Текст книги "Наперекор земному притяженью"

Автор книги: Олег Ивановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Но вот на одном башня медленно повернулась, раздался раскатистый выстрел, и одна из пушек диментмановской батареи скрылась в дыме разрыва. И снова выстрел, третий, четвертый! Минуты не прошло, как все четыре пушки были разбиты у нас на глазах.

– Пэтээры! К бою! – хрипло гаркнул кто-то рядом. – Ложись за вагоны и по танкам!

Две пары казаков с длинными неуклюжими ружьями побежали к исковерканной цистерне. Почти тут Hie в эту цистерну влепился бронебойный снаряд и, пробив ее насквозь, с ревом пронесся дальше. Я оглянулся. Рядом никого не было. По полю, к разбитым пушкам, галопом неслась пара лошадей с большими, приспособленными под станковый пулемет санями. Было видно, как двое каза-

коп, соскочив с саней, бегали от одного орудия к другому, забирая раневых. Уложили их на сани, тут же тронулись. Кони пошли крупной рысью в нашу сторону.

Я успел увидеть сидящего на самом краю Леву Димептмана, в грязном разодранном полушубке. Поравнявшись со мной, хриплым голосом он проорал:

– Лейтенант! Прыгай к нам! Танки в атаку пойдут – отрежут, пропадешь!

С танков застрочили пулеметы. Пули вспороли снег рядом с санями. Державший вожжи пожилой казак попытался придержать коней. Я, мало соображая, правильно ли поступаю, прыгнул на сани. Диментман притянул меня к себе.

– Вот, ядрена корень, к чему приводят необдуманные решения! Разве можно было так открыто!

Удар…

Опрокинулось куда-то небо.

Стало темно и тихо.

Вот и отвоевался…

Но почему так мерзнут лохмотья кожи на животе? Разорвало пополам? Как не хочется умирать… И тихо как, тихо. Почему же нет боли? Буду считать. Раз… два… три… А небо-то есть. Вот оно, серое-серое. Почему же так мерзнут лохмотья кожи? Двадцать один… двадцать два… Нет, не умираю… Надо посмотреть, где ноги, далеко ли?

Я приподнял голову. Рядом, на боку, лежал Диментман. На виске – небольшая дырочка. Из нее толчками выплескивалась кровь. Снег у его головы стал ноздреватым от теплой крови. Убит Лев. Вот он, рядом. А ведь только что он, прижав меня к себе, прохрипел свои последние в жизни слова. Не закончил мысли, не успел. И он убит, и я убит. Зачем? Кому это было нужно?

Какие-то ничтожные, глупые мысли лезут в голову. Неужели у всех, кто умирает, такие мысли глупые? Почему же я не умираю? Повернул голову в другую сторону: поле, снег, дорога со следами саней, копыт, навоз кое-где. Понял – лежу на спине посередине дороги. А как же танки? Танки где? Ведь я на дороге. Пойдут танки – раздавят! Ползти, ползти надо к вагонам, туда, к насыпи. Там не заметят. Попробовал повернуться со спины на живот. Получилось. Ноги как плети. Но слава богу, не оторваны, со мной вместе повернулись. Ползти, ползти надо. Ниже локтей рук не чувствую, словно нет их. Опираясь локтями, пополз к насыпи. Боли никакой. Что же случилось? Контузия? А что это такое? Что должен чувствовать контуженный? Да откуда я знаю! Ползти надо, ползти!..

И я полз, кое-как перетягивая себя локтями. Стало жарко, очень жарко. Набил рот снегом, упал вниз лицом. Где-то рядом застрочил пулемет. По звуку – немецкий. Пули просвистели выше. Раз слышал, значит, не мои: своей пули не услышишь. Та, что услышал, дальше полетела – не твоя она. Приподнял голову – нет, окраины не видно, какой-то сугроб загораживает. Это хорошо. Раз я не вижу танков, значит, и они меня не видят.

Отдышавшись, пополз дальше. Через какое-то время заметил лошадь с санками, несущуюся галопом из Рождествена по дороге. В санях стоял солдат, держа одной рукой вожжи, другой нахлестывая лошадь кнутом. «Лихач!» – успел подумать я. И в ту же секунду сани взрывом подкинуло в воздух. Эх, погиб солдат! И чего он летел в город, чумовой? Но вдруг из-за перевернувшихся саней показалась фигура. Солдат, пригибаясь, побежал к железной дороге и внезапно скрылся. Засвистевшие ему вдогонку пули опоздали.

«Куда ж он делся?» – удивился я. Все происходило метрах в ста от меня. Собрав силенки, пополз дальше. Ах, вот оно что! Под железнодорожной насыпью был тоннель. Я заметил и несколько наших казаков. Санинструктор перевязывал одному из них голову. Лицо его все было залито кровью. И вдруг окровавленное лицо, повернувшись ко мне, дернулось из рук санитара.

– Товарищ начальник! Господи, живой!

Да ведь это же Николай! Мой дядя Коля!

– Коля, родной, что с тобой? Сильно?

– Живы, живы! Слава богу-то. А мне сказали, убит. Я сани нашел у хозяев, запряг какую-то лошаденку и по «скакал искать.

– Так это тебя сейчас накрыло?

– Меня. Лошадь жаль. Погибла. А с вами-то что?

– Не знаю. Контузило, наверное. Сейчас медицина посмотрит.

Как определил санинструктор, это была не контузия. И не осколок. Пуля. Она попала слева в шею, прошла ее насквозь и вышла на правом плече. Вышла на правом плече… Будто молнией меня ударило: Лев! Диментман! Ведь он головой прижался ко мне вплотную. Он был чуть ниже меня. Я его закрывал собой почти полностью. Значит… Значит, его – моей же пулей?..

До Рождествена – под прикрытием железнодорожной насыпи – дядя Коля тащил меня на плечах. В школе, где разместился дивизионный медсанэскадрон, врач бегло осмотрел меня и, не трогая повязки, сделанной там, в тоннеле, приказал:

– Положите в дальний класс.

От пережитого и усталости я то ли терял сознание, то ли просто засыпал. Но, судя по тому, что за окнами все еще было светло, эти периоды беспамятства были недолгими. Открыл глаза. Рядом, наклонившись ко мне, стояла девушка. Белый халат, кубанка на голове. На лице испуг и сострадание, как мне показалось.

– Ну что, миленький, тяжело? – участливо спросила она.

– Да, ничего, вроде жив. А закурить у тебя нет?

– Найду сейчас. А врач не заругает?

– Я потихонечку…

Она вышла, вскоре вернулась, держа во рту сигарету.

– Вот, раненый один дал. Трофейная.

Она затянулась несколько раз и закашлялась.

– На, противная какая-то, – и вставила сигарету мне в зубы. Затянулся несколько раз. Действительно, противная, кислая какая-то.

– Возьми. Спасибо. Как зовут-то тебя?

– Люда…

Она ушла. Рядом лежали еще двое, укрытые шинелями с головой. «Спят, наверное», – подумал я и опять провалился в теплое небытие. А когда открыл глаза, моих соседей уже не было. Ни врачи, ни сестры ко мне не заглядывали. Как узнал я позже, интереса я для них в тот момент не представлял: с таким ранением, как у меня, можно прожить час-два от силы…

Медицина тоже может ошибаться. Я не умер.

Раненых стали подвозить больше. Путь от Валуек был свободен, к шестнадцати часам город был полностью освобожден.

В ночь с 19 на 20 января три грузовика с ранеными в кузовах двинулись по заснеженной дороге на Россошь. Морозец был приличный. Неподвижные и полуподвижные, мы лежали рядком на соломе, покрытой плащ-палатками. Оружия у пас никакого не было, а по дороге от Россоши отступали немцы и итальянцы. Охраны с нами – никакой. С шоферами в кабины посадили по одному раненому, способному еще сидеть, вот и все. А проехать предстояло больше сотни километров. Разговаривать – не разговаривали. Помню только, что несколько раз останавливались в поле. Шофер, заглушив мотор и выключив фары, выходил. А когда минут через пятнадцать – двадцать возвращался, говорил соседу в кабине:

– Ну вот, слава богу, в селе немцев нет. Спросил хозяйку, говорит были, но с час как ушли. Хорошо, не по нашей дороге.

Потом обращался к нам:

– Ну как, братки, не померзли? Сейчас в деревню приедем, обогреем вас. Только давайте так: лежачих нам на себе всех не перетаскать. Уж кто может потерпеть – потерпите. А кому невмоготу или по нужде надо – скажи…

Так, с остановками, с шоферской разведкой, мы добрались до Россоши. Город еще не остыл от недавнего боя. Горели здания. В госпитале, у которого остановились наши грузовички, было полно раненых. Среди них – немцы и их союзники. Отступающие бросили их и медперсонал, не успев или не захотев эвакуировать. Ничего себе соседство! Но за сутки, которые мне довелось пробыть в этом госпитале, никаких эксцессов не произошло. Если не считать того, что многие наши раненые категорически отказывались от помощи итальянских врачей.

Ночью нас, лежачих, тяжелых, погрузили в санитарный поезд. Через сутки с небольшим – госпиталь в Кочетовке, что под Мичуринском. Поскольку за эти дни я не умер, то наконец стал представлять для медиков большой интерес.

Хоть и говаривал Суворов: «Пуля – дура, штык – молодец!», но та пуля, которая судьбой была мне предназначена, по отношению ко мне была не дурой. Действительно, надо же было ей ухитриться, пройдя через шею, навылет, не задеть сосуды и позвоночник. А в шее, скажем прямо, тесновато всему этому. А паралич ног и рук, как мне объяснили врачи, случился оттого, что пуля коснулась-таки позвонка, да и внутреннее кровоизлияние какие-то там нервные корешки прижало. Но, к счастью, подвижность и рук и ног стала довольно быстро восстанавливаться. Через неделю я уже потихоньку ходил, а через две уже мог самостоятельно поднести ко рту ложку с кашей…

О. Ивановский, 1941 г.

Г. Юрченко и Е. Аронов, 1943 г.

Минометный расчет на боевой позиции, 1944 г.

Фотография О. Ивановского, пробитая осколками мины 20 апреля 1945 г.

Фото находилось в кармане гимнастерки А. Филатова, погибшего в этом бою от многочисленных ран.

В. Симбуховский, командир 29-го гвардейского кавполка, 1944 г.

Кавалерист-разведчик А. Филатов, 1945 г.

Ветераны полка в г. Дубно возле склепа, где находился командный пункт.

Ветераны 29-го гвардейского кавполка.

Слева направо: О. Ивановский, И. Насонов, П. Маклаков, М. Коротков.

Слева направо: О. Ивановский, Е. Аронов, С. Ростоцкий, А. Карастоянов.

О. Ивановский и Н. Савгир возле здания бойни, в которой симбуховцы держали оборону в феврале 1944 г.

«…От Советского информбюро… наши войска освободили город Харьков… В боях отличились… конники генерала Соколова…»

Сообщение по радио подействовало на меня сильнее, чем назначенные физиотерапевтические процедуры. Вот где паши! И дивизия, и полк! Решение созрело тут же: вырваться из госпиталя как можно скорее. Пока «адрес» дивизии есть. А то уйдут опять в рейд по тылам – поди их найди.

Первый разговор с палатным врачом ничего не дал: «Рано-рано! Вечно вы, молодежь, спешите. Успеете еще свинца нахвататься».

Поделился я своими заветными мыслями с дежурившей медсестрой, симпатичной круглолицей сибирячкой Шурочкой Рябых.

– И нечего спешить, нечего. Прав врач. Вон рука правая еще не работает, левшой скоро станете.

– Да пойми, Шурочка! Надо. Очень надо. Ведь ты знаешь, это не каприз и не бахвальство. Уйдут наши опять в прорыв, по тылам – как их найдешь, как к ним проберешься?

– Ну меня-то что уговаривать…

– А что, если вот просто взять и уехать?

– Как это – уехать? А документы, а обмундирование? В пижаме, что ли, собрались на фронт бежать?

– Так что же делать, Шурочка, а?

– Знаешь что, лейтенант, поговори по душам с нашим политруком.

Утром я нашел политрука Рувимскую. Она не стала отговаривать, поняла мое состояние. Больше того, выступила моим ходатаем перед главврачом. Мне удалось получить согласие на проезд через Москву с задержкой в столице на двое суток. Чуть ли не два с половиной года я не был дома, двадцать месяцев из которых – военные. Что и говорить, несмотря на ранение, я был счастлив.

Через сутки я уже шел по знакомой тропинке от станции Тайнинка к своему дому.

– Сыночек… – только и смогли произнести вместе отец и мать. И расспросы, расспросы, расспросы.

– А твое письмо из госпиталя мы получили, – вдруг сказала мама, – Но почему почерк чужой? Вот мы и думали бог знает что.

Пришлось признаться, что еще правая рука не очень работоспособна, левой писать не научился, вот и попросил товарища по палате написать под диктовку.

В комендатуре, оформив документы, я узнал, что на улице Горького в магазине «Табак» по справке о ранении можно получить три пачки папирос. Папиросы! Я и ку-рить-то их не пробовал. На фронте махорка да табачок-самосад.

Попадались нам в деревнях деды-умельцы, такой табак делали – ни с каким фабричным не сравнишь. Из чего его делали, мудрено догадаться. Только затянешься, горло так перехватит, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.

А тут папиросы. Настоящие. Фабричные. У меня по сей день цела справка из госпиталя о ранении со штампом: «Главтабак. Магазин №… Москва, ул. Горького… тел. К-1-17-47», а поверх синим карандашом: «23/П 43». Штамп этот ставили, наверное, для того, чтобы второй раз за папиросами не приходили.

23 февраля я уехал из Москвы догонять свою дивизию. В дневничке сохранилась запись: «23.2.43.– 10.3.43. Москва – Мичуринск – Графская – Воронеж – Лиски – Валуйки – Купянск – Харьков – Мерефа – Новая Мерефа – Островерховка (попал в полк) – Харьков – Дергачи».

В Островерховке улицы были сверх всякой меры забиты повозками, машинами, полевыми кухнями, пушками, забиты так, как бывало при больших наступлениях или отступлениях. И, на удивление, все это скопище не привлекло еще «мессеры» или «юнкерсы». Ох, как любили они такие скопища! Так вот, на одной из улиц из кузова попутной полуторки я увидел обоз. Каким-то особым чутьем угадал, что обоз кавалерийский. Подбежал, спросил. Это шла колонна одного из полков нашей дивизии!

– А 250-й не знаете, где идет?

– Эх, лейтенант. Давно в полку не был? Откуда?

– Из госпиталя.

– А… Ну понятно. Нет больше 250-го.

– Как нет? – У меня оборвалось сердце.

– Да ты чего? Жив твой полк. Только теперь он не 250-й, а 29-й гвардейский. А мы вот – 31-й!

– А дивизия, корпус?

– Ну, много знать хочешь. Об этом начальство спроси, – посуровел мой собеседник. – Но-о, родные, шевелись! – и хлопнул вожжами по мокрым крупам пары гнедых.

– Так где же 29-й? – крикнул я.

– Не горячись, – осадил меня возница. – Перед нами идет. Как остановимся, беги вперед, догонишь. А пока садись, подвезу.

Через час с небольшим я догнал свой полк. Родные, знакомые лица… А где же мой друг Ефим Аронов, наш дорогой полковой фельдшер?

– Олег! – кто-то крепко обнял меня сзади за плечи.

– Ефим! Да полегче ты, я ж из госпиталя сбежал. Расскажи лучше, как там вы после Валуек…

Аронов затащил меня в ближайшую хату. Закурили. Все еще не верилось, что встретились.

– В Валуйках мы пробыли два или три дня, – начал рассказ Аронов, – точно не помню. Потом перебрались в село рядом, называется, кажется, Насоново. Там мне приказали развернуть санчасть. К Валуйкам отступали итальянские дивизии экспедиционного корпуса. Я тебе доложу – картинка была: тысячи солдат и офицеров идут сдаваться в плен. А куда их девать? На улице-то не оставишь – январь. Решили размещать по сохранившимся домам. Мне было приказано организовать медицинскую помощь. Как-то вышел я из санчасти, смотрю, движется громадная толпа – войско не войско, сразу и не поймешь. Кто в чем тащится, к нашим морозам этот люд непривычный. Одно слово – итальянцы. Впереди этой кавалькады на легких саночках, в которые запряжен красивый белый мул, едет, по всей вероятности, какой-то большой чин. Я оглянулся, смотрю – из соседней хаты выходит наш командир взвода связи Боря Поляков. Я кивнул ему. «Пошли!» Подбежали к санкам и кричим: «Хенде хох!» Сидевший поднял руки. Вижу – лицо у него все обморожено. Спрашиваю: «Ваше звание?» Отвечает: «Генерал». На вид ему было лет пятьдесят, волосы седые из-под шапки выбились. Велел ему слезть и идти за нами в хату. Вошел он, сел на лавку у стены и как-то сразу обмяк. Спрашиваю: «Кто вы, генерал?» Отвечает: «Я командир альпийской дивизии». И стал отстегивать саблю от портупеи. Пистолета при нем не было, только бинокль на груди болтался. «Господа, у меня к вам одна просьба: окажите помощь моим несчастным солдатам, они все обморожены и голодны…» – тихо проговорил он. И ты знаешь, тут я разозлился: «А какого же вы рожна пришли в Россию, в эти промороженные леса и степи из вашей солнечной Италии? Кто вас звал сюда?»

– Слушай, Ефим, я одного не понимаю: вы-то, медики, при чем? Вы что, разведка или контрразведка? Зачем вы этого генерала к себе затащили?

– Да просто захотелось поговорить с ним. Ведь генерал, командир дивизии. Такого вражеского начальника впервые видели. Отвели его потом в штаб полка. Мне после говорили офицеры, что этот «наш» генерал был не единственным среди пленных. Их всех на самолете отправили в Москву. А мы через день тронулись дальше. Опять ночами шли, с боями. Линии фронта никакой. Все время в тылу у немцев. Не поймешь, где наши, а где противник. Знаешь, что недавно получилось?

Наш хозвзвод – саней шесть – поотстал ночью и оторвался от полка. Ехали-ехали и свернули на какую-то дорогу. На передних санях ездовым такой представительный, пожилой казак Жирнов, оренбуржец. Задремал, видно, дядька, да и не заметил, как оторвались. А остальные-то за ним держат. А когда Жирнов заметил, что отстали, пустил коней рысью да еще скрутил свою любимую самокруточку. Стал кресалом огонек высекать, а фитилек отсырел, ничего не выходит. А сзади все некурящие, это он точно знал. Стеганул тогда Жирнов своих серых, и пошли они крупной рысью. Глядь – впереди замаячили сани, тоже парой запряженные. Догнал их и обращается к вознице: «Слышь, браток, дай огоньку-то, курить хочу, аж ухи пухнут!» А тот повернул да как завопит по-немецки: «Казакен! Русиш!» Хлестанул своих короткохвостых и галопом вперед, а наш Жирнов опешил и стремглав назад, вопит в голос: «Немцы-ы-ы!» Остановил свою шестисанную кавалькаду, развернулись и назад – искать дорогу, с которой по ошибке свернули. И, представь, обошлось все без единого выстрела. Вот как бывает!

– Ну и нашли дорогу?

– Нашли. Жирнов, понятно, помалкивает. Мне эту историю другие рассказали. Ты уж не казни его, сам понимает, что маху дал.

– Ну а дальше что?

– Ты хочешь, чтоб я тебе как в боевом донесении по каждому дню доклад сделал, да? Так я не начальник штаба. Ты у него можешь все узнать. А мы, что? Воевали вроде неплохо. Народу только погибло много. Вот расскажу тебе еще о Мерефе.

– Мерефа? Так вы и там дрались? А я через нее проехал, когда вас догонял, и через Новую Мерефу. Да, собственно, это и не местечки, уже уничтожено все…

– Сколько там наших полегло. Я с санчастью в самой Мерефе не был: мы расположились на небольшом хуторке. А штаб был ближе к железнодорожному переезду. Между нашим хутором и штабом овраг был, довольно глубокий. Дорога огибала этот овраг, по ней до штаба с полкилометра было.

У меня собралось около сорока раненых, а куда их отравлять – не знаю. Послал одного санитара в штаб – он не вернулся. Связи никакой, кто будет в такой обстановке кабель тянуть? Двое саней от какого-то эскадрона отбились и к нам пристали, да и еще кухня полевая. Вот хозяйство, представляешь? Работаем, перевязываем раненых, вдруг в хату вбегает наш санитар Окунев и кричит: «Товарищ старший лейтенант, немцы!» Выскочил я из хаты, смотрю, к нашему хутору движется большая толпа, все в маскхалатах, с автоматами. Мы скорее всех раненых на сани, даже на кухню посажали. Ходячих своих ходом отправили и скорее – к штабу, к переезду. У нас-то охраны никакой. Оглянулся, смотрю – один остался. Ну, думаю, надо спасаться. К дороге уже подошли немцы. Побежал к оврагу, скатился вниз. А снегу на дне – мать честная!

Как я перебрался? Помню только – немцы по мне стали стрелять. Кое-как вылез, оглядел себя: сумка санитарная пробита, полушубок – тоже в двух местах, валенок продырявлен. Надо же – так повезло!

Смотрю – мчатся сани с нашими связистами. А у меня даже нет сил крикнуть. Хорошо, они заметили меня, втащили на сани и галопом к штабу. А там наши уже круговую оборону заняли. Все, кто только мог оружие в руках держать. И мои раненые тут же. К счастью, тогда драться не пришлось, немцы дальше не пошли. А раненых в тот же день удалось отправить в медсанэскадрон. Да, ты помнишь командира взвода Николая Дупака?

– Помню, симпатичный такой паренек…

– Так вот, его тогда тяжело ранило, ногу перебило. Я его перевязал и говорю: «Давай мы тебя отправим в медсанэскадрон». А он: «Не поеду, и все!» Я ему: «Пойми, командир полка приказал всех раненых туда!» – «Не поеду! Сяду в сани и буду взводом командовать. Ординарец со мной будет, поможет». Так и остался. А к вечеру кто-то мне сказал, что своими глазами видел, как в эти самые санки с Дупаком мина попала…

– Слушай, Ефим, я проходил сейчас по улице, а там какой-то пацан в нашей форме. Кто это?

– А, это Роберт Поздняков. Его после Валуек в одном селе наши казаки из второго эскадрона подобрали. Бездомный хлопчик. Родителей его немцы в сорок первом расстреляли. Ему лет одиннадцать. Голодный был, оборванный. Накормили его первым делом, выкупали, подстригли, потом перешили брючишки да гимнастерку, сапоги сшили, кубаночку нашли – и стал Роберт настоящим сыном полка. Командир эскадрона Зенский приказал своему старшине держать его в обозе и беречь пуще глаза своего. Хороший хлопец. Вот только уезжать в тыл никак не хочет.

От нахлынувших чувств – вот он наконец, родной полк! – спалось в ту ночь плохо. Рано утром я вышел из хаты, где ночевал. Городок Дергачи, где сосредоточились наши эскадроны, располагался в лощине и окружен был довольно высокими холмами. Меня бросило в жар: на холмах – громадная колонна черных автомобилей. Немцы! Машины стояли. И в этой их неподвижности было что-то зловещее. Уж лучше бы бой! Очевидно, немецкое командование еще не успело оценить обстановку и не располагало данными о наших частях в Дергачах. Действительно, через каких-нибудь полчаса над нами закружила «рама» – немецкий самолет-разведчик. А вслед за ним, не заставив себя долго ждать, и «лаптежники» – «Юнкерсы-87». Что паши карабины и автоматы против этих пикировщиков? «Юнкерсы» просто издевались над нами, гоняясь по лощине чуть ли не за каждым всадником.

Никогда не забуду: стремительно падающий в пике самолет, вспыхивающие точки изрыгающих огонь пулемётов, а через мгновение рядом – фонтанчики взвихренного, вспоротого снега. И над всем этим – жуткий рев выходящего из пике самолета.

Остатки наших эскадронов, смешавшись, предприняли попытку вырваться из-под огня по лесистой лощине, идущей к Донцу…

15 марта наши части вынуждены были оставить Харьков.

Полк был сильно потрепан. В эскадронах и людей, и лошадей, или, как принято было говорить, «людского и конского состава», и пятой части не осталось. Да и усталость после напряженных боев в прошедшие три месяца давала себя знать.

В середине апреля полк получил приказ сосредоточиться в районе Дрязги Липецкой области, между Воронежем и Мичуринском, километрах в двадцати от небольшого городка под названием Грязи.

Расквартировались на опушке леса. Казаки – в палатках. Неподалеку от опушки, в лесу, нашли мы довольно большой, разделенный на две половины дом. Жили там лесник-старик, его жена и дочь. Трех сыновей старики проводили на фронт. На двух уже похоронки получили. Мы с Ефимом Ароновым подошли к хозяину, спросили, можно ли у него поселиться.

– Отчего же нет? Поживите. И нам со старухой веселен будет. Только дочку с собой не сманите. А то я вас, казаков, знаю. У вас это ловко получается.

Там и устроились. В одной половине Ефим со своей санчастью, в другой я с дядей Колей…