Текст книги "Наперекор земному притяженью"

Автор книги: Олег Ивановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

– Да, жалко, конечно, но придется пристрелить. Дальше не пойдет. А хороший был пес…

Не знаю, откуда у меня взялась решимость, но голосом, дрогнувшим от любви к верной собаке, упрямо, сквозь зубы, я процедил:

– Стрелять Ашкарта не дам… Не дам!

– А вас и спрашивать-то не спрашивают. Он идти не может, это вам ясно?

– Ясно. Я понесу его.

– Да вы сами-то еле ноги волочите.

– Я его понесу…

Через Киев, до Броваров я нес Ашкарта на себе, и даже лапы ему перевязать оказалось нечем.

В Броварах, в сосновом бору, собрались все пограничные части и отдельные группы пограничников, вышедшие из окружения или выведенные из боев. Стоять на ногах у нас уже сил не было.

Позади остались почти 600 километров горя, крови, пожарищ, смертей, ужаса. 600 километров злобы и ненависти, растерянности и недоумения…

Через несколько дней поступил приказ: передислокация в Харьков. Собак было приказано оставить в Броварах. Прощай, Ашкарт. Вот и конец нашей испытанной дружбе. Да не скули ты, и так тошно…

В Харькове, в расположении пограничного училища, собрались наши курсанты и курсанты строевой школы младшего начсостава погранвойск, которых война застала неподалеку от Перемышля. Участь многих из них оказалась куда тяжелее нашей. Нас объединили. Начались занятия. Прошел август, сентябрь. В начале октября состоялся выпуск. Я стал младшим сержантом. Предстояло распределение. Новым местом моей службы стал 18-й погранполк. Должность – командир отделения.

Особенность боевой деятельности пограничных полков состояла в том, что если до ноября 1941 года эти войска часто действовали в составе арьергардов по прикрытию отходящих частей и соединений, то после ноября 1941 года они главным образом вели борьбу с агентурой противника, забрасываемой через линию фронта, и с мелкими группами разгромленных германских войск, оставшихся при отступлении оккупантов в нашем тылу.

Итак, охрана тыла… А как же фронт? Желание лицом к лицу встретить ненавистного врага? Уже чуть ли не полгода идет война, а мы то отступали, то учились, и вот на тебе – тылы охранять!

А что, если опять подать рапорт? Ведь школу я окончил, звание сержантское получил, на здоровье, слава богу, не жалуюсь. Сговорились втроем – все трое младшие сержанты – и написали…

– Товарищи пограничники и сержанты, – дня три спустя, собрав две наши роты около штаба, сказал замкомбата по политчасти, – в последнее время командованию батальона некоторые наши товарищи стали подавать рапорты с просьбой отправить их на фронт. Желание их попятно. Но удовлетворить их просьбы мы не можем. На этот счет есть указание политуправления погранвойск. Каждый должен выполнять свой воинский долг на том участке, куда он направлен. Посылать на фронт мы будем в виде исключения только тех, у кого есть для этого самые веские основания…

– Это какие же «веские»? А разве бить немцев – это не веские? – выкрикнул кто-то.

– Нет, товарищи. Бить врага весь наш народ хочет. Лишь тот может рапорт подать, у кого фашисты родных убили, у кого братья или отцы на фронте погибли.

– А наш полк воевать будет?

– А что, разве паша служба, наша работа – не война? Положение на нашем участке фронта пока стабильное. Но перед нашей 3-й армией, а мы ее тылы охраняем, у немцев крупные силы, сосредоточенные в основном в районе Орла. Поэтому на спокойную жизнь не рассчитывайте. Противник сейчас активнее, чем когда-либо, забрасывает агентуру. Так что нам работы хватит.

– Воздух!!! – чей-то высокий голос оборвал речь замполита.

– Разойдись! По укрытиям!

Со стороны околицы послышался нарастающий рев самолета. Он шел низко, поливая хаты свинцом из двух пулеметов. Я успел заметить, как из соседнего дома выскочил наш сержант Петров со станковым пулеметом и, пристроив его на слеге забора, стал торопливо заправлять ленту.

Самолет пошел на второй заход. Петров припал к прицелу и, как только самолет показался из-за соседних хат, дал по нему длинную очередь. Потом еще одну вдогонку.

– Эх, промазал, наверное, – прошептал кто-то рядом. Но в этот момент мы увидели взметнувшийся столб дыма.

– Неужели сбил?

– В ружье! Бегом к месту падения!

Наш лейтенант первым побежал по улице. За околицей на снегу догорали остатки самолета. Летчикам спастись не удалось.

– Ну, Петров, ну, молодец! И как это он так быстро сориентировался? А что, братцы, за это ему орденок положен? Или как?

Из доклада командования войск по охране тыла Брянского фронта:

«…26 марта 1942 г. приказом по войскам Брянского фронта награжден орденом Красного Знамени сержант 18-го погранполка Петров П. И., бесстрашно вступивший со своим пулеметом в бой с фашистским бомбардировщиком и меткими двумя очередями сбивший стервятника…

Начальник пограничных войск НКВД по охране тыла Брянского фронта полковник Панкин.

Военный комиссар бригадный комиссар Кириллов.

Начальник штаба подполковник Алкаев».

Все это происходило под Мценском. Тогда я, конечно, не предполагал, что буквально через несколько дней жизнь моя снова круто изменится…

– Встать! Смирно! Товарищ командир полка, пограничники и младшие командиры согласно списку собраны. Начальник штаба…

– Вольно. Садитесь, товарищи.

Нас, человек двадцать, вызвали в штаб сразу после завтрака. Зачем – никто не знал. Думали: какое-нибудь особое задание.

Товарищи пограничники и младшие командиры, – начал командир полка, – по указанию начальника погранвойск нашего фронта мы отобрали группу лучших бойцов и командиров отделений. Вам предстоит теперь служить в 38-м погранполку. Он требует усиления. Жаль с вами расставаться, но приказ есть приказ. Вопросы будут?

Мы, растерявшись от услышанного, молчали.

– Ваши документы штаб сегодня подготовит. Завтра отправитесь. Счастливой вам службы.

Так пришлось мне расстаться с 18-м и продолжить службу в 38-м погранполку. Он в то время нес охрану тыла на нашем же Брянском фронте. Вскоре меня назначили помощником командира взвода, затем заместителем политрука и чуть позднее, несмотря на то что я был лишь старшим сержантом, политруком нашей погранзаставы.

Прошло лето.

В первых числах сентября в штабе полка, а размещался он тогда в городе Белеве, были назначены сборы политсостава. На второй день сборов, после занятий, ко мне подошел офицер из штаба.

– Товарищ старшин сержант, с вами хочет поговорить майор. Видите, вон там, сидит на скамейке.

– Есть подойти к майору, – ответил я.

Поправив свой командирский ремень, пилотку, с тоской осмотрев видавшие виды сапоги, я постарался насколько можно четче, как учили в школе, подойти и неуставному доложить:

– Товарищ майор, старший сержант…

– Знаю, знаю, вольно. Садитесь, пожалуйста, – как-то по-домашнему заговорил со мной майор и жестом пригласил сесть рядом.

Я успел заметить, что петлички у него не зеленые. Фуражка защитного цвета лежала на скамейке.

– Ивановский Олег Генрихович, 1922 года рождения, призыва 1940 года, комсомолец? – скорее утвердительно, нежели вопросительно произнес он, поразив меня своей осведомленностью.

– Так точно… – растерянно произнес я.

– Не удивляйтесь. Я это узнал от вашего комиссара полка. А я из штаба фронта. Расскажите мне подробнее о себе, о родителях, родственниках.

Рассказ мой не занял много времени: биография-то была короткой. Когда я умолк, майор, улыбнувшись, посмотрел мне в глаза и опять-таки как-то по-домашнему сказал:

– Так вот, товарищ Ивановский Олег Генрихович, 1922 года рождения, 1940 года призыва, член ВЛКСМ. Есть решение откомандировать вас на специальные оперативные курсы в Особый отдел фронта. Подучитесь там несколько месяцев, получите новую специальность. Слышали, конечно, о чекистах? – Он улыбнулся опять. – Так вот, у вас есть возможность чекистом стать. Надеюсь, не возражаете?

– А как же застава?..

– Вопрос с вашим командованием согласован.

…На попутной машине, закинув в кузов вещмешок – все свое немудреное имущество, я выехал из Белева в Ефремов, где в это время находился штаб Брянского фронта и все его службы. Неподалеку от города, в небольшой деревеньке Челищево, собирались все будущие курсанты, присланные, как и я, из разных частей. Выли представители всех родов войск. Не встречал я только ни одного пограничника. Но однажды утром в нашей разновойсковой компании заметил я офицера, средних лет, с красивым волевым лицом, чуть полноватого, с двумя «шпалами» на зеленых петлицах и в нашей пограничной фуражке. Очень захотелось попасться ему на глаза. Как же! Пограничное братство! Уж он обязательно должен со мной заговорить – мы же оба пограничники. Но тут же я себя урезонил: мне двадцать, ему на вид около сорока. Я – старший сержант и в пилоточке, он – подполковник, в фуражке. Тоже мне – «братство»!

Но тем не менее на следующий день он действительно окликнул меня. Я подошел.

– Откуда, товарищ старший сержант?

Я ответил.

– А до этого где служил?

Коротко рассказал про школу, про Харьков, про Коломыю, про отряд, про девятую заставу.

– Знаю, знаю этот отряд, встречал. Лихо дрались парни, просто герои. Да вот только нет уже ни начальника, ни комиссара… И Тарутин и Уткин погибли. Слыхал фамилии такие?

– Слыхал. Но видеть не видел ни разу.

– В районе Умани они с частями двух наших армий в тяжелейшую обстановку попали. Тебе, брат, повезло. Крепко повезло. А здесь ты чего? На курсы прислали?

– Да, на курсы, – ответил я. – А вы… Нас учить будете?

– Нет, брат. Я сюда на время. Фронт пока в резерве держит. Должен назначение получить. Ну давай-давай, пограничник, учись. Может, встретимся. Соломатин моя фамилия. Запомнишь?

– Запомню, товарищ подполковник.

Все, чему нас учили, было совершенно необычно, ново, сложно. Помнится, поначалу даже удивлялся, что нам, таким молодым, можно сказать, зеленый юнцам, доверяют работу большой государственной важности, доверяют государственные тайны. В конце октября, после сдачи зачетов, нам было приказано еще до официального присвоения нового звания прикрепить на петлицы по три «кубаря». Так я стал младшим лейтенантом государственной безопасности. Государственной безопасности!

– Хлопцы, вот интересно: два дня назад я, курсант с петличками старшинскими, – важничал мой сосед по койке в казарме, – шел по улице, козыряя направо и налево то лейтенанту, то майору, то политруку. А сегодня иду важно так, а всякие там сержантики, старшины да лейтенантики меня приветствуют. Здорово, а?

В первых числах ноября я встретил в штабе подполковника Соломатина.

– Здравствуй, здравствуй, пограничник! Как дела? Как курсы?

– Товарищ подполковник, курсы окончены, звание присвоено. Теперь по частям.

– А ты уже получил назначение?

– Нет еще, не получил. Слыхал только разговор – меня хотят вроде здесь, при штабе фронта, оставить…

– При штабе? – Да что тебе такому молодцу при штабе делать? Поедем ко мне в корпус!

– К вам? А куда, в какой корпус?

– Получил назначение в 7-й кавалерийский начальником особого отдела. Ну, решайся!

Кавалерия… Казаки… Кони лихие… Шашки… Бурки… Шпоры… Рейды по тылам противника… Вот это жизнь! Одно только смущало:

– Так ведь я верхом-то…

– Ну и что? Помоложе меня, научишься.

– А вы можете договориться с начальством?

– Это уж не твоя забота. Так что, согласен?

– А что?.. Согласен!

– Молодец, быстро принимаешь решения. Как фамилия? Дай-ка запишу. И не забудь – 7-й кавалерийский.

Кавалерийская дивизия

На следующее утро попутка уже мчала меня в штаб 7-го кавалерийского корпуса, располагавшийся километрах в тридцати от Ефремова.

Соломатина в особом отделе не оказалось. Его заместитель, просмотрев мои документы, коротко сказал:

– В одиннадцатую имени Морозова дивизию. Там как раз нужен оперуполномоченный.

– А как туда попасть?

– Это мы сейчас организуем. Петров!

В дверь вошел пожилой сержант, вскинул руку к черной каракулевой кубанке. Шпоры на каблуках звонко щелкнули. Кубанка. Шпоры. Черт возьми! А я в пилоточке, в кирзачах.

– Петров, комендант из одиннадцатой морозовской тут с утра был, узнай, уехал или нет? Если тут, подседлай лошадь лейтенанту. Ему в дивизию надо.

– Есть подседлать и узнать!

Лихо звякнули шпоры. Уж очень этому сержанту было приятно продемонстрировать свое кавалерийское превосходство передо мной – пехотой. Ему ведь, что пограничники, что пехота, все едино. «Подседлай лошадь лейтенанту…» Это, стало быть, мне? Так я же никогда в жизни ногу в стремени не держал!

– Простите, товарищ майор, а далеко до дивизии?

– Двадцать три километра. Почти рядом. Деревня там большая.

Через полчаса нашелся комендант.

– Здравия желаю, – приветствовал он меня. – Разрешите спросить, вы раньше верхом ездили?

– Нет, не приходилось, – сознался я. – Разве только на велосипеде.

– Ну, это вполне достаточно, – рассмеялся он. – Начнем подготовку. Стоять, милая, стоять. – Он похлопал по шее небольшую гнедую лошаденку. – Подойдите к седлу, пожалуйста, дайте руку. Надо стремена под вас подогнать. Вот как это делается, учитесь.

– Понятно. На велосипеде мы так же седла регулировали.

– Я же сказал, что вашего велоопыта достаточно. А садились на велосипед с какой ноги? С левой?

– С левой.

– Ну, совсем хорошо. На копя тоже полагается с левой, придерживаясь за гриву и за седло, за заднюю луку. Ну-ка, давайте!

Мне ничего не оставалось другого, как попробовать.

Лошадь, правда, мой первый кавалерийский инструктор под уздцы при этом держал сам.

– Да, шинелька-то ваша без разреза сзади, в седле неудобно будет. Ну ничего, до полка доберетесь, а там ребята сделают все, что надо. Поехали.

И он ловко, в мгновение ока, оказался в седле своего рослого серого коня.

Тронулись. Лошадка моя бодро зашагала за серым. Черт подери, под ноги ей не посмотришь – не видать пог, хоть бы не споткнулась. А шея тонкая такая. Сбоку-то казалась понадежнее, пошире. Слава богу, сзади, кажется, она солиднее. Потолще вроде…

Тем временем мы выехали, вернее, вышагали за околицу. Понемногу я начал осваиваться, даже рискнул выпрямиться в седле. Опасался только одного – вдруг опа на камень наткнется или в канаву угодит.

Поравнявшись с группой пехотинцев на дороге, я, честно говоря, не стерпел – выпятил грудь колесом. Дескать, вы, пехота, смотрите, как мы, казаки, ездим! Но тут, как на грех, комендант, ехавший впереди, пустил своего серого рысью. Царица, мать небесная! Проклятая моя лошаденка, несшая на своей спине такого бравого казака, как я, увидев, что серый пошел рысью, решилась последовать его примеру. Ее спина, а следовательно, и седло, в котором за минуту до этого я так гордо восседал, стала совершенно беспорядочно, с моей точки зрения, то подниматься, то опускаться. Меня трясло так, что стучали зубы, и казалось, все внутренности сейчас оборвутся.

Случайно оглянувшись, комендант не удержался от хохота и остановил своего серого. Подождал, пока я до него дотрясусь. Ему-то смешно, а мне каково?!

Поравнявшись с серым, моя лошаденка остановилась, покосила на меня карим глазом и спокойно стала помахивать хвостом. Ох, проклятущая! Казалось, вся ее лошадиная сущность только и мечтала поиздеваться надо мной.

Здесь же, на месте, я получил второй инструктаж: что надо делать, когда лошадь побежит рысью. При этом подчеркивалось не мое желание ехать так, а именно лошадиная инициатива – «когда она побежит рысью». Комендант оказался человеком гуманным и, к счастью, рысью больше «не злоупотреблял». У меня, правда, после очередной пробежки мелькнула мысль слезть к чертовой матери с этого своенравного транспорта, но я просто не знал, как это сделать. Да вроде и стыдно.

…У большой крепкой избы, около которой мы спешились, нас встретил заместитель начальника Особого отдела дивизии Антон Максимович Братенков. Он подробно рассказал мне о предстоящей работе, о дивизии, о легендарном начдиве Морозове, об истории 250-го полка, где мне предстояло служить.

В сенях стукнула дверь, и в комнату, где мы беседовали, вошел смуглый офицер средних лет с открытым, приветливым лицом. Был он в кубанке и накинутой на плечи бурке.

– Юрченко. Будем знакомы.

– Кстати, – сказал Братенков, – этот товарищ тебя сменить приехал. Можешь собираться.

Поговорив еще с полчаса, мы с Юрченко выехали в полк, располагавшийся в деревне в пяти километрах от штаба дивизии. После осиленных двадцати трех эти пять километров показались уже не столь страшными. На окраине деревни подъехали к большой хате. Навстречу вышел пожилой худощавый казак.

– Знакомьтесь, – Юрченко кивнул на казака, – мой ординарец и коновод Горбунов Николай Григорьевич. Очень рекомендую подружиться.

Николай Григорьевич внимательно посмотрел на меня. Взгляд его я оценил как заданный самому себе вопрос: «И что это за мальчишка к нам приехал?»

– Николай Григорьевич, это смена моя – новый начальник. Так уж люби его и жалуй, будь добр. А теперь сообрази нам что-нибудь перекусить…

Как только Николай Григорьевич вышел из комнаты, Юрченко повернулся ко мне и вполголоса сказал:

– Интересной судьбы человек. Чекист двадцатых годов. Участвовал в боях против Колчака, в ликвидации банд, в подавлении восстания эсеров. В партию вступил в двадцатом году. В органах ВЧК и ОГПУ прослужил семнадцать лет. Потом был уволен по состоянию здоровья, работал в областном финотделе. А когда война началась, его мобилизовали. И вот воюет солдатом.

– А сколько ж лет ему? Не молодой вроде…

– Девятисотого года рождения. Стало быть, сорок два.

– Товарищ начальник, – накрыв стол, обратился Горбунов к Юрченко, – а наш гость, то есть хозяин новый, одет как-то не так, не по-казачьи. Вам ведь сегодня к командиру полка сходить надо, представить товарища. Но не в таком же виде?

– Ладно, дядя Коля, мы первым делом перекусим, а потом что-нибудь сообразим.

«Сообразил» Юрченко таким образом, что через полчаса на мне были его мундир, брюки, на голове кубанка, на ногах хромовые сапоги.

– Это напрокат, – оглядывая меня со всех сторон, весело приговаривал он. – А завтра дядя Коля организует, и получишь уже свое довольствие. Ну как, теперь ничего?

Николай Григорьевич, критически осмотрев меня, произнес:

– Ничего. Идти можно.

Через пару дней, введя меня в курс дел, Юрченко уехал. Я остался один на один со своей новой работой. Но кроме выполнения прямых служебных обязанностей я должен был разрешить еще одну проблему: не мог же я, числясь в кавалерии, считать весь лошадиный род своим врагом ненавистным! Необходимо было в совершенстве освоить верховую езду.

Вечерами, а они в ноябре длинные, мы с Николаем Григорьевичем, которого я стал звать с его согласия просто дядей Колей, выезжали за околицу села на тренировки. По наследству от Юрченко мне достался его рослый, крепкий серый конь Разбой.

Однажды вечером, после наших «манежных» занятий, устроив Разбоя и Тумбу (Тумбой звали лошадку дяди Коли) в сарае и задав им овса – помимо всего прочего, я должен был не только уметь сидеть в седле, но и ухаживать за своей «материальной частью», – я засел за письмо домой.

Это письмо родителям, которое послал я 12 ноября 1942 года, сохранилось:

«Добрый день, мои родные старички. Ну, первым делом поздравляю моего родненького папку с днем рождения – 16 декабря. Ведь ему уже 62 годика! Старичок мой родной, крепко-крепко целую тебя. Вы, конечно, спросите обо мне. Это ясно. Ну что же, напишу, что можно. Ничего общего с той частью, где я был все время, я теперь не имею. Теперь я казак. Осваиваю лошадку, шашку и т. д. Если бы вы сейчас на меня посмотрели, то не узнали бы. Черная бурка, кубанка с красным верхом, френч, на сапогах шпоры, шашка на боку. В общем, только усов не хватает до полной формы…»

Вот переписал сейчас строчки письма, и подумалось: каким же я был тогда мальчишкой! Смешно даже. Смешно не смешно, а так началась моя служба в кавалерии, в казачьем кубано-черноморском полку 11-й имени Морозова дивизии.

Что происходило в то время на нашем Воронежском фронте? В конце 1942 года сложившаяся стратегическая обстановка способствовала переходу Красной Армии в решительное наступление прежде всего на южном крыле советско-германского фронта. Одной из частей плана наступления был разгром крупной стратегической группировки, оборонявшейся в верховьях Дона, западнее и южнее Воронежа. Это наступление вошло в историю Великой Отечественной войны под названием Острогожско-Россошанской операции. Ее цель состояла в том чтобы разгромить гитлеровские войска и захватить важную железную дорогу Воронеж – Миллерово, которая на участках Лиски – Кантемировка и Лиски – Валуйки еще находилась в руках врага.

Поддержку боевых действий танковой армии генерала Рыбалко командование возложило на наш 7-й кавалерийский корпус. Командовал корпусом генерал-майор С. В. Соколов. По железной дороге наши части доехали до станции Анна и к утру 14 января, совершив 300-километровый марш, сосредоточились в районе Кантемировки.

Верховья Дона. Минные поля, опорные пункты, связанные ходами сообщения, разветвленная сеть окопов чуть ли не на 10 километров в глубину. В 15–20 километрах от первой – вторая оборонительная линия. На этом участке у противника было около 20 дивизий. Учитывая все это, наше командование решилось на весьма смелый и не совсем обычный тактический шаг: на главных участках намечавшегося прорыва сосредоточить максимально возможные силы, и прежде всего артиллерию. Было решено поставить на прямую наводку даже тяжелые орудия. Смелость и оригинальность задуманной операции была в создании ударных группировок на участке прорыва за счет ослабления остальных участков фронта, где на километр осталось по 50 солдат, по пулемету и по орудию. А на участке прорыва на километр было более 100 стволов артиллерии! Перегруппировка войск была проведена так скрытно, что за два дня до прорыва командование противника сообщало в свою ставку (об этом узнали, конечно, позже): по данным разведки, советские войска на этом участке не собираются вести никаких активных действий. Поэтому наступление наших войск для противника оказалось действительно неожиданным.

Два часа бушевал артиллерийский ураган. После артподготовки в прорыв пошли танки, за ними пехота.

Я хорошо помню ту ночь. На льду скользят и падают кони, справа и слева по берегам Дона пожары. Горят хутора. Между пожарищами темень непроглядная. По дорогам разбросана разбитая вражеская техника, окоченевшие трупы. Ворота прорыва. В них и устремилась наша дивизия. Строжайший приказ: дальнейшее движение в тыл противника только ночью, только скрытно! А что значит скрыть в тылу противника движение кавалерийских дивизий? Ведь их в нашем корпусе не одна. Кавполк – это почти 2 тысячи лошадей, десятки саней, три артиллерийские батареи – две пушечные и одна минометная, около тысячи всадников. В дивизии три таких полка, да еще нам придали танковую бригаду. Даже если полк идет очень организованно, колонна не растягивается, и то получается цепочка километров в пять. А дивизия? Это уже около 20 километров.

Нужно было так спланировать движение, чтобы к рассвету выйти обязательно к населенному пункту и в нем найти укрытие и для людей, и для лошадей, и для техники.

«Выйти к населенному пункту…» Но ведь мы были в глубоком тылу у противника, и почти в каждом селе у него были гарнизоны, а между гарнизонами установлена связь. Пришлось гарнизоны уничтожать внезапными короткими налетами так, чтобы они и тревоги поднять не успели. Как только входили в населенный пункт и размещались по хатам, по сараям, тут же выставляли посты наблюдения. Следили за тем, чтобы по улицам не было, никакого лишнего хождения.

Днем немецкие самолеты утюжили села, открывая огонь из пулеметов. Очевидно, немецкие летчики рассчитывали на ответный огонь с нашей стороны. Но приказ был строжайший: ни в коем случае по самолетам огня не открывать. Так и не удалось противнику обнаружить нас. Мы уходили все дальше и дальше в тыл.

Приказом командира дивизии нашему полку при поддержке нескольких танков предписывалось захватить город Валуйки. Мы шли к городу, уже бывшему однажды победной вехой одного из полков нашей 11-й Морозов-ской дивизии 1-й конной армии в гражданскую войну.

Из разведотдела дивизии сообщали, что Валуйки заняты двумя полками итальянской пехотной дивизии, несколькими подразделениями немецкой пехотной дивизии, двумя строительными батальонами. Кроме того, в городе две танковые роты, артиллерийский полк и зенитный дивизион. Подступы к городу с востока прикрыты подготовленными к обороне зданиями, на окраине с юга – противотанковый ров. С северо-востока и юго-востока – сплошные проволочные заграждения. Вдоль улиц в городе – ДЗОТы…

Да, не простым был валуйский «орешек».

Остановились в одном небольшом селе. Это было, по-моему, 17 января. Случайно я узнал, что с нами вместе расположатся несколько подразделений штаба дивизии и Особый отдел. Можно встретиться с Братенковым, давно я его не видел.

– Нет, товарищ начальник, – возразил дядя Коля. – Прежде всего надо немного отдохнуть. Да и Братенков не машина. До ночи еще время есть.

Он был прав. Надо признать, хотя я и держался к тому времени в седле довольно уверенно и чувства мои к «четырехногому» транспорту уже не определялись шипением «проклятущая» и «чтоб тебя…», все же ночные переходы но 30–40 километров давались нелегко. Впрочем, похвалиться легкостью преодоления этих двух сотен километров ночных маршей вряд ли кто мог.

Проспали мы с дядей Колей часа три. Он занялся «транспортом» – моим Разбоем и своей вороной коротконогой Тумбой, а я пошел искать Братенкова.

– Товарищ лейтенант, прошу подождать! – остановил меня часовой у крыльца большой хаты.

– Что, отдыхает?

– Нет. Просил никого не пускать.

– Я подожду, а ты доложи: прибыл оперуполномоченный из 250-го кавполка.

Пожав плечами, казак вошел в сени. Не успел я даже закурить, как он вернулся.

– Майор велел зайти.

– Вот видишь, а ты: «Не пускать!»

В большой комнате, основную часть которой занимала, как и везде в российских деревнях, русская печь с лежанкой и полатями, на лавке за столом сидел Братенков. Напротив – двое мужчин. По виду – местные.

Братенков, не представляя меня, кивнул на свободный край лавки.

– Садитесь. Слушайте. Это товарищи из местного партизанского отряда.

Разговор шел, как я вскоре понял, о выполнении задания нашего командования. Связь с местными партизанами была установлена по решению командира корпуса генерала Соколова. Замысел был такой: Валуйки освободить внезапным ударом, с ходу, не дав противнику возможности подтянуть подкрепление, эвакуировать из города технику и многочисленные армейские склады. Предстояло взорвать железнодорожное полотно на участках Валуйки – У разово и Валуйки – Волоконовка. Об этом и шла речь.

– Вы должны знать, – обратился Братенков ко мне, – что в операции участвуют партизаны. Предупредите ваших командиров эскадронов. И смотрите, чтобы неприятностей не было.

Получив подробный инструктаж, я ушел к своим. До Валуек оставался один ночной переход…

Ночью наш полк занял большое село Рождествепо. До Валуек оставалось около пяти километров. От села до окраины города – чистое поле. Вдоль железнодорожной насыпи дорога. Эскадроны спешились. Подошли танки. Казаки пересели с коней на броню. Десант. Наступление началось в пять утра. Командиры эскадронов получили приказ: при занятии железнодорожной станции дать по три красных ракеты.

Через полчаса в городе послышалась пулеметная и винтовочная стрельба. Заговорили и танки. Командир нашего полка майор Шаповалов нервничал. От эскадронов никаких докладов не было. Оставалось ждать условленных красных ракет.

Наконец в хату прибежал коновод командира полка:

– Товарищ майор! Товарищ майор! Три красные ракеты на левой окраине!

– Чумовой! Какой «левой»? Восточной, северной или западной?

– А черт его батьку знает, где тут север, где восток. Солнышка-то нету. Но ракеты я сам видел.

– Ну, как думаешь, комиссар, двинем в город?

– Не имея доклада о положении эскадронов?

– А здесь мы ничего не высидим. Связи все равно не будет. И раненых что-то из города не видно. Пора.

– Да, пожалуй, двинемся.

– По коням! – и Шаповалов первым шагнул через порог.

Ординарец подвел мне Разбоя.

– Товарищ начальник, а не рано ли мы в город пода-емся?

– Приказ командира полка. Пойдем вместе со штабом.

– Уж больно группа большая. Эскадроны в маскхалатах затемно прошли, а мы-то – вон какая кавалькада.

– Ладно-ладно, дядя Коля, проскочим…

Сказал не очень уверенно. Да и откуда было взяться уверенности, если наш полк готовился принять свой первый на этой войне бой…

Половину пути прошли спокойно. С каждой сотней метров приближался город, и казалось, что все обойдется, дойдем без помех. А что, если немцы остались на окраине? Наши затемно прошли в город, завязался бой, а очищены окраины или нет, кто знает. Может, но случайно из города в Рождествено и раненых-то ни одного человека не привезли? Да и из казаков никто не пришел.

Придержав коня, я приотстал, чтобы посмотреть со стороны. Уж больно заметная кавалькада! Ее бы рассредоточить, растянуть. А то идем, как на показательных учениях.

Я дал шпоры Разбою, догнал голову колонны, поравнялся с Шаповаловым и вполголоса высказал ему свои опасения. Он искоса посмотрел на меня, дав понять: молод ты, брат, меня учить, да и зелен. Жестко сказал:

– Ничего, проскочим.

Я вернулся на свое место в третьей шеренге. Шли по-уставному – тройками. До первых домов на окраине оставалось метров триста – четыреста. У железнодорожной насыпи валялись сброшенные под откос обгоревшие вагоны, помятые цистерны. Слева возвышалась серая громадина элеватора. Неожиданно с элеватора застрочил крупнокалиберный пулемет. Пули со свистом пронеслись у нас над головами. Пригнувшись в седлах, мы резко рванули влево, под насыпь.

– Слезай! – раздалась команда начальника штаба. – Спокойно! Без паники! Коноводам взять коней и галопом в деревню! Батареи! Справа от дороги – в поле! С передков – и к бою! Лошадей убрать, пушки – на руках. Огонь по элеватору! Диментман! Слышали команду?

Лев Диментман, почти мой ровесник, командир батареи, придерживая одной рукой полевую сумку, другой – кобуру с пистолетом, побежал к пушкам.

Я подвел коня к дяде Коле:

– Бери Разбоя и галопом в Рождествепо. Понял?

– Товарищ начальник, а как же вы?

Делай, что говорю! – крикнул я. – Город рядом, и пешком дойдем.

Батарея Диментмана снялась с передков, лошадей галопом повели тесной группкой обратно в Рождествено, а расчеты засуетились у пушек. Через минуту несколько снарядов полетели в элеватор, но вреда никакого не нанесли. Как стоял, так и стоит. Еще несколько пушечных выстрелов. Стало тихо. Пулемет на элеваторе замолчал. Наша группа, выжидая, притаилась под прикрытием насыпи. Прошло минут десять. Тихо. Только собрались двигаться дальше, решив, что пулеметчики на элеваторе или убиты или сбежали, как у крайних домов появились два танка. Чьи? Танки были белыми, выкрашенными под снег. Наши тоже такие. И по типу не сразу опознаешь. Ко всему прочему, темно. Танки пока не двигались и не стреляли.