Текст книги "Наперекор земному притяженью"

Автор книги: Олег Ивановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

…Шел октябрь 1957 года. Мир повторял на все лады слово «спутник», а мы на космодроме уже готовили к пуску второй – ПС-2. Последние проверки систем и агрегатов ракеты-носителя. Пять ее частей – четыре боковых блока и один длинный, центральный – покоились на подковообразных ложементах-тележках. Толстые, черные жгуты – электрические кабели – большим количеством проводов соединяли ракетное нутро с контрольными пультами. Эти серые массивные ящики-комоды стояли в специальных пультовых комнатах.

– Товарищи, ребята! Бросайте-ка все, «стоп» испытаниям! Сейчас над нами ПС будет пролетать! Пошли во двор! – Чей-то громкий возглас сразу нарушил деловую обстановку в зале.

– Верно? Не врешь?

– Точно говорю. Пошли смотреть. Не видели ведь ни разу…

Вышли во двор корпуса. Солнце уже село. Небо на западе было чистое. Человек десять – пятнадцать, все, кто действительно смог отозваться на призыв «Бросайте все!», стояли у выхода из корпуса.

– А может, и не полетит, а? – пессимистично произнес кто-то.

– Как это – не полетит?.. Ты что? Думаешь, что говоришь? Летает ведь, уж скоро месяц как летает…

– Летать-то летает, – ответил тот же голос, – но увидим ли?

– Увидим, братцы, или не увидим, не в том суть. Важно, что он летает…

– Вон, вон он! Смотрите, летит, летит!

Разговоры сразу оборвались. По небу двигалась светлая звездочка. Это было необычно. Это было просто неестественно!

Всего месяц назад то, что завораживающе притягивало к себе взгляды тысяч людей, лежало за стенами вот этого монтажного корпуса…

Подготовка второго спутника продолжалась. Он состоял из трех частей: прибора для исследования коротковолнового излучения Солнца, радиотехнической аппаратуры, такой же, как и на первом спутнике, и ГКЖ – гермокабины для животного. Это последнее и было, пожалуй, наиболее интересным. Для первого полета в космическое пространство по орбите вокруг Земли были подготовлены три собачки. Две из них претендовали на космическое путешествие в первую очередь: Лайка и Альбина, дважды поднимавшаяся на ракетах на сотни километров в небо.

Большинство склонялось к тому, что лететь Лайке. Знали, прекрасно знали, что животное погибнет, что спасти его, вернуть на Землю, так, как возвращали при ракетных пусках, нельзя.

Государственная комиссия утвердила для полета Лайку. Альбина осталась запасной. Третья – маленькая, темненькая собачонка Муха – предназначалась для дополнительных проверок всего оборудования герметической кабины здесь, в наземных условиях. ГКЖ имела в себе все необходимое для того, чтобы животное, уже обживавшее его весьма долгое время, чувствовало себя совершенно естественно. Только в таком случае отклонения от нормального поведения и состояния могли быть отнесены к влиянию собственно космического полета.

Посоветовавшись, техническое руководство решило проверить еще раз надежность всего оборудования гермокабины здесь, на космодроме. Муху соответствующим образом экипировали, подготовили и посадили в хорошо ей знакомый домик – ГКЖ. В этом «заключении» ей надлежало провести несколько дней.

Кабинку отвезли подальше от любопытных глаз. Самописцами регистрировались все параметры, которые должны были регистрироваться в настоящем полете. Все шло нормально. На третьи сутки эксперимент решили прекратить. Естественно, желающих присутствовать при «освобождении» Мухи оказалось более чем достаточно. Были введены ограничения. Пришли Константин Давыдович Бушуев, Михаил Степанович Хомяков, Евгений Федорович Рязапов да еще двое или трое наших товарищей.

На всех – белые накрахмаленные халаты. Здесь же были и руководители всех медико-биологических экспериментов – Владимир Иванович Яздовский, Олег Георгиевич Газенко. Около кабины суетился Александр Дмитриевич Серяпин – самый непосредственный опекун собачонок, так сказать, «ведущий конструктор четвероногих систем».

Интересно, как там Муха? Ее мордочку хорошо было видно через стекло иллюминатора. Но глаза! Какие печальные глаза, полные слез! Открыли кабину. Муху подхватили медики и утащили в свою лабораторию, предоставив нам осмотреть кабину. Пища была не тронута. Наши товарищи многозначительно переглянулись. Владимир Иванович Яздовский, оставшийся с нами, тоже развел руками.

– Владимир Иванович! Как же это понять? – последовал вопрос Бушуева. – А если в полете, простите за ненаучный термин, собака подохнет от голода, а это будет отнесено за счет ненормальной работы каких-либо приборов или воздействия факторов космического полета?

Один весьма почтенный биолог, занимавшийся проблемами космического питания, тут же не без апломба заявил, что «пища содержит в необходимом количестве и в нужном процентном соотношении и белки, и жиры, и углеводы». Но на вопрос: «Есть ли у этой пищи хотя бы какой-нибудь вкус, отвечает ли она требованиям, ну хотя бы таким, какие могут быть предъявлены невзыскательной собачьей натурой?» – ответа не последовало.

Мы были людьми, не искушенными в вопросах космической гастрономии, и поэтому могли позволить себе высказать любые антинаучные предположения, вроде: «А не положить ли в эту пищу, хотя бы для запаха, хорошей, аппетитно пахнущей колбаски, а?» Медики удивленно переглянулись. Помолчали. Но через минуту изрекли: «Попробовать стоит!»

К счастью, Лайка о всех сложностях проблемы космического питания не была информирована и относительно спокойно продолжала готовиться к своей почетной миссии.

Утром 31 октября ее подготовка была закончена, и Лайка заняла свое место в кабине. Рядом, за стеной, в вале монтажного корпуса, заканчивались проверки систем ракеты и тех приборов, которым надлежало соседствовать с Лайкиной кабиной. День пролетел незаметно. Около часа ночи мы получили команду выдать кабину с Лайкой на установку в головную часть ракеты.

Последние проверки – и ракета была готова отправиться к стартовому устройству. Переезд туда Лайка перенесла прекрасно, жалоб никаких не поступило. Но вот ее опекунов, оказывается, волновал один вопрос. За то время, пока Лайка находилась в закрытой, загерметизированной кабине при работе регенерационной системы, поглощающей углекислый газ, влагу и выделяющей кислород, в кабине могло подняться давление. А лучше, чтобы к моменту старта оно было бы нормальным, как в лаборатории. Что же делать? Нужно было как-то попытаться хотя бы ненадолго открыть какое-нибудь отверстие в кабине. Тогда избыток давления будет снят. Мы знали, что в кабине есть небольшое отверстие, наглухо закрытое специальной пробкой. И после проверок герметичности его открывать категорически запрещалось. А что, если открыть? Вопрос принципиальный. Им занялось руководство.

Не знаю, кто больше способствовал решению этой проблемы – или доказавший абсолютную необходимость открытия Яздовский, или «дрогнувший» Сергей Павлович, но решение было таким: поручается монтажнику Юрию Силаеву под моим контролем пробку вывернуть, а потом, когда это будет нужно, завернуть. И вот тут-то на меня навалился Александр Дмитриевич Серяпин.

– Ну послушай, я очень тебя прошу, – наседал он. – Давай дадим Лайке попить!

– Александр Дмитриевич, побойся бога! Ты же знаешь, сколько хлопот было, пока разрешили пробку открыть, а теперь еще – попить!

Но, откровенно говоря, и мне очень хотелось приложить свою руку к тому, чтобы немного скрасить Лайке не очень комфортный космический быт. Ведь третьи сутки она сидела в своей кабине без настоящей воды. Хотя медики и говорили, что вода в нужном количестве содержится в той пище, которой Лайка была снабжена, но ведь настоящую воду ничто не заменит.

Сердце мое дрогнуло. Александр Дмитриевич быстро разыскал большой шприц, наполнил его водой, надел вместо иглы тонкую резиновую трубочку, и мы с ним поднялись к Лайкиной кабине. Юра Силаев отвернул пробку. Как только мы наклонились над кабиной и Лайка увидела через иллюминатор доброе лицо своего «шефа», опа не замедлила проявить все признаки собачьей радости. Просунуть в открытое отверстие трубочку, нажать на шток шприца и палить воду в пустую чашечку автоматической кормушки было делом минутным. Лайка быстро вылакала всю воду, вылизав дно чашечки, и, как показалось, благодарно кивнула нам мокрым носом.

По телефону я доложил вниз заместителю Сергея Павловича, что отверстие в кабине открыто достаточное время и представитель медицины считает, что его можно закрыть. О том, что программа была несколько перевыполнена за счет «особой операции», я решил не докладывать. Это осталось нашей с Александром Дмитриевичем тайной.

Минут через пять после доклада по телефону нам было передано указание: «Пробку поставить на место, об исполнении доложить». Юрий Силаев поправил складки комбинезона, вытер руки и посмотрел на меня: мол, что же здесь особенного? И стоило ли такому большому руководству заниматься эдакой мелочью?

– Ладно, ладно, давай работай!

– Есть работать! – засмеялся Силаев и в течение минуты тщательно завернул и закрепил пробку…

Тридцатиминутная готовность. На наблюдательном пункте, что в нескольких километрах от старта, наши испытатели, медики, ученые-физики. Почти у всех в руках бинокли. Ярко-белая свеча-ракета на фоне безоблачного, голубого ноябрьского неба – надолго эта картина врезалась в мою память. Из репродуктора громкой связи доносится спокойный голос:

– Готовность десять минут… готовность пять минут… Наконец – минута. И – подъем!

Прошлый старт, 4 октября, был ночью. Этот – днем. Помню, что ночной показался более эффектным. Но в этот раз гораздо лучше было видно всю ракету, как она вначале плавно поднимается, как бы раздумывая, лететь или не лететь, затем набирает скорость и уходит, уходит от нас навсегда.

Лайка улетела. А мы бросились к телеметрическим станциям. Не терпелось узнать, как она перенесла перегрузки на взлете, вибрацию. Желающих первыми узнать все это на нашей машине было больше, чем посадочных мест. По дороге – нам навстречу – «газик». Из него, высунувшись в дверцу и чуть не вываливаясь, машет Александр Дмитриевич Серяпин, поднимает большой палец: все в порядке! Победа! Лайка жива! И потом, пока поступала информация, мы знали, что и полет по орбите наша первая путешественница выдерживала стойко. Это был второй шаг по ступеням космической лестницы.

Каковы же были итоги запусков первых двух искусственных спутников Земли? Чем они обогатили науку?

За время своего существования – с 4 октября 1957 года по 4 января 1958 года – первый спутник совершил около 1400 оборотов вокруг Земли. Долгое время его короткие позывные принимали и воспроизводили тысячи радиоприемников в мире. Эти сигналы открыли счет дням новой эры человечества – космической.

Второй спутник за свою жизнь на орбите – с 3 ноября 1957 года по 14 апреля 1958 года – сделал около 2370 оборотов.

Сергей Павлович Королев писал в то время в «Правде» под псевдонимом «профессор К. Сергеев»:

«…В итоге наблюдений, проводившихся за движением обоих спутников, и регистрации многочисленных данных измерений получены совершенно уникальные материалы, представляющие исключительную научную ценность. Это результаты десятков тысяч радионаблюдений, тысяч оптических наблюдений и многие сотни записей всевозможных научных данных с борта спутников, произведенных на наземных телеметрических и наблюдательных станциях… Блестяще подтвердились все основные исходные положения, которые были изложены при создании советских спутников. Оба спутника достигли заданного значения конечной скорости и с величайшей точностью вышли на свою орбиту… Полученные в итоге тщательной обработки результаты траекторных измерений позволяют установить полностью весь процесс эволюции параметров орбит спутников и получить новые данные о фактическом изменении плотности в верхних областях атмосферы.

Интересные данные получены по тепловым режимам на спутниках в процессе их обращения вокруг земного шара в течение первых месяцев полета… Можно вспомнить о тех опасениях, которые высказывались по поводу вероятности встречи спутников с метеоритами или с космическими частицами, способными с большой силой пробить либо даже разрушить спутник. За период работы радиостанций советских спутников они неоднократно проходили через метеоритные потоки, но никаких повреждений зафиксировано не было… Большую ценность представляет полученный при полетах второго спутника материал по изучению космических лучей…

Огромный интерес представляет впервые осуществленное на втором спутнике изучение биологических явлений при полете живого организма в космическом пространстве».

Нарисовав перспективы дальнейшего исследования космического пространства, Сергей Павлович писал в конце статьи: «Наступит и то время, когда космический корабль с людьми покинет Землю и направится в путешествие на далекие планеты, в далекие миры. Сегодня многое из сказанного кажется еще лишь увлекательной фантазией, но на самом деле это не совсем так. Надежный мост с Земли в космос уже перекинут запуском советских искусственных спутников, и дорога к звездам открыта!»

Эти строки были написаны в декабре 1957 года.

В начале 1958 года я был назначен на должность ведущего конструктора по всем разрабатывавшимся в нашем ОКБ космическим аппаратам.

Майские праздники мне пришлось встречать на космодроме. Шла подготовка к пуску третьего спутника, который именовался у нас «объект Д». Это был спутник уже другого класса. Судите сами: первый весил 83 килограмма, второй – 508, а третий– 1327! Подготовка третьего спутника и запуск его были удачными.

При запуске третьего искусственного спутника были практически полностью реализованы возможности двухступенчатой ракеты-носителя по весу груза, выводимого на орбиту. Поэтому в 1958–1959 годах в соответствии с программой освоения космического пространства в нашем ОКБ была создана трехступенчатая ракета, давшая возможность увеличить вес искусственных спутников Земли до 4500–4700 килограммов и обеспечить достижение второй космической скорости автоматическим аппаратам при полетах к Луне.

«Визитная карточка» на Луне

Луна… Серебристая, непрестанно меняющая свой лик. С незапамятных времен этот неизменный спутник Земли удивлял и манил к себе людей. Луна появлялась на небосклоне в виде то узкого серпа, то полного диска, потом опять превращалась в серп и исчезала… Кто-то заметил, что лик Луны сходен с лицом человеческим. Присмотритесь, вот тут, справа, темное большое пятно – глаз. Астрономы назвали его Морем Ясности. Рядом, почти слившись с ним, – Море Спокойствия. Море Дождей – глаз слева. Ниже, словно раскрытый рот, – Море Облаков. С левой стороны на щеке большое родимое пятно – Океан Бурь… И плывет Луна по своей извечной дороге вокруг Земли нашей миллиарды лет.

Как образовалась Луна? Вместе с Землей и другими планетами? Прилетела из космического пространства и, захваченная силами земного притяжения, стала пленницей нашей планеты? Или она дочь Земли? Гипотезы, гипотезы, гипотезы… О Лупе в свое время было написано множество различных книг, пишут их и сейчас – научные, популярные, фантастические. Фантасты поумолкли, когда на «лунную» дорогу отечественной космонавтики вышли не только астрономы и астрофизики, по и радиотехники, электрики, химики, двигателисты, гироскописты, баллистики, механики, математики, металлурги. Да разве перечислишь всех, кто образовал тогда армию создателей космических аппаратов!

В начале 1958 года Королев докладывал правительству предлагаемую программу. Он считал, что имеется возможность осуществить полет ракеты к Луне, достичь непосредственно лунной поверхности. Потенциал отечественной ракетно-космической техники позволял говорить об этом.

…Первым, кого я встретил, вернувшись в мае с космодрома, был Михаил Степанович. Он рассказал, что работы по проектированию нового комплекса – ракеты для полета к Луне – идут полным ходом. Ему Сергей Павлович поручил заниматься новой, третьей ступенью носителя, ибо на том, что есть, – на двухступенчатом носителе к Луне «не поедешь». Я представил, какого масштаба эта работа. Не только проектирование и разработка рабочих чертежей новой ступени, изготовление узлов и деталей, но и создание нового двигателя и приборов системы управления. Затем сборка и испытание на Земле, а потом и в полете. Надо было еще «научить» новую ракету летать. А это далеко не просто. И далеко не каждая Ракета летит с первого раза…

– А сроки? – спросил я Михаила.

– Ты же Сергея Павловича знаешь. Характер! Он ждать не может. Темп! Что задумано – делать немедлен-но. Знаешь, какой срок он называет? 1958 год…

Проектный отдел Михаила Клавдиевича Тихонравова разделился на две «конкурирующие» группы: «землян» и «лунян». «Земляне» продолжали думать над искусственными спутниками Земли для решения в дальнейшем более сложных задач, в том числе и полетов человека в космическое пространство. А «луняне» пошли своей «лун-пой» дорогой. Собственно, еще не пошли, а искали тропинки к ней.

Дерзок ум человека. Всего год прошел, как в космос полетел первый спутник. Была достигнута первая космическая скорость – 28 тысяч километров в час. И вот, всего через год замахиваться уже на достижение второй космической. А это 40 тысяч! 40 тысяч километров в час. Трудно себе представить, надо просто поверить расчетам. Эта скорость даст возможность искусственному телу, созданному на Земле, не только кружить вокруг нашей планеты, но и порвать путы тяготения, обрести самостоятельность в Солнечной системе… Дерзкий замысел!

В тот же день я зашел в проектный отдел. Глеб Юрьевич Максимов, начальник «лунной» проектной группы, что-то сосредоточенно писал за своим столом.

– A-а… здорово! С прибытием из теплых краев! Ну как долетели? – встретил он меня.

– Долетели-то хорошо. Это теперь, как я понимаю, мелочи. Я вот только что виделся с Михаилом Степановичем. Он мне про какую-то фантастику рассказывал…

– Почему же фантастику? Это ты про Луну? Если хочешь, пойдем, покажу, что мы тут уже понапридумали.

Глеб Юрьевич встал из-за стола и, взяв меня под руку, подвел к одному из кульманов. Симпатичная молодая блондинка, конструктор максимовской группы, отошла чуть в сторону, уступая нам место.

– Ну вот, смотри…

Глеб Юрьевич подробно объяснил мне идею первой космической ракеты. Вывод на траекторию перелета с помощью дополнительной третьей ступени носителя. Разгон в сторону Луны со скоростью, несколько превышающей вторую космическую. Исследования космического пространства за пределами тех расстояний, на которых летали три первых наших спутника. Попытка «пощупать» окололунную область и «заглянуть» за Луну…

– И сколько же времени ракета будет лететь до Луны?

– При такой скорости, которую сейчас выбрали, около тридцати четырех часов.

– А что будет представлять собой «полезный груз»?

– Пока остановились на шарообразном контейнере. Он будет состоять из двух полуоболочек. На их поверхности-датчики и антенны, внутри – электронные приборы и источники питания. Главная забота – радиокомплекс.

Действительно, в «докосмическую» эру определение «радиоприборы» подразумевало радиоприемник и радиопередатчик. Но в космическом аппарате у радиоприборов круг обязанностей, если так можно сказать, стал неизмеримо шире. Остались, конечно, приемники и передатчики, но добавились программно-временные устройства, телеметрические коммутаторы, преобразователи, шифраторы, дешифраторы… Да разве перечислишь все, что входит в понятие «радиокомплекс»?

Из объяснений Глеба Юрьевича я понял, что помимо основного радиокомплекса Сергей Павлович настоял на установке дополнительного коротковолнового передатчика. Чтобы он «всю дорогу пищал, так надежнее будет», как сказал Главный.

– Ты говоришь, коротковолновый? А кто его делать будет, этот добавочный? Насколько я понимаю в радиотехнике, для коротковолнового передатчика такими маленькими штырьками-антеннами, какие вы для основного запроектировали, не обойдешься. Так?

– Не спорю. Передатчик будут делать… Есть одна организация. А вот как быть с антеннами – пока не знаю.

Ведь они должны быть длиной метра четыре, не меньше. Посмотрели мы тут один вариант. Громоздкий больно. Надо что-то разворачивающееся или раскладывающееся…

На следующий день в одном из цехов производства меня «нашел» телефонный звонок. Как ни смешно, а порой злишься на это порождение человеческого разума. Насколько бы спокойнее было жить без наших «звонких» помощников! Никто бы тебя не искал, не отвлекал… Размышляя так по поводу технического прогресса, я шел к кабинету начальника цеха.

– Слушаю!

– Здравствуй, ведущий. Ты очень занят?

– Да нет, какие наши занятия! Последний тайм первенства мира по футболу досматриваю и шампанское допиваю, – съязвил я, узнав голос начальника конструкторского отдела Григория Григорьевича Болдырева.

«Ну что он, ей-богу! Не знает, что ли, что в цех, на производство развлекаться не ходят! Чего спрашивать?!» – ворчал я про себя.

– Ладно, не кипи, как медный самовар. Все равно счет не в твою пользу. Зайди лучше ко мне. Есть кое-что интересное.

Минут через десять я зашел в кабинет Болдырева. Он сидел за столом, рядом стоял Глеб Юрьевич. С другой стороны стола, в кресле для посетителей, поместился полноватый мужчина в очках. Привстав, он протянул Руку:

– Полинов. Я от Губенко.

Так я познакомился с человеком, «больным» хроническим изобретательством. Не прожектерством, отнюдь нет. Хорошим, нужным, деловым изобретательством. Таких людей поминаешь добрым словом долгие годы. Юрий Степанович Полинов до сих пор не излечился от своей «болезни».

– Як вам с предложением. Вот посмотрите, – Полинов подошел к столу и взял из рук Глеба Юрьевича какую-то круглую металлическую коробочку, которую тот очень внимательно разглядывал.

Из коробочки выглядывал кусок темно-коричневой металлической ленты, но назначение этой штуки я представить не мог. Пока она напоминала мне металлическую карманную рулетку. Очевидно поняв, что меня «не осенило», Григорий Григорьевич улыбнулся:

– Ну что, не догадываешься?

– Ей-богу, нет.

– Да это же находка! Антенна для коротких волн!

– ???

– Да, да, – вмешался в разговор Полинов, – Я вот и привез вам показать. Интересно, знаете ли, получилось. Вот посмотрите. Только отойдите немного в сторону.

Он отошел в угол кабинета, вытянул руку с коробочкой, что-то нажал, и – взжик-к-к! – коробочка сорвалась с его руки, с силой ударилась в противоположный угол кабинета. А в руках Полинова была… ровная коричневая поблескивающая трубка, сама собой развернувшаяся из улетевшей коробочки.

Григорий Григорьевич и Глеб Юрьевич, очевидно до моего прихода уже видевшие то, что только что продемонстрировал мне Полинов, смотрели на меня так победоносно, словно они, а не приехавший к нам конструктор придумал эту простую, но удивительно толковую штуку.

– Вот видите, все просто, удивительно просто, – проговорил гость, – но мне кажется, это должно вас заинтересовать. Ведь вопрос конструкции антенны, штанг каких-нибудь на спутниках…

– Да помилуйте, Юрий Степанович, это же здорово! – обычно сдержанный Глеб Юрьевич был воодушевлен. – Нашими достижениями по этой части хвалиться не приходиться.

Новая идея конструкции антенн, которые у нас стали называть «рулеточными», нашла самое широкое применение и используется вот уже третий десяток лет…

Как и в любом другом деле, были у нас и скептики. Например, некоторые сомневались в том, что по сигналам бортового радиопередатчика можно будет с нужной точностью определять траекторию полета ракеты. Сегодня это может вызвать ироническую улыбку, но тогда, в те годы… Все было первым, и не было опыта, на который можно сослаться. Скептики для того и скептики, чтобы сеять сомнения. Королев решил так: все должно быть чисто, чтобы комар носа не подточил, чтобы ни у кого не было никаких сомнений в том, куда и по какой траектории летит ракета. А раз так, то нужен был, так сказать, внешний авторитет, который бы со всей очевидностью подтвердил результаты радиоизмерений.

Вот если бы астрономы… Астрономы – это астрономическая точность. Это авторитетно. Этому любой скептик поверит! Сергей Павлович не один раз встречался в те дни с крупными авторитетными учеными, но, как выяснилось, ракета не могла на расстоянии 100–200 тысяч километров блеснуть звездочкой подходящей величины, чтобы ее могли увидеть наземные телескопы. Вот если бы ее яркость, тот солнечный свет, который отражает ее поверхность, усилить в несколько тысяч раз… Но как этого добиться?..

Нас выручила сама природа. Точнее, поиски аналогий в космосе. Кометы… Их газовые хвосты, несмотря на огромную разреженность вещества, светятся в солнечных лучах.

Вычисления показали: нужно сделать так, чтобы ракета выпустила облако паров натрия, которые очень интенсивно рассеивают солнечные лучи в желтой части спектра. Такое облако будет хорошо светиться, и его можно наблюдать в телескопы. Испарить достаточно всего около килограмма натрия, и будет искусственная комета в небе. Неплохая идея. Но идея, какой бы она ни была оригинальной и продуктивной, только идея. Такую «комету» надо было сделать, а до этого еще спроектировать, испытать.

К счастью, в жизни наряду со скептиками есть оптимисты и энтузиасты. Нашлись они и в одном из соседних конструкторских бюро. Были проведены эксперименты вначале «дома», в лаборатории, а потом на ракете при одном из вертикальных пусков.

Конструкция оказалась довольно простой: цилиндрический сосуд, внутри его термит и натрий, электрическое запальное устройство. Если термит поджечь, то он будет испарять натрий. Поджечь… А как? Поджечь на расстоянии 100 тысяч километров, и не когда-нибудь, а ночью: днем «комету» не увидишь, как не увидишь и звезд. Необходимо было какое-то включающее устройство, автомат. Первое, что пришло в голову, – часовой механизм. Опыт по этой части, правда не очень-то большой и, скажем прямо, не полностью нас удовлетворивший, был – на втором спутнике летал часовой механизм, включал и выключал передатчик. Но этот опыт показал, что в условиях невесомости применение часов – дело непростое.

Поехали мы с проектантами в один из научно-исследовательских институтов, занимавшихся «часовыми» проблемами. Нас душевно принял главный инженер. Но его настроение сразу стало портиться, как только была изложена суть наших желаний.

– Э-э, товарищи, это дело нелегкое! Наша техника – штука сложная. Ее так просто не возьмешь. Космическая ракета, говорите?.. Ракета… ракета… Да-а! – и он глубокомысленно умолк.

Молчали и мы. Несколько минут. Наконец главный инженер повернул голову в нашу сторону, склонил ее к левому плечу, прищурил глаз. Сигарета в уголке губ дымилась, казалось, сама по себе, этак равнодушно, независимо…

– Шестнадцать килограммов.

– Пуд?! – голос Глеба Юрьевича прозвучал так, словно он услышал нечто несусветное.

– Не пуд, а шестнадцать килограммов. Наша техника – вещь тонкая, современная. Все должно быть очень надежно.

– Надежность – безусловно. Но поймите и нас. Куда мы возьмем такой вес?

– В этом я вам помочь не могу. Шестнадцать килограммов. Ну, может быть, мы что-нибудь сумеем сэкономить, но малость, самую малость – граммы…

Обратно ехали расстроенными. Долго молчали.

– А что, если… – Глеб Юрьевич на минуту задумался. – Братцы, а что, если самим? И не часовой механизм, а электронный, а? Неужели наши электрики не сделают?

Такое автоматически включающее комету устройство было создано самостоятельно, без участия смежных организаций…

В конце концов окончательно определился состав всей аппаратуры, и своей и смежных организаций, в группе Глеба Юрьевича закончили компоновочные работы, провели все необходимые расчеты, в отделе Болдырева разработали чертежи, в цехах полным ходом пошло изготовление деталей, узлов, приборов, которые тут же отправлялись в цех главной сборки, к Владимиру Семеновичу Петрову.

И у «соседей» наших, ракетчиков, тоже нелегко та самая добавочная, третья ступень ракеты-носителя рождалась. И на основной ракете требовались доработки. Ведь теперь в ее носовой части вместо спутника должна была устанавливаться целая ракетная ступень. С чьей-то легкой руки ее назвали «Еленой». Луну древние греки именовали Селеной. А это созвучно. Так ли было, не знаю, не ручаюсь. Но наша третья ступень стала называться «Еленой», а сокращенно просто «Е». Блок «Е». Для этого блока наши специалисты вместе с коллективом конструкторского бюро Семена Ариевича Косберга создали ракетный двигатель, которого еще не знала ракетная техника. Он мог запускаться в вакууме и в невесомости, причем имел очень хорошие характеристики и по тяге, и по собственному весу.

За полгода все было сделано. Ракетчики готовились к своим испытаниям в ракетном цехе, мы – в своем, в космическом. Перед отправкой на космодром оставалось одно – совместные испытания. Установили мы свое творение на электрокар и тихонечко поехали по межцеховым улицам в ракетный цех: не везти же ракету в наш, космический. Приехали. Стали, помню, скромненько в уголочке, ждем своей очереди. Ребята наши, сборщики, посматривают по сторонам. Ракета – это интересно. Особенно если не ракета, а ракетища.

Наше творение куда меньше – всего около метра в диаметре. Смотрел я на ребят наших – что у них в глазах? Зависть? Нет. Любопытство? Может быть. Но и гордость за свое. Пусть это «свое» и маленькое, пусть не такое убийственно впечатляющее, как ракета. Зато очень нужное…

Помню, один из наших, Саша Королев, уже через минуту «втравил» в разговор кого-то из «ракетных» друзей.

– Что это вы за арбуз привезли? – спрашивает Сашин собеседник, – И не стыдно? Сколько месяцев ковырялись…

– Арбуз, – огрызнулся Саша, – Да ради этого арбуза вся ваша телега и существует! Арбуз…

Совместные испытания с ракетчиками на заводе прошли нормально. Теперь оставалось провести испытания на космодроме. Летали мы на космодром тогда, как правило, только ночью. Сергей Павлович не представлял, чтобы дорога, перелет съедали целый рабочий день. Летали на Ил-14, а то и на Ли-2. Путь долгий – часов восемь. Полу-бессонная ночь в самолете считалась вполне достаточной Для отдыха.

С утра начались испытания. Время летело быстро.

– Выключить борт! – Юрий Степанович, наш главный комплексник, разработчик и главный испытатель всей электроавтоматики, мягким движением перевел вниз головку выключателя на пульте. Откинулся на спинку стула, поднял руки к лицу, закрыл глаза ладонями. Комплексные испытания закончили. Я сидел рядом с ним. Посмотрел на часы. Половина третьего. Ночь. Рядом – испытатели. Устали ребята. Очень напряженными были эти сутки, да и только ли эти?

– Ну, хлопцы, давайте закругляться. Пленки с регистрацией результатов будут расшифрованы только к утру. Сейчас можно спать. Леонид Иванович! – обратился я к заместителю начальника сборочного цеха, который вот уже четвертый раз вместе с бригадой монтажников работал с нами на космодроме. – Давай твоих хлопцев. Надо отстыковать станцию от всего испытательного хозяйства, все кабели убрать, пульты тоже. Готовьтесь к стыковке с носителем. Надо все тщательно осмотреть, все штепсельные разъемы закрыть крышками…