Текст книги "Наперекор земному притяженью"

Автор книги: Олег Ивановский

Из бойни было два выхода. Один на улицу, где только что был подбит наш танк, другой – во двор, к пригорку, заросшему деревьями. Рядом с этой дверью стояла, еще «живая», наша самоходка СУ-76. Пожалуй, это был один из последних представителей нашего танкового «войска». Все остальные танки и самоходки были подбиты.

Около трех часов дня почти к двери, что выходила на улицу, подошла немецкая самоходка и встала, не проявляя пока никакой активности. Очевидно, немцы поняли, что в бойне находится штаб русских, и решили захватить нас живыми.

Мы с Ефимом осторожно выглянули в проем двери. Немецкая самоходка стояла к двери «кормой». Из дома напротив бойни выбежала молодая женщина с ребенком на руках. Она, очевидно, решила, что в каменной бойне безопасней, чем в своем домишке. Но в этот момент рядом с ними разорвался снаряд. Женщина вбежала в бойню с уже мертвым ребенком. Еще не понимая, что произошло, она протянула малыша Ефиму.

– Перевяжите головку…

Рядом с дверью во двор, где стояла наша самоходка, раздались взрывы. Самоходка горела. В ней рвались патроны и оставшиеся снаряды. Экипажа не было. С еврейского кладбища, уже занятого немецкими автоматчиками, трассирующие пули снопами били по стенам бойни. Выход был отрезан.

«Неужели это конец?» – пронеслось в голове.

Считанные минуты решили нашу судьбу. Задержись мы немного, и не уйти нам из этой бойни. Как удалось вырваться, вспомнить со всеми подробностями трудно. Выход на улицу был уже отрезан, рядом стреляли автоматчики, а у двери во двор – горящая самоходка.

Симбуховский и Денисов выбежали в эту дверь, проскочили мимо самоходки, побежали налево и вниз, к видневшейся вдали каменной ограде. За ними кинулись Наумов – наш замполит, Горстко, еще кто-то из штабных. Оставалось трое: начальник артиллерии капитан Френкель, Аронов и я.

Первым выскочил Френкель, за пим мы с Ароновым. Автоматчики с кладбища уже заметили перебежки. Трассирующие пули пошли строчками в нашу сторону. Френкель бежал чуть впереди. Вдруг он споткнулся, словно кто-то толкнул его в спину, и упал лицом вниз.

Пробегая рядом, я увидел… Это было страшно. Разрывная пуля попала капитану в затылок… Помощь оказывать было бесполезно.

Вот и та ограда, к которой мы бежали. Узорчатые, железные ворота, чуть дальше, за деревьями, памятники, могилы… Опять кладбище! Господи, да сколько же их здесь? Стрельба затихла. Очевидно, потеряв нас из виду в этой низинке, немцы прекратили огонь. Мы пошли, осторожно ступая между могилами. За стеной одного из склепов я увидел Симбуховского и наших офицеров. Подбежал казак из разведвзвода.

– Товарищ майор, здесь рядом склеп. Крепкий, да и подземелье приличное: там два гроба всего, места хватит…

– Для кого места хватит? – мрачно хмыкнув, спросил Наумов.

– Да не-е, я не то, – смутился парень. – Там безопаснее…

– Ну пошли, посмотрим, – Василий Федорович легонько подтолкнул разведчика в спину. – Веди, показывай.

Склеп действительно был солидным. Снаружи – целая часовенка, каменная, крепкая. Со стороны, не простреливаемой немцами, вход в подземелье. Десяток ступеней вниз – и примостившиеся рядом на довольно просторной каменной площадке… два гроба. Тишина, полумрак…

Симбуховский огляделся, постучал костяшками пальцев по крышке гроба, как стучат в дверь, прося разрешения войти.

– Да простят нас покойнички за беспокойство, КП будет здесь. Денисов! Связных сюда.

Стрельба затихала. Ночь в склепе прошла более или менее спокойно. Немцы ночью не часто воевали. А наши эскадроны, вернее, то, что от них осталось, активности проявлять не могли просто физически.

Изредка над городом, над болотом немцы «вешали» осветительные ракеты, да где-то совсем недалеко порой урчали, как ночные хищники, немецкие танки. А наших осталось всего два, и они молчаливо стояли неподалеку от кладбища, прижавшись к небольшим домикам.

Рассвело. Началась пулеметная и автоматная трескотня. На кладбище стали рваться мины. В склеп, запыхавшись, вбежал связной, стащил с головы ушанку, вытер мокрое, потное лицо.

– Товарищ майор, немцы отходят. Комэск приказал узнать, какое будет указание?

– Указание одно, дорогой. Беги назад, передохнуть потом успеешь. Передай: преследовать врага! И закрепиться опять на еврейском кладбище.

Связной убежал.

Минут через пять стрельба разгорелась с новой силой. Остатки двух наших эскадронов попытались восстановить вчерашнее положение, дважды атаковали противника, стремясь выйти к бойне и еврейскому кладбищу. Но безуспешно. Силы казаков были на исходе. Почти в это же время над городом, над поймой Иквы, над болотом начали кружить три транспортных немецких самолета. Хорошо было видно, как от них отделились черные предметы, полетели вниз, но тут же над ними развернулись парашюты. Десант? Но людей под куполами не было видно. Скорее всего, немцы сбрасывали своим частям боеприпасы и продукты.

Часа в четыре дня на «нашем» кладбище опять стали рваться мины, а вслед за ними и снаряды. Значит, верно: парашюты доставили подкрепление. Разлетались кресты, корежилось железо оград. Каменные плиты сползали с могил. Как только артналет закончился, противник решил покончить с нами. Вражеские автоматчики пошли густой цепью, прижимая к животам свои «шмайсеры». Остаток эскадрона, занимавший оборону на окраинах кладбища, не выдержал, стал отходить. Да и что было делать? Патронов-то, не говоря о снарядах и минах, почти не осталось. За трое суток тяжелейших боев в окружении мы не могли получить никакой помощи, никакой поддержки.

Положение становилось безвыходным.

– Что ж, товарищи, – обратился Симбуховский к офицерам, – будем отходить. Здесь сидеть – хорошего не высидишь. Попробуем пробраться болотом в сторону Иванне. Эх! Растуды их… Ничего, господа немцы, мы еще отыграемся! Так отыграемся, что вам тошно станет! – Василий Федорович ударил кулаком по крышке гроба, крепко выругался и, надев кубанку, первым вышел из склепа.

Перебежками, прикрываясь памятниками, высокими каменными надгробиями, мы вышли к окраине города. Остатки 4-го эскадрона Петра Кухарева еле сдерживали натиск автоматчиков. У последних домов встретили Аронова. Симбуховский подошел к нему:

– Как дела с ранеными?

– Все, кто были у меня, отправлены через болото в Иванне…

– А там можно пройти?

Аронов пожал плечами:

– Среди раненых было несколько наших разведчиков. Я попросил легкораненого ефрейтора Шматова пройти по кочкам через болото. Это было еще до последней атаки немцев. Шматов и еще два разведчика ушли. Договорились, что они дадут красную ракету, если пройдут по болоту и переберутся через реку. Мост-то разрушен…

– Ну и что? – нетерпеливо спросил Симбуховский.

– Часа через два я увидел ракету. Всем раненым сказал: «Кто хочет остаться живым, идите через болото, помогайте друг другу. Лежачих придется тащить волоком на досках». Ушли все…

Мы стояли у края болота. По льду, среди зарослей камыша, еле-еле двигались несколько бричек, ползла тачанка с молчащим пулеметом. За ними оставались взломанные, почерневшие, залитые водой льдины. Правее тянулось широкое ледяное поле с разбросанными по нему полыньями. В воде барахтались обессилевшие люди, тонущие лошади били передними ногами, пытаясь выбраться на кромку льда. Несколько солдат, осторожно обходя край полыньи, пытались помочь провалившимся, но видно было, что лед не держит, ломается. От города методически, с противным визгом летели и били лед мины. Каждый взрыв поднимал столб воды, льда, грязи. Казалось, впереди верная смерть. И все-таки мы двинулись через болото.

Из воспоминаний Ефима Ильича Аронова:

«…Я со своим коноводом отходил в числе последних. Спустившись вниз, мы пошли по болоту, перебираясь с кочки на кочку. Лошади шли за нами. Несколько раз, оступившись, проваливались в грязь, с трудом выбирались и шли дальше.

Уже совсем стемнело. Обстрел со стороны города продолжался, вокруг рвались мины. Невдалеке показался разрушенный мост через Икву. Его деревянное покрытие было полностью снесено, остались только торчащие сваи. Кто-то кинул на них тоненькие дощечки. По этим дощечкам нам удалось перебраться на другой берег…»

Из воспоминаний сержанта Михаила Ивановича Короткова:

«…Бронебойщики дошли до реки. Она здесь была около 15 метров шириной. На середине – быстрина, там лед осел, вода сверху. Я положил ружье на лед и, толкая его перед собой, полз вперед, держась за ствол. Левее меня ползли по льду два наших казака. И вдруг лед под ними на самой середине реки проломился. Казаки пытались ухватиться за обломки льда, по почти тут же скрылись в воде. Всплыли только куски темного льда. Я приподнялся на руках, оперся на ружье, и тут лед подо мной тоже провалился. Мне повезло, берег был недалеко. Я ухватился за пучок травы, вытолкнул на берег свою бронебойку. Кто-то из солдат помог мне выбраться…»

Где-то неподалеку от товарищей перебирался через болото и я. Проваливался, падал, хлебал ледяную, черную воду. По тому же полуразрушенному мосту перебрался на другой берег Иквы. Грязный, мокрый, брел я, шатаясь от усталости и всего пережитого за эти три страшных дня. Вдруг кто-то окликнул меня по имени, не очень громко, но тут же еще раз, уже отчетливей. Я обернулся, думая, что обознался: никто в полку меня по имени не называл.

Ко мне бежал человек в танкистском шлеме и комбинезоне. Ближе… ближе… Господи, бывают же встречи! Игорь Казанский – одноклассник, товарищ по школе, по той Радищевке, которую мы окончили в уже совсем забытом сороковом году!

Обнялись. Слезы с грязью пополам…

– Ты… оттуда… живой? – только и смог он вымолвить. – А мы решили, что все кавалеристы погибли. Кто в городе уцелел, тот в болоте полег. Не могли мы вам помочь: через реку, через болота на танках не проскочишь. Ну как ты, не ранен?

– Да вроде цел…

Как хотелось поговорить с Игорем, рассказать ему о своих злоключениях, узнать о его военной судьбе. Ведь расстались мальчишками, а столько испытали за эти годы, словно прожили большую жизнь. Не зря на войне год – за три… Рядом, фыркнув выхлопом, остановился танк, открылся люк.

– Это мой. Надо двигать дальше. Утром бой. Запомни номер моей части. Может, увидеться еще разок доведется.

Мы встретились с ним еще раз через пятнадцать лет после Победы.

На следующий день остатки нашего полка уходили из Иванне…

Вряд ли в ту пору участники Дубновского рейда могли объективно оценить его значение. Казалось, зачем было мотаться по тылам врага, терять людей и технику и в итоге бесславно отступить, так и не взяв города. Но именно такие рейды, неожиданные налеты с тыла изматывали фашистов, сеяли среди них панику и неуверенность. Да, немецкая армия была еще сильна. Но стрелки часов истории уже считали время Победы. Нашей Победы, несмотря на отходы, потери и даже поражения в боях за конкретный город, деревню, безымянную высоту.

Прошло много лет с тех тяжких дней февраля 1944 года, прежде чем удалось нам, уцелевшим тогда, приехать в Дубно. Поклониться братским могилам, постоять у здания бывшей бойни, побывать на кладбище, заглянуть в подземелье того склепа, где был наш последний КП, пройти по улице, названной именем Симбуховского… В дни сорокалетия Победы решением Дубновского Совета народных депутатов Ефиму Ильичу Аронову, Михаилу Ивановичу Короткову, Станиславу Иосифовичу Ростоцкому и автору этой книги присвоены звания «Почетный гражданин города Дубно»…

Листаю пожелтевшие странички своей коричневой книжечки-дневника. Листок за листком – день за днем. Бои, марши, короткие передышки, опять марши, бомбежки, артобстрелы… Будни войны. Еще две недели мы дрались в округе Дубно, отрезая пути отхода из города частям противника. На Дубно в лоб шла пехота. 17 марта наконец Дубно был освобожден.

Командир полка

И вот запись в моем дневнике:

«22 марта. Нелепый случай. Ранен Василий Федорович Симбуховский случайным выстрелом в грудь навылет. Отправили в тяжелом состоянии…»

За какой населенный пункт дрался полк 22 марта, я не вспомню. Перевернул страничку назад, прочитал:

«18 марта. Следуем в район Подзамче…» Это было 18 марта. За три дня мы далеко уйти не могли, бои там были ожесточенные. А вот то, что произошло, помню хорошо.

Мы с Николаем были в хате, неподалеку от штаба полка. Я сидел и что-то писал. Николай возился в сенцах, зашивал переметку на седле. Ее разодрало осколком при бомбежке пару дней назад. Я заметил, как кто-то из казаков вбежал к нам во двор, что-то крикнул Николаю и тут же выбежал обратно. Николай вошел в хату. Я поднял голову, вижу – на нем лица нет.

– Что случилось?

– Товарищ начальник… – Николай от волнения запнулся. – Убит Симбуховский. В него Лебедев выстрелил.

– Что-о-о? – только и смог вскрикнуть я. Испарина покрыла лоб. Схватив ремень с кобурой, я выскочил из хаты. По улице уже бежал Аронов с санитарной сумкой в руках. Почти одновременно мы рванули дверь командирского дома.

Василий Федорович лежал на боку. Постель была в крови. Рядом стоял бледный как полотно его ординарец Лебедев. Ефим бросился к постели, схватил руку Симбуховского, нащупывая пульс. Василий Федорович застонал, открыл глаза, сквозь стиснутые зубы тихо проговорил:

– Лебедев не виноват… Это случайность… Не давайте его в обиду…

Ефим перевернул Симбуховского, разорвал на нем рубашку. Пуля попала в грудь, слева, но, к счастью, сердце не задела. Аронов принялся перебинтовывать командира.

А произошло вот что. Лебедев, любимый ординарец и коновод Симбуховского, чистил в сенцах трофейный «парабеллум». Этот хороший немецкий пистолет очень любил наш командир полка и обычно всегда носил его не в кобуре, а за пазухой, за бортом полушубка или куртки-венгерки. Но одна была у него опасная привычка: в пистолете патрон всегда был в патроннике. Лебедев, чистя этот пистолет, упустив из виду привычку своего командира, по неосторожности нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. Симбуховский, застонав, повалился на кровать.

В том, что это была случайность, у меня сомнения не возникло. Но как это доказать руководству дивизии, прокурору? Ведь случай может быть истолкован как покушение на жизнь командира полка! Тогда – трибунал.

– Ефим, что будем делать? – спросил я Аронова.

– Командира сейчас же отправим в медсанэскадрон, нужна срочная операция. Потом – в госпиталь. Я думаю, что все обойдется. Сердце не задето, по пробито легкое. А Лебедева надо спасать. Ты как считаешь?

– Я согласен. Арестовывать я его не буду. Но я не бог, есть начальство повыше. Слушай, надо сделать так, чтобы Лебедева в полку и в дивизии не было. Понял? Давай отправим его вместе с Василием Федоровичем в госпиталь как сопровождающего.

Симбуховского в тот же день отправили в госпиталь. Лебедев уехал вместе с ним. По этому поводу мне пришлось сочинить объемистое объяснение, выслушать далеко не самые лицеприятные слова от своего начальника майора Мирошина. Но обошлось.

Через день или два проходил я по улице села, где был штаб, и встретил Короткова, того самого сержанта-бронебойщика, который был с нами в бойне в Дубно. Он подошел ко мне, лихо вскинул руку к шапке:

– Здравия желаю, товарищ лейтенант!

– Здравствуй, сержант, здравствуй. Как здоровье? Я слышал, тебе в Икве искупаться пришлось, а бронебойку не бросил, молодец.

– Искупался, да. А как командир полка? Говорили, что он ранен.

– В госпитале майор. С ним и Лебедев…

– Вот какой у пас командир! Ребята прямо говорят: другой бы разве так поступил? Другой бы засудил или расстрелял бы своей рукой. Очень у нас казаки майора нашего любят. И уважают. А я еще чего хотел, товарищ лейтенант, вот поговорить надо, интересную штуку услыхал…

– Ну так что же, давай поговорим. Заходи к нам в хату. Знаешь, где мы с Николаем остановились?

– Это с Горбуновым? Знаю.

К вечеру Коротков зашел ко мне:

– Товарищ лейтенант, я вот что хотел вам рассказать. Здесь, когда развели нас по хатам, наш хозяин, пожилой такой, сказал, что зовут его Макар-драгун…

– Это почему же «драгун»?

– А он говорит, что служил в драгунах еще в царской армии. Здесь стояли. Он и женился на дочери хозяина, у которого были на постое. Он нас хорошо принял. А вчера вот, вечером, сидели мы, покуривали, он и говорит, что здесь, на Ровенщине, есть националистическая организация, «Просвита» называется, что ли. Она продукты заготавливает, одежду…

– Это для чего же?

– Говорит, для своего войска.

– Войска? Это что же за войско? С кем же это войско воевать будет? – поинтересовался я.

– Я спросил. Он пожал плечами и говорит: «Слышал байку, что воевать будут не то с немцами, не то с советами». А в войско не всех принимают, только парней из семей богатых, зажиточных. Вот в Погорельцах такое войско уже есть. Командиром там местный, зовут его Гонта. Есть и в Черешнивке, там командир Покотило.

– Это что, фамилии или прозвища?

– Да нет, он говорит, их так зовут, но то не фамилии. Фамилии он не говорил. Спросить?

– Нет, пока не надо. Пока никому ни слова об этом.

– А еще он говорил, что в их войске есть и роты, и взводы, и отделения. Взвод они называют «чета», отделение – «рой». Связники есть, девчата, женщины молодые. Завхозы тоже есть – «господарчи». Копают они под землей схороны, прячут там оружие, боеприпасы, одежду, обувь, продукты. Когда схороны роют, землю в мешках в реки, в пруды носят, чтобы незаметно было, где копали… Ей-богу, слушал я и не верил. Неужели все так, а? А еще, – Коротков понизил голос, – говорили ребята наши, что где-то здесь, неподалеку, какие-то бандиты нашего командующего фронтом ранили, есть слух такой. Может, кто из этих армий?

На следующий день я поехал в штаб дивизии, в отдел. Рассказал все Братенкову. Он молча подошел к металлическому ящику, в котором, как мне было ведомо, возили секретные документы, достал бумагу, протянул мне. Это было сообщение о действиях подпольной организации украинских националистов на территории западных областей Украины.

Из справки

Главного управления пограничных войск о результатах борьбы с бандитскими группами на территории Ровенской, Волынской и Тернопольской областей в марте 1944 года:

«…22 марта 1944 г. при ликвидации 16-м погранполком войск НКВД охраны тыла бандитской группы «Олег», оперировавшей в Острогском районе Ровенской области, было установлено, что эта банда совместно с ликвидированной бандой «Черноморец» участвовала в нападении на командующего фронтом Ватутина. У убитого главаря банды в дневнике найдена запись такого содержания: 29 февраля «также разбиты две легковые машины, из числа которых – машина, на которой ехал Ватутин. Сам Ватутин ранен. Захвачены документы и карты».

Имеющиеся в нашем распоряжении материалы подтверждают обстоятельства ранения Ватутина, и, кроме того, допрошенный участник этой банды, оставшийся в живых (имеет четыре ранения), также подтвердил факт нападения этой банды на Ватутина…»

Документ, с которым познакомил меня Братенков в отделе дивизии, свидетельствовал о том, что предстоит борьба с новым, выползающим из подполья коварным врагом, действующим в нашем тылу. А кто не знает, что спокойная обстановка в тылу – залог успехов на фронте. По своей прежней службе я прекрасно знал, что порядок в тылу действующих армий обеспечивают войска охраны войскового тыла – пограничные войска. Сам занимался этим в 1941 и 1942 годах. Но насколько теперь усложнилась для пограничников задача!

А нам предстояло бить врага на фронте и в его тылу…

Бои продолжались. В моем дневничке сохранились записи:

«26 марта. Ночной марш в район дер. Паниква. Немцы рядом. Есть пленные.

27 марта. Вели бой за дер. Паниква. Режем шоссе Броды – Львов. У фрицев паника.

28 марта. Ведем наступление на Паникву с целью перерезать шоссе Броды – Львов и полностью окружить противника.

2—8 апреля. Упорные, кровопролитные бои в районе Паниква».

Вспомнилось, что под Паниквой вернулся в полк Николай Савгир, бывший санинструктор из эскадрона Дмитрия Венского. В бою под Скрегитовкой, на том же лесном перекрестке, где погиб Зенский, был убит и Савгир. Во всяком случае, на могиле в лесу, на дощечке, была написана и его фамилия… И вот он, «воскресший», через полгода вернулся в полк.

В боях под Паниквой Николай снова был тяжело ранен. Ему ампутировали руку. А когда раненых эвакуировали из госпиталя в тыл, на машины напала банда бандеровцев. Всех раненых перебили. Из штаба полка послали на Савгира вторую похоронку…

Но и на этот раз случилось чудо. Николай остался жив. Их машина успела проскочить невредимой.

Сейчас он живет и работает в Киеве. Доцент кафедры философии в Киевском политехническом институте.

В конце мая в полк из госпиталя вернулся Василий Федорович Симбуховский. В семейном архиве Симбуховских сохранилось его письмо жене:

«27 мая 1944 года… После продолжительных мытарств я снова в своем родном хозяйстве, с боевыми друзьями… При возвращении из госпиталя попал в аварию. Подробности описывать не буду, а результат таков – шофер в тяжелом состоянии со слабыми признаками жизни отправлен в госпиталь, а я с рассеченной правой бровью, ушибом головы и груди был посажен на попутную машину. Рана быстро заживает и не вызывает каких-либо опасений…»

Ну нужно же было такому случиться! Хорошо еще, что полк в это время был на отдыхе.

Конечно, отдых во время войны – понятие относительное. Кроме занятий с пополнением, караульной службы, получения оружия, конского состава всегда еще куча забот. В полку не было ни одного командира, равнодушно относящегося к своим обязанностям. Во всем царил дух соревнования – кто лучше? А для такого соревнования у нас, в коннице, широкое поле деятельности. Возьмем, к примеру, упряжь. Она изнашивается, а без нее хоть пропадай. Для изготовления упряжи нужна кожа. А где ее брать? Ждать, когда из тылов пришлют? Так вот, кожу мы сами выделывали в тылах дивизии. Наши кузнецы в эскадронах и батареях сами ковали подковные гвозди-ух-пали, как их называли, да и подковы делать тоже самим приходилось. Даже деготь для смазки кож гнать ухитрялись.

По возвращении Василия Федоровича в полк состоялся У нас откровенный разговор. Меня привело к командиру желание выяснить, понять наконец-то, почему же он относится ко мне подчеркнуто официально, сухо, сдержанно. В чем дело? Неужели причиной тому – моя должность? Вроде бы я ни разу не дал не только ему, но и другим офицерам повода к недоброжелательному отношению к себе. Полк стал моей родной боевой семьей.

Должен признаться, я любил Симбуховского. Любил за бесстрашие, преданность боевому делу, внимательность, требовательность. Да бог знает еще за что. Порой и не объяснишь, почему одного человека полюбил, а другого нет.

Я зашел в сенцы командирской хаты, постучал в дверь.

– Кто там? Заходите, не заперто.

Я зашел. Василий Федорович сидел за столом, что-то писал.

– A-а, лейтенант, заходи, заходи, гостем будешь.

Помню, я удивился этой первой фразе, произнесенной им с какой-то ранее мне неведомой теплотой в голосе.

– Лебедев, согрей-ка чайку! Или чего-нибудь погорячее, а? – подмигнул мне командир полка. – Хотя вам по службе «горяченького» не положено. Так?

– Да, пожалуй, лучше чайку…

– С чем зашел-то, случилось что?

– Да нет, товарищ майор, просто поговорить хочу.

– Поговорить? Это можно, хотя и осторожно. Но я гляжу, лейтенант, ты – человек! А я, признаться, с давних времен недолюбливаю вашего брата. Есть причина.

– Какая же, Василий Федорович? Неужели должность как клеймо на человеке?

– «Человеке, человеке»… Много ты знаешь. Тебе сколько лет?

– Двадцать два.

– Вот то-то и оно, что двадцать два. Счастливый ты, не коснулась тебя лихая година. И – человек. Это я по случаю с Лебедевым понял, тогда, после ранения. Правильно вы с Ароновым поступили, по-человечески. Мне все доложили. А ведь мог ты его посадить?

– Мог.

– А не посадил. Не засудили. Понял, значит, что у этого чалдона умысла не было.

В тот вечер Василий Федорович рассказал мне много такого о своей жизни, чего я и не предполагал.

Родился Василий Федорович в Красноярске в 1908 году в семье столяра железнодорожных мастерских. Семья была многодетной: четверо мальчишек, четверо девчонок. Мать умерла от крупозного воспаления легких, когда Василию было всего восемь лет. Семейные заботы взяла на себя старшая сестра. Василия отдали в детдом, а оттуда уже направили его в фабрично-заводское училище при железнодорожных мастерских. В шестнадцать лет окончил учебу – ив депо слесарем… А в 1928 году ушел добровольцем в Красную Армию, в кавалерию. Послали в полковую школу. Окончил ее, стал младшим командиром. Через год вступил в партию. Служил Симбуховский в Особой Дальневосточной армии, которой командовал Василий Константинович Блюхер. Отличился в боях молодой командир, заслужил орден Боевого Красного Знамени. Потом командировали Василия Федоровича в Ленинград, в Борисоглебскую кавалерийскую школу. В 1932 году окончил ее, получил звание лейтенанта. И снова – на Дальний Восток в кавалерийский полк, стоявший в городке Камень-Рыболов на озере Ханка, но уже командиром эскадрона. За успешную службу еще раз отметили молодого командира – наградили медалью «XX лет РККА».

– И вот в 1938 году нашлась какая-то сволочь, состряпала донос на меня, что я изменник, предатель, враг… – Василий Федорович, как только стал вспоминать об этом, сразу в лице изменился. – Понимаешь, это я враг народа! 124

Арестовали меня. Камера. Допросы… Ух-х, гады! И трибунал. Вот так, брат. А ты знал об этом? Знал, что твой командир полка был «врагом народа»?

Василий Федорович взял с кровати полевую сумку, расстегнул, вынул клеенчатый пакет с какими-то бумагами, достал одну из них, протянул мне:

– На, прочитай. Это уже история.

Я стал читать:

«Дело № 17/580

Приговор № 14 Именем Союза Советских Социалистических Республик.

27 января 1939 года. Гор. Ворошилов.

Военный трибунал 1-й ОК Армии в составе: Председательствующего интенданта 3-го ранга Передреева, членов техника-интенданта 2-го ранга Казачина и воентехника 2-го ранга Маклакова, при секретаре технике-интенданте 2-го ранга Митенко, рассмотрев в открытом судебном заседании дело по обвинению бывшего командира эскадрона 86-го кавалерийского полка – старшего лейтенанта Симбуховского Василия Федоровича, 1908 г. рождения, происходящего из рабочих гор. Красноярска, по соцположению рабочего, холостого, бывшего члена ВКП(б) с 1929 года, исключенного в связи с настоящим делом, русского, с низшим образованием, ранее несудимого, в РККА с 1928 года, добровольно, в преступлении, предусмотренном ст. 193– 17 п. «а» УК РСФСР. Установил: предъявленное Симбуховскому обвинение по ст. 193—17 п. «а» УК на судебном следствии не подтвердилось. Руководствуясь ст. ст. 319–320 УПК, приговорил:

Симбуховского Василия Федоровича по суду считать оправданным. Приговор может быть обжалован в кассационном порядке в Военную Коллегию Верховного суда

Союза ССР в течение 72 часов с момента вручения копии его осужденному, опротестован прокурором после оглашения. Подлинный за надлежащими подписями.

Верно: Суд. секретарь В. Т. 1-й ОКА техник-интендант 2-го ранга

Кр. Герб, печать».

И опять Камень-Рыболов. Но послали Симбуховского уже в другой полк. Назначили командиром эскадрона, потом – помощником начальника штаба. В 1940 году командование назначило Василия Федоровича начальником школы младшего начсостава. И не ошиблось. Вскоре о школе и ее начальнике Симбуховском положительно отозвалась газета «Красная звезда».

В 1943 году майор Симбуховский – слушатель Краснознаменной ордена Ленина Военной академии Красной Армии имени М. В. Фрунзе, так она полностью тогда именовалась. По окончании академии – в наш полк.

– Василий Федорович, а семья у вас есть? – спросил я.

– Есть, конечно. Женился я поздно: мне уже за тридцать было. Женился на подруге юности – вместе в комсомоле работали. Наша, красноярская, Сашей зовут. Дочь у нас растет. Вот сижу, письмо домой пишу. Хочешь посмотреть, какой мне подарок жена прислала? – Василий Федорович протянул мне газету и покачал головой: – Напишут же такое!

Среди писем моего командира, которые мне прислала его дочь, когда я работал над этой книгой, я обнаружил и ту самую газету – «Красноярский рабочий» от 17 мая 1944 года. Статья называлась «Учиться умению руководить людьми». Приведу лишь отрывок из нее:

«Симбуховский! Его хорошо знают в Красноярске. Здесь он родился, вступил в первый пионерский отряд имени Спартака, стал комсомольцем, затем коммунистом. 126

И не беседы ли у костра на правом берегу Енисея о талантливом полководце античной древности Спартаке заронили в сердце впечатлительного мальчика стремление быть военным?

В дни Великой Отечественной войны советского народа с немецкими захватчиками Симбуховский стяжал себе славу опытного военачальника, овладевшего наукой руководить людьми в самых сложных условиях. Советское правительство отметило его заслуги перед Родиной двумя орденами Красного Знамени, орденом Суворова и Богдана Хмельницкого…»

Я упомянул о письмах Василия Федоровича жене. Позволю себе привести фрагменты нескольких писем без комментариев; думаю, они излишни.

«Август 1941 года… О себе. Хочу закончить полным заверением тебя, что я готов выполнить любую задачу по обороне нашей Отчизны с честью, как это подобает людям, воспитанным Ленинским комсомолом и партией большевиков…»

«Сентябрь 1941 года… Разгром фашистских садистов неизбежен. Эти выродки существовать не могут, гнев русского народа велик, и борьба идет беспощадная, но она будет еще ожесточеннее до полного уничтожения этой гадины…»

«Ноябрь 1943 года… Родная Сашенька, ты в каждом письме обращаешься ко мне с просьбой беречь себя и моих людей… Ведь ты, Сашенька, кроме того, что являешься моей женой, еще и большевичка, так вспомни слова Долорес Ибаррури: «…лучше быть вдовой героя, чем женой труса…» Борьба без жертв не бывает, я не хочу быть «середнячком», и честь сибиряка-дальневосточника я не опозорю…»

«Февраль 1944 года… Мы сейчас поистине творим чудеса во имя нашей любимой Родины и вписали в историю немало страниц подлинного героизма, доблести и отваги. Нас ставят в пример. Мое «хозяйство» представлено к ордену Красного Знамени – это весьма высокая оценка нашей работы… Как видишь, твой наказ выполняю, надеюсь и впредь множить славу гвардейцев-казаков-кубанцев морозовцев, которые теперь удостоены чести называться «Ровенскими». Земли русской не посрамлю, в этом можешь быть уверена».

Мы с гордостью называли себя симбуховцами. Кто-то из наших конников написал слова, кто-то сочинил мотив, и пошел по полку, вышел в дивизию, в корпус наш боевой марш:

 
Слушай, казак молодой, клич боевой:
Крепче клинок удалой, смелее в бой!
Честь по-гвардейски храни, знамя полка береги.
Симбуховцы бьются как львы, ай да казаки!
 
 
Двадцать девятый в бою не подведет.
Путь для отважных в бою – только вперед!
В Ровно и Дубно дрались, к славной победе рвались,
Эскадроны вихрем неслись. Ай да казаки!
 
 
Славы гвардейской своей, конник лихой,
Мы не уроним с тобой, друг боевой!
Помнишь, товарищ, бои, там, где друзья полегли?
За свободу Отчизны своей. Ай да казаки!
 
 
Слушай, казак молодой, клич боевой:
Крепче клинок удалой, смелее в бой!
Честь по-гвардейски храни, знамя полка береги.
Симбуховцы бьются как львы, ай да казаки!
 

Но не ради славы жил и воевал этот человек. Кичливость была чужда ему. Еще в марте 1944 года он писал своей жене: