Текст книги "Наперекор земному притяженью"

Автор книги: Олег Ивановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

…Ночь. Лес. Двигаемся больше шагом. Часто останавливаемся, спешившись, ведем коней в поводу. Над лесом то и дело пролетают самолеты. По звуку моторов – немецкие. Невзирая на ночь, они все еще пытаются нас обнаружить.

Дисциплина по-прежнему строжайшая. Ни громких разговоров, ни курения. Иногда только стукнет колесо повозки о корень или лошадь фыркнет.

Колонна остановилась, я подошел к начальнику штаба. Он внимательно рассматривал карту.

– Вот смотрите, лейтенант, здесь должна быть железнодорожная станция Клевань. Наверняка немцы ее так просто не отдадут. Наши два эскадрона впереди и наверняка уже вошли в местечко. Но непонятно, почему тихо?

Действительно, мы без боя прошли по улицам местечка и вышли к небольшому кладбищу на его окраине. Кресты, каменные плиты памятников, склепы… Симбуховский слез со своего гнедого:

– Остановимся здесь.

Первый и второй эскадроны на рысях ушли в сторону видневшейся неподалеку железнодорожной станции. Автоматные, пулеметные очереди, уханье гранат тут же известили о начале боя.

Неподалеку от нас артиллеристы снимали с передков две «сорокапятки».

– Товарищ командир! От леса к нам бронетранспортеры идут!

Это крикнул командир отделения бронебойщиков сержант Коротков. Я познакомился с ним перед этой боевой страдой, когда он, выписавшись из госпиталя после ранения, удрал из запасного полка, куда был направлен, и вернулся в свой. Формально это было грубое нарушение дисциплины. Там, в полку, его могли счесть дезертиром со всеми вытекающими из этого последствиями. Пришлось провести с сержантом разъяснительную работу, а затем сообщить в тот полк, что их «дезертир» прибыл в свою родную часть и успешно воюет.

Коротков, отбежав метров двадцать в сторону от нас, крикнул своим бронебойщикам:

– Приготовить ружья к бою! Бронебойным… заряжай! Целься под обрез радиатора!

Уже хорошо было видно, как за первым бронетранспортером шел второй. Коротков подождал еще несколько минут и резко взмахнул рукой:

– Огонь!

Почти одновременно раздались два выстрела, и у мотора первого бронетранспортера вспыхнуло пламя. Тут же звонко ударила наша «сорокапятка». Второй транспортер сошел с дороги в кювет и остановился. Из кузова на дорогу выскакивали солдаты. И тут же, отрезая их от кладбища, где мы стояли, пригнувшись к гривам коней, вылетел взвод наших казаков. Через пять минут все было кончено. Двое верховых притащили к штабу раненого немецкого ефрейтора.

Симбуховский, кивнув помощнику начальника штаба Зотову, коротко бросил:

– Допроси.

Зотов нагнулся над лежащим раненым, задал ему по-немецки какой-то вопрос. И вдруг этот пленный немец, грубо выругавшись на чистейшем русском языке, зло произнес: «Ничего я вам не скажу, мать вашу…»

– Ах ты гад! Да это же власовец!

Симбуховский с омерзением взглянул на пленного.

– Уберите эту сволочь с моих глаз, а то я за себя не ручаюсь… – и рука его потянулась к кобуре.

Я подошел ближе. Василий Федорович, увидев меня, буркнул:

– Это по вашей части, лейтенант, разбирайтесь…

Привели еще несколько пленных. Казаки с брезгливым любопытством разглядывали их. Действительно, эго были власовцы. Подлые изменники своего народа, родины, предавшие своих матерей и детей.

Бой затих. Под вечер полк двинулся по направлению к Ровно. Перед рассветом подошли к селу. Определились по карте – до Ровно оставалось 6 километров.

В ходе приграничных сражений 1941 года наши войска вынуждены были оставить Ровно. Гитлеровцы установили в городе жесточайший оккупационный режим и объявили его центром рейхскомиссариата «Украина», там находилось большое количество их военных, экономических и полицейских учреждений.

И вот в середине января 1944 года войска правого крыла 1-го Украинского фронта под командованием генерала армии Николая Федоровича Ватутина, в которые входил и наш 6-й гвардейский кавкорпус, вышли на подступы к Ровно. Учитывая условия труднодоступной лесисто-болотистой местности, начавшуюся распутицу, командование фронтом рассчитывало в предстоящей операции на внезапность наступления при поддержке кавалерии. Больше ста километров пришлось нам пройти по лесным тропам и болотам, чтобы выйти на подступы к Ровно.

Полк был уже на окраине города. Симбуховский послал связного за командиром минометной батареи Насоновым. Тот быстро прискакал в голову полка.

– Иван Федорович, у тебя все хлопушки в порядке?

– Так точно, товарищ майор, в порядке. И мин хватит. В крайнем случае трофейные в ход пущу.

– Это как же «трофейные»? У них же калибр другой.

– Да, на миллиметр меньше. Но я пробовал: если дополнительный заряд надеть на шейку – летит и из нашего миномета, как милая. И своих, то бишь немцев, неплохо лупит.

– Так ты разведай себе как следует цели и дай по пим беглый огонек по две-три мины на ствол. Сколько будет трижды двенадцать? Вот так. Это нам «катюши» заменит. Отстали наши-то, дивизионные.

Батареи открыли огонь.

– Молодец Насонов, молодец. И наши пушки неплохо работают!

Василий Федорович был доволен результатами огневого налета.

– Товарищ майор, рядом с Насоновым взвод полковых орудий лейтенанта Гончарова, – начальник артиллерии нашего полка капитан Френкель, опустив бинокль, рукой показал в сторону леса.

Эскадроны продвигались вперед с большим трудом, тесня противника к западной окраине города.

– Френкель! – обратился Симбуховский к начальнику артиллерии, – передай Насонову и артиллеристам: перенести огонь по отходящим. Мин и снарядов пусть не жалеют!

На правом фланге первый эскадрон вырвался вперед. Заметив это, комбат минометчиков решил поддержать его огоньком. Было видно, как перебежками к боевым порядкам эскадрона минометчики потащили свое оружие.

– Это он, наверное, взвод Пушкарева послал, – заметил кто-то из штабных офицеров.

Этот взвод был знаменитым в нашем полку. В нем в одном расчете служили три родных брата Сотники: Алексей, Петр и Федор. Ребята в полку шутили: «Наши Сотники немцев бьют сотнями!» Шутка шуткой, но воевали они здорово.

Артиллеристы Гончарова выкатили свои орудия на прямую наводку. На шоссе показались два немецких тапка. До них было метров двести. Два выстрела – один танк загорелся. После двух других выстрелов заполыхал и второй. И в этот момент мы заметили высыпавшую из-за леса немецкую пехоту. Тут же открыли огонь наши минометчики. Разрывы мин накрыли цепи атакующих. Многие из них, повернув, перебежками бросились назад к лесу. Заметив это, Гончаров двинул свои пушки ближе к шоссе, на котором уже горели подбитые его орудиями два танка. В этот момент из-за леса выползли еще с десяток танков, за ними шли автоматчики. Три танка повернули в сторону гончаровских пушек. Расстояние между ними быстро сокращалось. Выстрелы, разрывы снарядов, снова выстрелы… Один танк остановился. Но тут же прямым попаданием было выведено из строя одно из наших орудий. А второе-то стояло совсем рядом! Было видно, как Гончаров побежал туда, пригнулся к орудию. Выстрел! Вздрогнув от удара, остановился и тут же задымил второй танк. Третий остановился рядом, дернулся от выстрела…

Второе наше орудие, за которым находился Гончаров с двумя казаками, скрылось в дыму. Оба расчета погибли.

Ожесточенный бой за Ровно продолжался двое суток. Противник яростно сопротивлялся. Тяжело пришлось нашему полку. Подмоги никакой, оторвались мы от фронтовых частей ощутимо. Да и потери давали себя знать. А немцы предпринимали атаку за атакой. Их танки уже несколько раз врезались в боевые порядки казаков, и, если бы не своевременная помощь наших танков, отразить контратаки нам было бы не под силу.

В город полк ворвался буквально на плечах противника.

Остатки немецкого гарнизона и подразделений, оборонявших Ровно, поспешно отходили по дороге на Дубно.

Из моего фронтового дневника:

«2 февраля. Ровно наше! Противник в двух километрах – в дер. Тынное.

3 февраля. Из всей дивизии остались в Ровно одни. Остальные полки ушли, от штаба дивизии отрезаны. Ведем бой за Тынное.

4 февраля. Продолжаем бой за Тынное.

6 февраля. Вышли к дер. Караблище. Начинаем двигаться по направлению к Дубно. Ведем бой за хутор Черешнивка».

Вскоре эскадроны заняли Черешнивку, потом – Похорельце. На дорожной насыпи стоял столб с прибитой жестянкой. На ней по-немецки: «Дубно – 6 км».

Противник обстреливал шоссе и мост через ручей. Но огонь был не прицельным, немцы вели его так, на всякий случай, чтобы мы знали, что по шоссе идти не стоит.

По обе стороны шоссе располагалось село. Посмотрели по карте – Панталия. Название-то какое красивое! И вот в сторону этой Панталии, развернувшись цепью, двинулись наши эскадроны. По болоту, по снежной каше, разжиженной водой. Как только цепь наступающих конников приблизилась к окраине села – тут же застучали пулеметы. Цепи залегли. Люди лежали, не поднимая голов. Вокруг густо сыпались и взрывались мины. Непрерывный огонь не дал подняться до той поры, пока не стемнело. К ночи болото было изрыто воронками так, словно его черт пахал. Взять Панталию не удалось. Командир дивизии приказал остановить наступление. Затемно стали осторожно отходить остатки наступавших эскадронов: по два, по три человека, ползком, замирая, как только над головами повисали немецкие осветительные ракеты, шипевшие и ронявшие горящие капли вниз на перепаханное болото.

На следующее утро связной из штаба полка сообщил, что меня вызывают в штаб дивизии, в особый отдел, к Братенкову. Отрываться от родного полка в сложной обстановке, когда не поймешь, где немцы, где наши, мне в тот момент казалось чуть ли не преступлением. Но приказ есть приказ. Поехали мы с Николаем Григорьевичем назад, в Черешнивку, в штаб дивизии.

– Ну, жив-здоров? Слава богу! – встретил меня Антон Максимович Братенков. – А то уж какой день ни слуху ни духу, думаю, куда подевался…

– Вы же знаете обстановку, товарищ майор. Как тут сообщишь?

– Да, знаю, конечно. Нелегко полкам нашим. Потери большие. Но и немцам жару дали. А я вас вызвал вот зачем… Впрочем, давай так, лейтенант, если не возражаешь. У нас пока тихо. Тыл. Тут у хозяев банька во дворе есть. Мы сегодня все помылись. Рай. Сходи и ты. Потом пообедаем, и отдохнешь немного. А то вашему полку задачка предстоит… Но об этом потом. Договорились?

Ну неужели я мог возразить?

Нет, неправду говорят, что на войне, в боях, в этом аду кромешном, не бывает рая. А разве это не рай – после стольких суток непрерывных боев, без отдыха, без сна, спять пропотевшее белье, поддать ковшиком на горяченные камни в баньке, пусть и по-черному топленной, и ощутить жгучее, обволакивающее объятие пара? И такая сладость разливается по всему телу… Чем не рай?

Через час мы с дядей Колей, помолодевшие лет на сто, побритые – а все необходимое для бритья у кавалеристов всегда с собой в сумах на седле, – предстали перед Антоном Максимовичем.

– Так вот, Горбунов, – обратился Братенков к Николаю, – устраивайся с нашими товарищами. И коней устраивай. Ни сегодня, ни завтра вы никуда не поедете. Перед полком ставится новая боевая задача… Пока ее не решат, вы здесь со своим начальником побудете. Ясно?

– Ясно, товарищ майор. Разрешите идти?

Николай вышел, а я с недоумением посмотрел на Братенкова. Что за оказия?

– Дело вот в чем, – Антон Максимович повернулся ко мне. – Ты прекрасно знаешь, сам там был, в лоб Дубно не взяли. Не вышло.

– Сколько людей погибло… Чтоб эта Панталия провалилась!

– Панталия ли, другое ли село – не в этом дело. Силы здесь у немцев есть. Да и понимают они, что терять сейчас Дубно им никак нельзя. Их армии в котле. Вот в этом все дело. Что отступать придется, это их командование чувствует. Раз мы на запад пошли, не остановимся, пока до Берлина не дойдем. Но здесь они цепляются за последнее. Комдиву звонил по телефону генерал Соколов, командир корпуса, ругался страшно, что Дубно не взяли. На него ведь и армия и фронт жмут. Так вот, комдив сегодня вызвал Симбуховского и командира 33-го полка Мизерского. Я был при этом разговоре. Посмотрел он на Симбуховского внимательно, помолчал, вздохнул тяжело и говорит:

– Ну, Вася, что делать будем? Когда возьмем Дубно?

– Вот прямо так и сказал: «Вася»?

– Да. Они ведь давно знакомы. Вместе на Дальнем Востоке служили. Наш комдив Симбуховского знаешь как любит? Подошел он к столу с картой и говорит: «Вот оно Дубно, рядом, рукой подать, а взять не можем. Нужно не в лоб наступать. Зря я вас на Панталию погнал. Надо идти в обход. 29-й пойдет первым. Полк геройский – ему и идти первым. Пойдет он к Млинову, на Хорупань и оттуда на северо-западную окраину Дубно. И с ходу в город! Вот так. Но учтите, что разведка доложила: по восточной окраине Хорупани проходит передний край противника. Успели уже окопаться. Надо ворваться в траншеи, уничтожить все, что там есть, пробить брешь и прорваться на Дубно. Врасплох немцев взять. За 29-м пойдет танковая бригада и 33-й полк. Ваш, Мизерский. Вот такая задача». Я почти дословно тебе передал, что комдив говорил. Вот так. Думаю, пока не стоит тебе лезть туда, в пекло. Тем более что не весь полк пойдет. Комдив предупредил, чтобы тылы с собой не тащили. Так что половина полка останется здесь.

– Товарищ майор, Антон Максимович, – взмолился я, – ну как же я могу остаться здесь, когда полк на такую операцию пойдет? Я прошу разрешить мне идти с полком.

– Я бы ни за что не разрешил. Но есть начальник. Я позвоню сейчас Мирошину, он в штабе дивизии, у комдива. Если разрешит…

Братенков покрутил ручку полевого телефона, назвал позывной, кому-то приказал найти срочно начальника отдела майора Мирошина. Минуты через три Мирошина нашли. Братенков сказал ему, что я нахожусь у них в отделе и прошу разрешить вместе с полком идти на Дубно. Выслушав ответ, он положил трубку на ящик аппарата и, повернувшись ко мне, сказал:

– Ну что яс, Мирошин говорит, раз вы хотите идти с полком, то идите. А я бы не советовал. Но дело ваше, лейтенант. – У Антона Максимовича даже изменился тон, стал официально строгим.

– Разрешите ехать?

– Поезжайте.

Я вышел из комнаты, в соседней хате нашел Николая.

– Кончай ночевать, Коля. Едем в полк, седлай.

– Товарищ начальник, а завтра, может, утречком… – Некогда, дорогой. Поехали.

Николай, что-то бормоча себе под нос, вышел из хаты седлать лошадей. Я уже решил, что Николая в Дубно брать не буду. И лошадей тоже. Пусть он останется с тылами полка. А я найду себе средства передвижения.

В полк мы приехали уже к вечеру. Стало смеркаться. В большой хате, где разместился штаб, шло партийное собрание. Симбуховский заканчивал рассказывать о встрече с командиром дивизии, о том, как высоко в дивизии и в корпусе ценят боевые возможности полка, как доверяют ему. Каждому подразделению была четко поставлена задача в предстоящей операции.

Дубновский рейд

Когда стемнело, полк вытянулся вдоль улицы. Только теперь стало видно, как велики были потери. Взводы в эскадронах стали такими крошечными, что и на взводы-то не походили. Отделения, да и только. Ну какой же это взвод, если в нем осталось полтора десятка сабель? Зато в хозвзводе сколько лишних лошадей: хозяев нет, убиты или ранены…

В стороне Дубно и Панталии время от времени взлетали осветительные ракеты, раздавались короткие пулеметные и автоматные очереди. Это так, на всякий случай, немецкие охранники себя подбадривали. Обычная их тактика.

Полк шел по дороге Дубно – Луцк. Но скоро мы должны были с нее свернуть. Прошли хутора близ большого села Иванне. Здесь оставались тылы полка. Попрощался я с дядей Колей, отдал ему повод своего коня и, пробежав немного, догнал повозку артиллеристов, присел с краю.

– Что, товарищ лейтенант, пешком? – спросил меня ездовой. – А не секрет, за нами кто пойдет? А то войдем в прорыв, а там, глядишь, немцы закроют дверь и останемся одни…

– Не должно так получиться. Комдив приказал тридцать третьему вслед за нами идти.

– Тридцать третьему? А он сможет? Что-то часто у пего не получается. Такая молва ходит.

– Полк как полк. Такой же, как наш. Что там, люди другие, что ли?

– Люди, может, и не другие, люди везде люди, я так думаю. Но вот Симбуховский-то один. У нас он. Поэтому пас всегда вперед посылают…

Вскоре полк вышел к перекрестку двух дорог. Одна – Дубно – Луцк, другая – из Ровно на Млинов. Вот к Млинову нам и нужно. Войдя в город, сразу поняли, что 33-й полк уже здесь. Дворы по дороге почти все были заняты казаками, лошадьми, повозками.

Симбуховский решил привала в городе не делать, не тратить времени. В конце концов, передвижение двух кавалерийских полков, да еще и десятков танков не могло остаться незамеченным хотя бы кем-то из местного населения, не говоря уж о разведке противника. А кто мог поручиться, что в городе не осталось ни одного предателя, полицая или еще кого-нибудь из той же компании? Нужно было спешить.

Выйдя из города, полк вошел в лес. Там нас ждали танкисты. Не так уж и много техники: шесть «тридцатьчетверок» и легкие самоходки СУ-76. Да еще подарочек дорогих союзников – «Валентайны», не танки – мука!

Тапки, урча, стали вылезать из леса на дорогу и, обгоняя строй, пошли вперед. По их колеям мы двинулись дальше.

В моем фронтовом дневничке сохранилась такая запись:

«И февраля. Рейд на Дубно через Млинов. 17–18 часов. По дороге сильный артогонь. Есть убитые. Несмотря на то что справа и слева немцы, идем вперед. Рвем нагло и нахально. Вышли в район кирп. завода».

Не помню сейчас, где был «кирп. завод», но хорошо запомнил другое. Наверное, не случайно я тогда записал: «Рвем нагло и нахально…» Действительно, наш прорыв у Хорупани, где мы, как и предсказывала разведка, натолкнулись на весьма жесткую оборону немцев, другими словами и не назовешь. Под сильным артогнем, вслед

за танками, проскочив окопы и траншеи, теряя людей, полк летел вперед, в тыл к немцам. И никакие мины, снаряды, пулеметные или автоматные очереди уже не в силах были остановить конников.

Грохот танков, самоходок, несущиеся артиллерийские упряжки, верховые конники, скрежет гусениц, взрывы снарядов – все это накрепко врезалось в память. Не все танки прорвались. Сосчитать, сколько шло теперь с нами, не удавалось, по то, что неподалеку жарко горело несколько дымящих черными клубами железных костров, тоже запомнилось. По обе стороны дороги с визгом ложились снаряды. Время от времени они накрывали колонну – и тогда падали казаки, валились с предсмертным ржанием кони. Раненых тут же подбирали, устраивали на повозки, стараясь оказать помощь на ходу.

Симбуховский нервничал:

– Тридцать третий может не успеть, черт его подери! Вечно чухаются… Может быть, нам развернуться да ударить немцев с тыла, обратным броском?

– А если Мизерский не подошел к тому месту, где мы прорвались? Тогда только людей положим, – начальник штаба Денисов с сомнением качал головой.

– Мизерский мог и не подойти. А немцы наверняка уже ворота захлопнули. Да, собственно, и ворота-то были невелики. Нет, вперед, и только вперед, – Василий Федорович махнул рукой. – Вперед!

Колонна двинулась дальше. Через несколько минут опять разрывы снарядов. Что за черт? Не могла же у немцев быть пристреляна вся дорога? А ночью не больно пристреляешься, попробуй разгляди в темноте, кто и куда по ней движется. Уж не корректирует ли кто их огонь?

Полк все дальше и дальше уходил от Хорупани. В небольшом хуторке штаб остановился. Было еще темно. Взмыленные, уставшие кони тяжело дышали, казалось, поглядывая на людей с укоризной. Мы зашли в ближайшую хату. Пусто. Василий Федорович подсел к столу, расстегнул планшетку, достал карту.

– Давайте уточним, где мы находимся и сколько еще до Дубно…

Его ординарец, молодой парнишка из недавнего пополнения, отстегнул с куртки трофейный фонарик, посветил на карту.

– Так вот, товарищи, мы сейчас на полпути от Хору-пани к Дубно. Тридцать третий полк не прорвался. Здесь, кроме нашего «тощего» полка и танкистов, никого нет. Противник прекрасно знает, что мы прорвались, и, без сомнения, хочет нас обнаружить и уничтожить как можно скорее. Нужно оторваться, чтобы он нас потерял. Это главная задача…

– Василий Федорович, а если нам изменить направление, идти к Дубно другой дорогой? – подал голос начальник штаба.

– Я это и хочу предложить. Пусть будет небольшой крюк, но зато подойдем к городу совсем не там, где нас ждут…

Сильный взрыв прервал Симбуховского. На головы посыпались щепки, пыль с потолка. Снаряд разорвался где-то рядом.

– Это опять с Хорупани бьет, сволочь…

Еще один взрыв. Погас фонарик, и тут же – протяжный стон.

– У кого есть свет? – вскрикнул Денисов. Кто-то включил свой фонарик.

В хату вбежал Ефим Аронов. Симбуховский, отряхиваясь от пыли, склонился над лежащим на полу ординарцем.

– Ефим, посмотри, что с ним, – бросил командир через плечо.

Аронов нагнулся над лежащим пареньком, с натугой перевернул отяжелевшее тело.

– Он мертв. Осколок вошел в спину против сердца.

– Этот осколочек мне предназначался, – сурово сказал Симбуховский. – Я же рядом стоял. Эх, Сашка, Сашка, прикрыл меня, беспризорная твоя душа…

В этот момент в хату вошли двое разведчиков в маскхалатах.

– Товарищ майор! Разрешите доложить…

Головы всех присутствовавших повернулись к ним.

– Докладывайте. Что стряслось? – сердито буркнул Симбуховский.

– Товарищ майор, мы поймали немца. Корректировщика. Он с рацией за полком шел…

– Как это так, за полком? А куда же наши замыкающие смотрели? Хороши казачки, нечего сказать!

– Мы специально отстали от колонны, замаскировались и наблюдали. Смотрим, крадется пригнувшись. И рация при нем…

– Ах, сволочь! Значит, это он корректировал огонь! Расстрелять гада! – Симбуховский повернулся к Аронову. – Ефим, раненых всех взять с собой, никого не оставлять. И Сашку моего возьмите. Потом в городе схороним. Все, товарищи офицеры. Вперед, по коням. Денисов!

– Я здесь, Василий Федорович! – отозвался начальник штаба.

– Подскочи к командиру танкистов. Передай, чтоб от пас не отрывались. Объясни, что решили идти другой дорогой. Двигай.

Полк двинулся дальше. Вскоре заурчали танки, обгоняя нас. Свернули на другую дорогу. Здесь снег был поглубже, и идти можно было только по гусеничным колеям.

Противник не успокаивался. Снаряды продолжали рваться, хотя реже и не так точно, как раньше.

Мы шли рядом с Ефимом. Разговаривать не хотелось. Молчали. Последний танк обогнал нас, обдав соляровым выхлопом. В этот момент в нескольких метрах от дороги опять разорвался снаряд. Мы успели пригнуться, а от 104

группы, шедшей впереди, кого-то отбросило в сторону. Мы с Ефимом побежали, и он на бегу все старался передвинуть со спины на живот свою санитарную сумку. На снегу, совсем рядом со следом гусеницы, лежал человек. Мы нагнулись над ним, Ефим посветил фонариком. Лицо раненого было незнакомо, да и форма не наша, не казачья.

…Много лет спустя народный артист СССР, режиссер, лауреат Ленинской и Государственных премий СССР Станислав Иосифович Ростоцкий вспоминал о том, как в 1941 году стал солдатом. На фронте пробыл до февраля 1944 года, когда по заданию редакции, где служил фотокорреспонентом, отправился в 29-й полк. В одну из февральских ночей он шел с колонной кавалеристов по немецким тылам на Дубно. Внезапно почувствовал: «…что-то огромное, неумолимое и жестокое навалилось на меня, сжало грудную клетку, обдало жаром и запахом бензина и жженного металла. Стало на мгновение очень страшно, именно из-за полной беспомощности и невозможности бороться.

– Готов парень. Отвоевался… – громко и ясно сказал кто-то рядом.

Стало обидно и страшно, что бросят. А я ведь жив. Жив или нет? Только дышать очень трудно, и рука не шевелится, и нога. Но надо встать. Встать во что бы то ни стало. Я с трудом оторвался от весенней слякоти, простоял, как мне показалось, очень долго и начал падать, но чьи-то руки подхватили меня…»

Да, в ту ночь нашего прорыва к Дубно никому не известный тогда фотокор Ростоцкий был с нами. Он был ранен тем злополучным снарядом и взрывом отброшен под идущий танк. Если бы не глубокий снег – танк подмял бы его. Снег помог ему остаться в живых, первую необходимую помощь оказал случившийся рядом Ефим Аронов, наш солдатский доктор, как его все звали в полку. Рискуя сто раз погибнуть, наши казаки вытащили

раненого через непроходимое болото и передали тыловым медикам. Конечно, никому и в голову не могло прийти, что спасаем мы будущего известного режиссера…

Небо стало чуть светлеть. В стороне Дубно было тихо. Полк на рысях шел за танками, приближаясь к окраинам города. Поднялись на большой пологий холм. С него стал виден город. Силуэты зданий, остроконечные шпили костела, купола церквей. Левее – широкая низина: то ли болото, то ли пойма речки Иквы.

Тишина тревожила. Почему молчит противник? Выжидает? Затаился? Симбуховский, стоя на склоне холма, рассматривал город в бинокль. Поднявшись в стременах, оглянулся назад:

– Поэскадронно, влево-вправо – разомкнись. Вперед галопом, ма-а-арш!

Цепи казаков, разворачиваясь на ходу, понеслись к городу. Впереди конников пошли к окраине танки, урча и разбрасывая в стороны и вверх комья снега. Но скоро стало очевидно, что широкого охвата цепью не получится. И танки, и всадники жались все ближе и ближе к дороге. По целине продвигаться было невозможно. Вязли кони, танки обходили низинные места. Цепь казаков вытягивалась в ленточку по дороге вслед за танками и вскоре скрылась за первыми строениями.

Почти тут же громыхнуло несколько пушечных выстрелов. Из-за домов поползли клубы черного дыма. Горел танк. Вот только наш ли, немецкий – не разберешь. Галопом понеслись в сторону от окраины города коноводы, держа на поводу по пять-шесть лошадей. Значит, спешились эскадроны, завязали бой.

– Ну что, товарищи, пошли вперед! Коней оставим вон в том овражке, – Симбуховский показал в сторону небольшого хуторка слева от дороги.

Бой в городе разгорался, стрельба стала ожесточеннее. Эх, побольше бы нам силенок! Если бы прорвался 33-й полк! А то ведь один наш полк, да еще сильно потрепанный. И половины личного состава нет, а устали люди – смотреть страшно.

Наша штабная группа двигалась по неширокой улочке пока без происшествий. Под огонь не попадали, может, потому, что было еще темновато. Справа тянулись домики жителей, небольшие палисаднички, примыкавшие друг к другу. Прошли метров триста. Слева, на невысоком пригорке, показалось кирпичное одноэтажное здание. По виду – нежилое.

Симбуховский кивнул связному:

– Ну-ка, проверь, что за дом.

Казак перебежал улицу, ударил ногой дверь, вошел. Через минуту вернулся.

– Товарищ майор, дом крепкий, стены толщенные. Это у них, по-моему, бойня была. Крюки на стенах для туш. И больше ничего. Ни мебели, ни людей.

– Вот здесь пока и останемся, – решил командир. – Надо налаживать связь с эскадронами и танкистами. Денисов! Займись этим делом. Я понимаю, что сейчас не до телефонов, но связных надо иметь. Осмотрите все здание, что тут есть, куда окна, куда двери выходят. Пока наш КП здесь будет, потом посмотрим.

За соседними домами шел ожесточенный бой. Доносились крики наших конников и немцев, автоматные очереди, уханье гранат. Стрельба то приближалась, то несколько затихала, видимо удаляясь, то разгоралась с новой силой.

Часам к семи утра в санчасть, развернутую в соседнем доме, все чаще и чаще стали поступать раненые. Кто-то приходил сам, если ноги держали, других приносили товарищи. Часа через полтора раненых было уже более пяти десятков. Куда их эвакуировать? Полк с трех сторон окружен немцами, а с четвертой стороны – непроходимое болото. Аронов доложил обстановку командиру полка.

Выслушал Василий Федорович, задумался.

– Что ж, друзья, обстановка серьезная. Надо всех раненых собирать и всем оказывать ту помощь, на которую вы способны. И думайте… Пошлите кого-нибудь к болоту, к мосту через Икву. Может быть, найдется какая-нибудь лазейка.

Перед бойней, на небольшом пригорке, виднелось кладбище. Каменные невысокие плиты над могилами, и никаких памятников. Как потом оказалось, это было старое еврейское кладбище. Третий эскадрон занял там оборону. Огонь стал более организованным. Но оборона – она и есть оборона. А весь город был еще впереди. И немцы, по всему видно, не думали сдавать своих позиций.

Один из наших танков и самоходка, пятясь задним ходом, чтобы не подставлять немецким пушкам «борта» и «корму», подошли к бойне. Танк остановился у входа с улицы, а самоходка подошла к задней стене дома. Пулеметная и автоматная стрельба не утихала. В редкие перерывы были слышны голоса немецких солдат, громкие команды их офицеров.

В дверь вместе со связным из эскадрона вбежал сержант Коротков, еле развернувшись в тесном коридорчике со своей длинной бронебойкой – противотанковым ружьем.

– Командир эскадрона послал сюда. С чердака велел бить, если танки их увижу, – доложил он Симбуховскому и быстро поднялся на чердак.

Через несколько минут наверху грохнул выстрел, за ним еще один, и почти тут же раздался взрыв снаряда под крышей. С потолка посыпалась штукатурка.

– Горстко! Поднимись наверх, посмотри, жив ли сержант? – приказал Симбуховский.

Капитан, помначштаба, осторожно и не очень охотно – это было по всему видно – поднялся по лестнице и просунул голову в люк на потолке. Почти тут же выстрелила бронебойка.

Горстко гораздо быстрее, чем поднимался, спустился вниз:

_ Жив сержант, жив…

– Это мы и так слышим. Спасибо, товарищ капитан! – с усмешкой произнес Симбуховский. Потом повернулся к нам:

– Ну что, товарищи, я думаю немцы поняли, что нас здесь не дивизия. Судя по бою, их здесь больше батальона с танками и самоходками. Они видят, что подкрепления нам получить неоткуда, поэтому и наглеют. Ишь орут! Аронов, сколько у тебя раненых?

– Товарищ майор, уже около семидесяти человек. Десять тяжелых. Посылал я людей переправу проверить, доложили, что пока пройти можно. Я всех раненых туда отправил. Пробрались или нет – не знаю. Но раненые продолжают поступать…

– А ты как думал? Раз бой идет, значит, и потери будут. Да еще такой бой. А вот что делать, если немцы этот проход закроют? Разобьют и мосток через Икву, и лед вокруг. Как тогда раненых выносить?

Громкий взрыв, от которого из двух окон вылетели стекла и сразу потянуло гарью, прервал командира полка. Денисов осторожно выглянул из-за простенка.

– Подбили наш танк. Горит. Но экипажа нет. Может, погибли, может, успели выскочить…

По стенам бойни защелкали разрывные пули, ударили один за другим два снаряда. Но стена держалась, только внутри посыпались штукатурка и пыль.

– «Может, может»… Если бы да кабы… Я думаю, нам надо из бойни выбираться, пока нас тут, как в мышеловке, не прихлопнули. Двинемся налево и вниз, к тому кладбищу. Организуем оборону так, чтобы до завтра продержаться. Может быть, комдив что-нибудь предпримет…