется некое темное пятно. Напряг зрение – нет, вроде ничего не видно, значит, показалось. Прошло еще с десяток минут. Не свожу глаз с моста. Нет, не померещилось! Действительно, по мосту, чуть пригибаясь, осторожно идет человек!..

Сердце сразу забилось так сильно, что показалось – его слышно и на мосту. Я легонько щелкнул прицельной рамкой на винтовке – знак напарнику: «Внимание!» И тут же интуитивно почувствовал, как дрогнула спина Юсова. Он осторожно повернулся лицом ко мне. Я кивнул в сторону моста и по движению его головы понял, что он тоже заметил силуэт. Не шевелясь и даже стараясь как можно тише дышать, словно и дыхание наше можно было услышать за 200 метров, мы сосредоточенно ждали, что же будет дальше.

Предпринимать что-либо пока рано. Нарушитель мог тут же вернуться на свою сторону. А стрелять в него без предупреждения не положено, а потом и пули бы полетели на ту сторону, а это уже погранинцидент. Оставалось одно – ждать.

Человек продолжал идти по мосту. Он не маскировался, не полз, не прятался. Шел открыто, но осторожно. В голове промелькнуло: «Умело идет!» Стало быть, не просто местный житель к родне на нашу сторону решил пожаловать. Цель у него какая-то другая.

Осторожно пробравшись через проволочную спираль, нарушитель перешел на нашу сторону. Мы продолжали наблюдать. На заставу, дежурному, о нарушении границы я доложить не мог. И телефонная трубка у меня была, и рядом, метра за четыре, в одном из пней, прикрытое куском коры телефонное гнездо, но воспользоваться телефонной связью я не рискнул. Голос наверняка спугнул бы нарушителя – уж слишком тихая была ночь.

Человек сошел с моста, осмотрелся вокруг и, видимо не заметив ничего подозрительного, подошел к мачте. Он был в сотне метров от нас. И тут мы скорее догадались, нежели увидели, что у мачты он открывает ящик, где лежит наш флаг. Тишину нарушил треск разрываемой материи.

«Ну, это уж слишком!» – от негодования у меня даже испарина выступила на лбу. Нужно было что-то срочно предпринимать. Я притянул Юсова к себе, зашептал ему на ухо:

– Лежи здесь, следи. Я отползу ближе к реке. Огнем отсечь, если обратно на мост пойдет… Если сюда, по дороге, подпусти на штык, понял? И окликни тихо, шепотом, понял? Как учили…

Чуть ли не врываясь носом в сырую весеннюю землю, я пополз по дну канавы, заросшему кустами. Канава тянулась от нашей «берлоги» до берега Сана. Мост оставался правее. То, что нужно. Я прополз метров тридцать. Слышнее стало тихое, мирное побулькивание воды в реке. Течение-то здесь небыстрое. Осторожно приподнял голову. Силуэт нарушителя отчетливо виднелся все там же, около мачты. У меня внутри все кипело: вот сволочь! Так надругаться над нашим флагом! Да и что ему здесь надо, у нас?

А главное, идет по нашей земле эдак по-хозяйски, будто по собственному парку прогуливается. Ну, пусть, пусть пройдет еще шагов тридцать – сорок, и я окажусь между ним и мостом. Только бы Юсов раньше времени его не спугнул, не выдал себя!

Прошло еще несколько томительных минут… Я сдерживал себя из последних сил. Наконец раздался сдавленный окрик Юсова:

– …ой! – это было все, что осталось от грозного и властного «Стой!».

Нарушитель от неожиданности вскрикнул, прижался к кустам. Меня пружиной выбросило из канавы. Пробежать два десятка метров и встать за его спиной, выставив вперед штык, было делом секунд.

– Руки! Брось оружие!

– Ниц сброи, то-товарищу, нимае, ниц! – не очень уверенно, но при этом излишне громко, как мне показалось, ответил задержанный.

– Юсов, обыщи!

На той стороне сразу послышались голоса, какая-то возня, и тут же все смолкло. Положив нарушителя на землю лицом вниз и оставив около него Юсова, я пошел к тому заветному пню с телефонным кабелем. Доложил дежурному по заставе о задержании. Поскольку мы здесь себя уже открыли, да и время наряда подходило к концу, дежурный разрешил нам самим конвоировать нарушителя на заставу.

Кем он оказался, узнать мне так и не довелось. Утром меня разбудил дневальный:

– Вставай, быстро к начальнику.

– Товарищ начальник, пограничник Ивановский…

– Вольно-вольно! Молодцы вы с Юсовым. Поздравляю с первым задержанием. Только, наверное, поспешили вы малость. Может быть, за ним еще гости бы пожаловали. Ну да ничего. Вечером при всех благодарность объявим. А пока… – и тут лейтенант Слюсарев протянул мне листок бумаги.

«Пограничника Ивановского О. Г., – прочитал я, – откомандировать в штаб отряда для отправки в школу МНС служебного собаководства. Начальник штаба отряда капитан Агейчик».

Сдав оружие и получив нужные бумаги, вечером я уехал с заставы в Перемышль. А уже на следующий день

наша сборная команда выехала в город Коломыю, тогда Станиславской области.

При распределении собак мне досталась красивая, рослая овчарка. Звали ее Ашкарт. Началась учеба. Распорядок дня выглядел примерно так: в 7 часов подъем, бегом на зарядку, на зарядке – бег, с зарядки бегом на собачью кухню, оттуда с бачками с едой бегом к собакам в вольеры, оттуда бегом с пустыми бачками обратно на кухню и бегом в казарму. Умывшись, бегом на завтрак и с завтрака бегом на занятия. Да и на занятиях 80 процентов всего времени занимал бег. На территории школы в свободные от занятий часы разрешалось ходить или строевым шагом, даже если шел один, или бежать. Так пас готовили к работе с собаками на границе.

У нас с Ашкартом установилось полное взаимопонимание. Я не без гордости представлял, как после учебы приеду с ним на заставу. Дух даже захватывало!

До окончания школы оставалось всего несколько месяцев…

Прошел май, стоял жаркий, сухой июнь. В первых числах, получив увольнительную, я с тремя товарищами выбрался в город. Надо было сфотографироваться, чтобы потом послать домой свои «фотокопии».

В следующее воскресенье, 15 июня, в город за карточками выбраться не удалось.

– Не прокиснут ваши фотографии. Пойдете двадцать второго, а сегодня другим надо сходить, – изрек тоном, не допускающим возражений, наш старшина.

Отступление

…Сильные взрывы смели нас с коек. Окна в казарме за какое-то мгновение остались без стекол. Недоуменно глядя друг на друга, спросонья мы ничего не могли сообразить. Было около пяти часов утра. С улицы доносился 26

разноголосый собачий лай. Наспех одевшись, мы все выскочили во двор.

– Дневальный! Ко мне! – крикнул наш старшина.

Бывший на посту курсант подбежал, остановился по-уставному в двух шагах и четко произнес:

– Дневальный курсант Михальчов. За время несения службы происшествий не было!

– Как это – не было? А что за взрывы? Стекла из окон выбиты…

– Да кто их знает, – спокойно ответил Михальчов, – это на аэродроме. Наверное, учеба была, ну и не рассчитали ребята.

– Я же вам говорил, – поддержал один из курсантов, – что они кидать бомбы ночью будут. Ничего и не увидим…

– А какой самолет летал? – продолжал допытываться старшина.

– Да не наш «ястребок». Какой-то двухмоторный. Санитарный, наверное. Кресты на нем были…

– Как «кресты»???

– Да на крыльях нарисованы.

– На крыльях кресты? – переспросил я. – Ребята, если на крыльях кресты – это немецкий самолет… – сказал и сам испугался.

– Вы что, товарищ курсант, – вперив в меня неморгающие глаза, стальным голосом произнес наш старшина. – Вы что, не знаете, что у нас с Германией договор о дружбе? Вы что, на политподготовке спали? Я вам что читал? Или вы специально?..

– Товарищ старшина. Разрешите доложить… Я тоже помню, на плакате видел, – кто-то из курсантов осмелился вмешаться в разговор, грозивший закончиться большой неприятностью, – это у немцев на самолетах такие опознавательные знаки…

– Отставить разговорчики! Марш в казарму. И спать до подъема! Потом разберемся…

Сразу ни улечься, ни успокоиться не смогли. Но до подъема все было тихо. Никаких тревог. Поскольку 22 июня приходилось на воскресенье, то подъем полагался на час позже обычного.

Встали в восемь. Надраив до блеска курсантские кирзачи и подшив свежий подворотничок, я вместе с тремя товарищами предстал перед старшиной на предмет внешнего осмотра. Обещана же нам была увольнительная в город на прошлой неделе! Замечаний по внешнему виду не оказалось. Только на меня старшина как-то подозрительно покосился, очевидно вспомнив те крамольные слова, произнесенные на рассвете.

– Чтоб к шестнадцати ноль-ноль были на месте! Ясно?

– Ясно, товарищ старшина! Есть быть на месте в шестнадцать ноль-ноль.

И мы зашагали к большаку, проходившему неподалеку. Большак удивил нас необычной оживленностью. И прежде всего – колонной грузовиков с красноармейцами в касках, с винтовками в руках. Причем лица у всех какие-то сосредоточенные, строгие. И едут непривычно молча, без песен. Как-то тревожно стало. Но прошла эта колонна, улеглась поднятая машинами пыль. Мы зашагали дальше. Навстречу попадались только повозки, или, как их здесь называли, фурманки, с местными жителями.

– Ну, на базар тронулись, – заметил один из нас.

Среди повозок, двигаясь еле-еле, не имея возможности обогнать их, урчала мотором трехтонка. На подножке, держась за полуоткрытую дверцу, стоял военный в зеленой пограничной фуражке.

Мы поравнялись с машиной. Командир, а мы разглядели три кубика на его петлицах, посмотрел в нашу сторону и вдруг хриплым голосом крикнул:

– Стой! Откуда? Из школы? Кру-гом! Бегом в расположение школы! Приказываю… немедленно кругом!

В выражении лица и в интонациях его голоса было что-то такое, что не позволяло допустить и тени сомнения в необходимости беспрекословного выполнения приказа.

Вбежав в расположение школы, мы, к немалому удивлению, увидели наших товарищей стоящими в строю. Только-только успели занять свои места, как из двери здания вышел тот самый старший лейтенант, который вернул нас.

_ Товарищи курсанты… – голос его осекся, он закашлялся, но уже через мгновение продолжил: – Товарищи курсанты. Сегодня в три часа немецко-фашистская Германия напала на нашу страну. На границе идут бои. Жестокие бои.

Война… Как война? Почему? Ведь договор же… Как же теперь? Нет, этого не может быть. Это какая-то провокация! Ну, прорвался кто-то через границу – чего не бывало… Отбросят наши ребята. Части Красной Армии подойдут. Вон утром через мост сколько машин с пехотой прошло – с десяток или больше… Нет, не может быть… Война… Что же сейчас в Перемышле? На нашей заставе? Ведь там мост через Сан. Что там? Как мои товарищи? Ведь я мог быть там, с ними…

«Беспримерны мужество и героизм, которые проявили в этих неравных боях советские пограничники. О том, как они сражались в первые часы войны, можно судить хотя бы по действиям 9-й заставы 92-го отряда. На рассвете ударный отряд противника атаковал пограничные наряды этой заставы, находившиеся у моста через реку Сан в районе Радымно (18 километров севернее Перемышля), и, захватив мост, окружил их. Личный состав заставы в количестве 40 человек под командованием начальника заставы лейтенанта Н. С. Слюсарева в результате рукопашной схватки отбросил врага с советской территории и занял мост. Затем мост вновь был атакован разведывательным отрядом одной из пехотных дивизий 52-го армейского корпуса 17-й немецкой армии при поддержке 10 танков. Пограничная застава отразила первую атаку пехоты, но была целиком уничтожена прорвавшимися через мост танками»[1]1
  История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. М., 1960, т. 2, с. 13.


[Закрыть].

Такова судьба моей заставы. И если бы не учеба, я был бы там, среди своих ребят, которые первыми приняли бой за нашу землю. Никого из них не осталось в живых, поэтому некому рассказать о тех страшных утренних часах на берегу Сана 22 июня 1941 года. Почти не оказалось и документов, по которым можно было бы восстановить цепь событий: некогда было писать донесения о боях, некому было их передавать. Уже после войны, считая своим долгом хоть что-то узнать и рассказать об участи моей 9-й погранзаставы, я разыскал скупые документальные свидетельства того трагического момента начала военных действий в районе Перемышля.

В дни, предшествующие началу военных действий, за Саном продолжалась концентрация немецких войск. Агрессивность и наглость гитлеровцев росли с каждым днем: самолеты ежедневно безнаказанно нарушали воздушную границу. Стрелять же по самолетам категорически запрещалось.

В апреле кульминационным моментом на участке нашего 92-го отряда была переброска шестнадцати человек в красноармейской форме из диверсионной дивизии «Бранденбург» для наблюдения за строительством оборонительных укреплений. Эта группа была обнаружена и оказала отчаянное вооруженное сопротивление. Дело закончилось тем, что одиннадцать диверсантов были убиты, пятеро задержаны.

11 июня погранотряд 14-й городской заставы в Перемышле обнаружил телефонный кабель, проложенный под водой через Сан.

В ночь на 20 июня пробравшаяся через границу группа диверсантов из двенадцати человек, вооруженных автоматами, пистолетами и гранатами, снабженных взрывчаткой и авиаполотнищами, была задержана. На допросе диверсанты показали, что 22 июня фашистская Германия нападет на СССР.

Вечером 21 июня точно по расписанию от станции Перемышль отошел на запад поезд с горючим и строевым лесом. Дежурный по городской погранкомендатуре старший политрук Тарасенков позвонил на левобережную часть станции и спросил, почему нет встречного поезда из Германии. Ему ответили: «Ждите утром!» А утром 22 июня 1941 года, около четырех часов, немецкие войска внезапно открыли сильный артиллерийский огонь одновременно по участкам 2, 3 и 4-й комендатур, штабу отряда и дорогам, ведущим в наш тыл. В первые же минуты была нарушена связь со штабом войск и комендатурами. После артподготовки немцы перешли в наступление. Основные силы они сосредоточили у железнодорожного моста. Туда был направлен с пятью пограничниками заместитель начальника Перемышльской заставы лейтенант Петр Нечаев.

Для захвата моста фашисты бросили свыше роты. Наши пограничники не стреляли – ждали, пока враг достигнет середины моста и передние ряды переступят красную черту, обозначавшую границу. Лишь после этого Нечаев приказал открыть огонь. Восемь атак предприняли гитлеровцы до полудня и каждый раз откатывались с большими потерями. Потерпев неудачу в лобовых атаках, командование противника бросило в обход группы Нечаева несколько отрядов автоматчиков на резиновых лодках. Одновременно последовали новые прорывы через границу на мосту. К тому времени, когда противнику наконец удалось форсировать Сан, на мосту был в живых только лейтенант Нечаев. Гитлеровцы окружили раненого лейтенанта, надеясь захватить его живым.

Нечаев выхватил гранату. Грохнул взрыв. Рядом с лейтенантом упали несколько фашистских солдат и офицеров.

Из донесения начальника погранвойск Украинского округа:

«…г. Львов. 22 июня 1941 г.

…По участку Перемышльского погранотряда. В 9.35 бомбардировка Перемышля продолжается. Связь со штабом корпуса потеряна. Все части на основании якобы приказа комадования корпуса отошли за Перемышль. Немцы заняли Дуньковице, Неновичи…»

Вот, пожалуй, и все, что мне удалось найти о родной «девятке» среди официальных документов и воспоминаний.

Хотя нет, есть еще один любопытный материал. В книге замечательного советского военачальника, командующего фронтом Маршала Советского Союза Ивана Христофоровича Баграмяна «Мои воспоминания», выпущенной в 1979 году ереванским издательством «Айастан», я обнаружил следующее:

«Мужественно дрались пограничники Перемышльского отряда, которым командовал подполковник Я. И. Тарутин… К нам в плен попал немецкий фельдфебель, который участвовал в атаках на 9-ю пограничную заставу лейтенанта Н. С. Слюсарева. На участке этой заставы находился мост через реку Сан (восточнее Радымно). Показания гитлеровца были записаны фронтовым корреспондентом Владимиром Беляевым. Привожу эту запись.

«До сих пор, – сказал фельдфебель, – располагаясь поблизости от советской границы, мы слушали только песни советских пограничников и не предполагали, что люди, поющие так мечтательно, протяжно, мелодично, могут столь яростно защищать свою землю. Огонь их был ужасен! Мы оставили на мосту много трупов, но так и не овладели им сразу. Тогда командир моего батальона 32 приказал переходить Сан вброд – справа и слева, чтобы окружить мост и захватить его целым. Но как только мы бросились в реку, русские пограничники и здесь стали Поливать нас огнем. Потери от их ураганного огня были страшными. Нигде – ни в Польше, ни во Франции не было в моем батальоне таких потерь, как в те минуты, когда порывались мы форсировать Сан. Видя, что его замысел срывается, командир батальона приказал открыть огонь из 80-миллиметровых минометов. Лишь под его прикрытием мы стали просачиваться на советский берег. Наша тяжелая артиллерия уже перенесла свой огонь в глубь советской территории, где слышался рокот танков. Но и находясь на советском берегу, мы не могли продвигаться дальше так быстро, как того хотелось нашему командованию. У ваших пограничников кое-где по линии берега были огневые точки. Они засели в них и стреляли буквально до последнего патрона. Нам приходилось вызывать саперов. Те, если им это удавалось, подползали к укреплениям и подрывали их динамитом. Но и после грохота взрывов пограничники сопротивлялись до последнего. Нигде, никогда мы не видели такой стойкости, такого воинского упорства. Мы уже обтекали огневую точку, двигались дальше, однако никакая сила не смогла сдвинуть двух-трех пограничников с их позиции. Они предпочитали смерть возможности отхода. Советского пограничника можно было взять только при двух условиях: когда он был уже мертв либо если его ранило и он находился в тяжелом, бессознательном состоянии… В нашем батальоне насчитывалось тогда 900 человек. Одними убитыми мы потеряли 150 человек. Больше 100 получили ранение. Многих понесло течением, и в суматохе мы так и не смогли их вытащить на берег…»

Нужны ли комментарии к этому признанию немецкого фельдфебеля? А ведь на девятой заставе было всего сорок человек, и вооружены они были лишь винтовками, гранатами и парой ручных пулеметов…

* * *

«По телефону из Львова…

24 июня 1941 г. 20 час.

…По состоянию на 9.00 24 июня 1941 г…На участке [Коломыйской] комендатуры выброшен германский парашютный десант в числе 50 человек, одетых в пограничную форму и гуцульскую одежду. 35 человек из этого числа взяты в плен, остальные разыскиваются».

29 июня танковые части противника блокировали города Станислав и Львов и, зайдя нам в тыл, отрезали пути подвоза боеприпасов и питания.

30 июня был получен приказ оставить границу…

1 июля. Школа как разворошенный муравейник. Кто-то куда-то бежит, кто-то что-то тащит – вороха обмундирования, учебные винтовки.

– Куда?

– Командир велел в колодец бросить…

– Вторая рота, бегом к вещевому складу! Кто хочет сменить сапоги – можно взять командирские яловые…

Это уже совсем неожиданно. Нам, курсантам, – и командирские сапоги? Поддался этому искушению и я. Снял свои кирзачи, уже повидавшие виды за девять месяцев службы, надел новенькие кожаные.

Рядом с вещевым – продуктовый склад. Там на три повозки курсанты грузили какие-то мешки и ящики.

Часов в девять вечера дежурный вызвал командиров взводов к начальнику школы. Вернулись они быстро. По лицу нашего старшины нетрудно было догадаться, что принесенное им известие нельзя отнести к разряду обычных.

– Третий взвод, ко мне!

Построились быстро.

– Товарищи курсанты, – старшина запнулся. – Товарищи курсанты, обстановка очень сложная. Вы знаете, что уже восьмые сутки на нашем участке границы идут бои. Коломыя окружена. Получен приказ: сегодня оставить город… Да, ребятки, – голос у старшины дрогнул, – не думалось, что такое получится… Задача, – резко произнес он, – собраться быстро, взять с собой винтовку, два подсумка патронов, гранаты, противогаз, шинель в скатку, флягу для воды, вещмешки с личным имуществом. Собак – на коротких поводках, но длинные тоже взять. А также щетки и скребницы… Ничего лишнего не брать! Ясно? Сам проверю. Выступаем в двадцать три ноль-ноль. Разойдись!

В двадцать три ноль-ноль мы уже стояли в колоннах повзводно, с собаками на коротких поводках. Из города доносился раздирающий душу вой сирен воздушной тревоги. Над Коломыей полыхало зарево. Горела нефть… Чей-то пес тоскливо завыл…

– Школа-а! – донеслось от головы колонны, – шагом… арш!

Не очень держа равнение, тронулись. За нами потянулись повозки с продуктами, еще с какими-то вещами и походная кухня на паре лошадей.

Немецкие и венгерские войска к вечеру 1 июля практически окружили город. Кольцо оказалось незамкнутым лишь на одном участке в несколько километров. Это нас и спасло. При вооружении, которое мы имели, это мог быть наш первый и последний бой.

Где фронт? Где части Красной Армии? Когда же она наконец остановит немцев, погонит их на запад, назад, за границу?! Ведь прошло уже восемь суток! Восемь… И верно ли говорят, что немцы уже где-то под Ровно? Но почему тогда у нас тут боев не было? Говорили как-то, что на другой окраине города немцы сбросили авиадесант и одеты их солдаты в нашу пограничную форму. Но будто бы городская комендатура их быстро переловила. Может, не завтра послезавтра вся война и кончится? Зачем жё тогда отходить? Зачем же столько всего в школе сожгли и бросили? Разные путаные мысли приходили в голову. Информации-то у нас, рядовых, никакой не было, сводок информбюро по радио никто не слышал. Где оно, радио-то? А слухи ходили один страшнее другого: об отступавших и окруженных, о погибших заставах и разбомбленных эшелонах. Такое даже слушать было страшно, не то что обсуждать. Вслух и не говорили. Помилуй бог, это же провокация, паникерство! А дома что? Уже две недели я не получал писем от родных. И о себе ничего не сообщишь. Нас предупредили: не пишите, почта все равно не работает…

Мы отходили к северо-востоку, в сторону Киева. Направление становилось известным по мере того, как оставались позади города, городки и села Западной Украины. Коломыя – Городенка. Почти 40 километров. Это был наш первый ночной переход. 3 или 4 июля где-то между Городенкой и Гусятиным мы перешли Збруч. Эта река была нашей старой границей.

Жаркий, душный день. Дорога запружена машинами, повозками. По обочинам – люди. Задыхаясь от пыли, изнывая от палящего солнца, идут бесконечной то редеющей, то густой цепочкой люди, тащат тачки с домашним скарбом, собранным и напиханным как попало, – тут и узлы, и сундуки, и самовары, и иконы. Рядом волочится коза или корова. Плачут дети, уставшие, испуганные. Скольких же людей война отправила в это горестное шествие. И кто из этих несчастных, сорванных войной со своих родных мест, был готов к эвакуации? Да и слово-то это разве часто приходилось слышать?.. И что говорить о беженцах, если даже военные не знали, как надо отступать. Разве этому учили? Красноармейцев учили бить врага на его территории.

Кое-где среди беженцев – в основном женщин, стариков и детей – раненые красноармейцы в бинтах и повязках, давно уже потерявших белый цвет. На выгоревших гимнастерках белые пятна соли. За спинами тощие, пропыленные вещмешки – «сидоры». На поясе невесомо болтаются пустые фляги. Куда ни кинешь взгляд – везде брошенные вещи, порой даже каски, противогазы. Брошены бесполезные грузовики – пет бензина. За кюветом на трех ногах лошадь. Тут же, в воронке от бомбы, вспухшие трупы еще двух лошадей. Жестокие следы, оставленные фашистскими летчиками…

Внезапно, обвалом, – рев моторов, и тут же истошный вопль: «Возду-у-ух!» Прямо над нами пронесся краснозвездный «ястребок». За ним три «мессера». Но наш истребитель принял бой. Самолеты закружились в небе. В синеве потянулись серебристые бегущие пунктиры, с запозданием раздались выстрелы.

Через минуту наш самолет выбросил желтый язычок огня, окутался дымом. Из леска поднялся и поплыл багрово-сизый гриб. Три «мессера», воя моторами, пронеслись над нами, развернулись и со стороны солнца один за другим пошли в пике, строча из пулеметов. Видимо, выбрали себе цель, показавшуюся им важнее нашей колонны и толпы беженцев.

«А где же наши?» – тщетно вглядывались люди в синеву. Разве мы знали, что наша авиация накануне вражеского нападения была сосредоточена на старых аэродромах близ границы, что за половину дня, того страшного дня 22 июня, фашистскими летчиками было уничтожено 1200 советских самолетов?

Все это стало известно значительно позже, а пока, выполняя приказ, мы шли и шли. Страшно изнуряли переходы по 40–50 километров в сутки с короткими привалами. Сон стал похожим на глубокий обморок. Еле шли не только мы, но и наши собаки. По совету командиров во время передышек в кюветах мы обычно поднимали вверх ноги, чтобы оттекала кровь. Точно так же стали поступать и собаки. Лягут на спину – и все четыре лапы вверх. А ведь их-то никто этому не учил!

Гусятин, Дунаевцы, Ялтушков, Бар, Жмеринка… Мы уже еле-еле переставляли ноги. Гимнастерки мокрые, от пота во рту солоно. Как хотелось присесть, а еще больше – прилечь! Но шагали, шагали, и конца той дороге не было видно. И вот когда уже казалось, что никаких сил не хватит еще раз, два или три переставить налитые будто свинцом ноги, от головы колонны перекатом долетало: «Прива-а-ал!» И сразу кто где стоял, там и падал. И – тихо. Никто не шутит, не ворчит… Сколько минут будем лежать? Пять? Десять? Между командами «Привал!» и «Встать, строиться!» время точно отмерено. Но эту меру знают только командиры…

Постоянно мучила жажда. Боже, как хотелось пить! О еде-то уже и забывать стали. Что за еда – один сухарь и два кусочка сахару на день. Это и завтрак, и обед, и ужин. Пожевал на привале отломанный от сухаря кусочек, запил водой, если есть во фляге, сдвинул скатку с плеча под голову… и провалился в небытие до команды «Встать!». Как только команда раздастся – опять шею в скатку, как в хомут, винтовку на ремень, собачий поводок на левую руку. Вещмешок – неизменный «сидор» – всегда на спине. И опять шагать, шагать, шагать…

Выходить из строя категорически запрещалось, не говоря уж о том, чтобы сорвать с ветки десяток черешен или начавших уже поспевать вишен. При нашем более чем скудном рационе это могло быть неплохим подспорьем. Но… нельзя! За мародерство – под трибунал! Таков был приказ.

Выполняя строжайший приказ командования: «В бои не ввязываться, двигаться как можно быстрее в Киев», мы продолжали шагать. Пошли девятые сутки, десятые…

13 или 14 июля мы брели по дороге между Сквирой и Белой Церковью. Приближалась ночь. Неожиданно товарищ, шедший за мной, вполголоса сказал:

– Ты, кажется, штык потерял…

Протянув руку и ощупав ствол винтовки, я убедился: штыка нет. Лоб сразу покрылся испариной. Что же теперь будет? Может, доложить старшине? Или скрыть? Но ведь это же оружие…

Выйдя из строя, я с трудом обошел человек десять и, поравнявшись со старшиной, с дрожью в голосе произнес:

– Товарищ старшина… Я где-то потерял штык.

_ Что-о?! Как потеряли?

– Не знаю. Наверное, на привале. А мне только сейчас Михайлов сказал.

– Штык найти. Иначе – под трибунал. Ясно? Все! Легко сказать – найти. А как его найдешь ночью?

Зашагали мы с Ашкартом обратно. Нас ждать, конечно, никто не стал.

Я шел и со злостью думал: «Вот, стремился с немцами грудь в грудь сойтись – воюй теперь!» А ночь, прямо сказать, выдалась беспокойнее прошедшей. Пулеметные и автоматные очереди раздавались совсем рядом. Где же может быть этот проклятый штык?.. Штык или трибунал… Жуть какая-то!

Пес мой часто останавливался и с тревогой оглядывался назад. Все его собачьи друзья ушли, а его хозяин тянет куда-то совсем не туда.

Не помню, да я тогда не очень-то представлял, сколько отшагали мы по шоссе, как вдруг сапогом я поддел что-то металлическое. Нагнулся, пошарил – штык. Штык! Счастье-то какое! Как-то сразу и силенок прибавилось. Повернули мы с Ашкартом назад. Только бы догнать своих! Ашкарт уже не оглядывался, а тянул поводок вперед, словно понимал, что догнать надо во что бы то ни стало.

На шоссе было совсем пусто. Ни машин, ни повозок, ни людей. Не могли же наши уйти за это время так далеко вперед! Силы-то у всех на исходе. Догоним. Должны догнать. Вскоре Ашкарт стал тянуть сильнее и тихонечко повизгивать. Ну, значит, учуял или услышал своих. Так и оказалось; Догнали-таки мы с ним ребят, замыкавших пашу колонну. Идти дальше, обгонять почти весь строй, чтобы дойти до своего места, сил уже не хватило. Так и поплелись последними.

Не помню, сколько времени прошло, когда по цепи передали вполголоса: «Привал». Тут же в кювете упал я, словно подкошенный. И дальше не помню ничего до того момента, пока не почувствовал, что кто-то настойчиво дергает меня за ногу. Дергал, тихонечко повизгивая, Ашкарт. Совершенно автоматически, когда остановились, я в последний момент надел петлю поводка себе на ногу. Так учили. Вот и пригодилось. Огляделся. Рядом никого. Ушли? Когда? Сколько минут я спал или был без сознания? Кто знает. Ашкарт очнулся первым и растормошил меня.

Стрельба была совсем близко… Да, если бы не Ашкарт, быть бы мне у немцев. А они, известно, зеленые пограничные петлицы не жаловали.

На восемнадцатые сутки, едва не попав под немецкий десант, мы миновали Васильков. После одного из привалов я никакими силами не смог поднять Ашкарта и заставить его идти. Страшно было смотреть на его разбитые, кровоточащие лапы. Он жалобно скулил и безнадежно силился ползти.

Подошел старшина.

– Ну что тут у вас опять, товарищ курсант?

Я молча показал на собаку. Старшина покачал головой: