Текст книги "Бывшие. Теперь я (не) твоя (СИ)"

Автор книги: Оксана Лебедь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

30

Я закрываю глаза и, будто кто-то выключил свет, медленно погружаюсь в сон. Сны – отрывочные, наполненные детскими голосами и смехом. Мила рисует, Аня хлопотливо собирает коробку с красками, и я стою в стороне, наблюдаю со всем со стороны. Я хочу подойти, но что-то невидимое словно держит меня и не дает мне сделать шаг.

Просыпаюсь от звука телефона – резкого, настырного. На дисплее – имя Лёхи. Смотрю на часы: половина первого ночи. Сердце снова подскочило. Беру трубку, ещё в полусне, но голос Лёхи уже горячий, без той ровной уверенности, что была днём.

– Есть движение, – шепчет Лёха, и в голосе слышна и усталость, и напряжение. – Нашёл этого Селезнева, он раньше был достаточно популярный актер выступал во многих театрах. Но пять лет назад, о нем словно все забыли. Работает в мелком театре «Лира». Там он иногда помогает на репетициях, то ли как массовка, то ли сцены расставляет. Постоянного адреса у него нет, не понятно где он вообще обитает. Так что вариант только искать его в театре. Я договорился – директор театра завтра нас будет ждать. Завтра в десять у «Лиры».

Сердце сжалось: имя театра – как ключ, который может открыть давно запертые двери. Во всём этом есть что-то одновременно жалкое и человеческое: человек, который играл важную роль в чьей-то жизни, теперь мелькает в труппе проходного камерного театра. И в то же время – надежда: есть конкретное место и время, есть шанс получить ответы лицом к лицу. Я чувствую что вот-вот избавлюсь от оков что удерживают меня и не дают мне двигаться дальше.

– Хорошо, – говорю я коротко. – Я буду.

Лёха перечисляет мелочи – ориентиры, где лучше ждать, кое что из биографии Селезнева – и мы прощаемся. В комнате гостиницы снова опускается тишина. Я ложусь на кровать, но сон не идёт моментально: мысли громоздятся одна на другую – сцена в ресторане, фотографии, моё обвинение, Мила, Аня. Но теперь, благодаря Лёхе, вдруг появляется ниточка, которая может вывести на тот самый узел лжи.

На столе лежат скриншоты и приглашение, которое прислала Аня. Я смотрю на них, как на карту: они ведут меня к правде.

Перед тем как задремать, ещё раз прохожу глазами план: встретиться с Лёхой у старого моста, подъехать к «Лире», не показывать эмоций, спросить прямо. Если Игорь тот самый – значит, можно будет вытянуть из него правду, он ответить почему решил сломать столько судеб!

Завожу будильник и кладу телефон на тумбочку, но сна – ни в одном глазу. Тишина комнаты кажется слишком плотной, почти липкой. Воздух стоит. За окном редкие машины, свет фар скользит по стенам, а у меня в голове начинает гудеть знакомое ощущение – внутреннее чутьё, то самое, которое я столько лет глушил.

Оно кричит. Громче с каждой минутой. Я понимаю, что какой-то актеришка не стал бы просто так влазеть в мои отношения. Для чего такому человеку это надо? Ради денег? Но ведь кто-то ему должен был заплатить тогда. Чему дольше я думаю, тем отчетливей образ прорисовывается. Возможно я сам подвожу все факты, но у меня все меньше сомнений что мама приложила к этому руку.

Мама. Что если всё это – не Игорь, не какие-то там завистники, не случайность? Что если всё началось с неё? Зачем ей это нужно было? Знала ли она про то, что Аня тогда уже была беременна?

Я вспоминаю её лицо, холодное, уверенное, когда она впервые показала мне те фотографии. Как всё организовала: «Ты должен знать правду, сын. Смотри, кто она на самом деле». Тогда я поверил. Потому что это мама. Потому что она всегда знала, как правильно. А я – просто принял. Ведь у нее не было причин мне лгать, я думал она любит Аню, ведь они так хорошо общались. Помню как у меня тряслись руки, как внутри что-то рушилось когда я смотрел на те фотографии.

Я закрываю глаза, сжимаю кулаки. Пальцы побелели. В голове всё яснее всплывает мысль, от которой даже страшно. Если окажется, что мама всё это устроила, что она заказала эту грязную подставу, – я не знаю, что сделаю.

Как смотреть ей в глаза? Как жить дальше, зная что тебя предал самый близкий человек, которому ты верил?

Я встаю, подхожу к окну. Холодное стекло под ладонью немного отрезвляет, но внутри всё равно бурлит. Я представляю, как завтра, после встречи с этим Селезнёвым, я уже буду знать правду.

Утро выдалось пасмурным. Город уже притих, большинство людей сидят в офисах, редкие прохожие.

Я подъезжаю к театру раньше Лёхи. Ставлю машину у обочины и пару минут просто сижу, глядя на здание.

Театр маленький, старый. Когда-то, наверное, он был красивым – лепнина, высокие окна, старинные афиши под стеклом. Но теперь фасад облез, краска местами осыпалась, буквы на вывеске потускнели, некоторые вообще отвалились. У крыльца – перекошенные перила. В витрине висит выцветший плакат: «Премьера! „Три шага до неба“ – драматический спектакль студии при театре». Судя по дате, афиша месяц как просрочена.

Дверь закрыта, но где-то внутри слышен глухой стук – будто кто-то двигает декорации или чинит сцену.

Я думаю о Селезнёве. О том, как он выглядел на фотографиях – самодовольный, уверенный, наглый. Я пол ночи провел ища о нем информацию, которой почти нет, словно кто-то подчистил все. И как Лехе удалось накопать на него хоть что-то. Я рад что мы встретились с ним. Если бы я сам начал искать то никогда бы не закончил, зарылся в прошлом и погиб бы под его тяжестью.

Райончик не внушает доверия, прохожие косятся на меня. Мимо проходит женщина с собакой, бросает на меня настороженный взгляд. Я стараюсь не встречаться с ней глазами.

Лёхи всё нет. Секундная стрелка на часах щёлкает раздражающе громко. Время тянется, как резина.

Я выдыхаю и тихо говорю сам себе: – Ну что, посмотрим, Игорь Селезнёв… какую роль ты сыграл в моей жизни на самом деле.

31

Мотор Лёхиной машины слышен издалека – уверенный, ровный звук. Он подъезжает плавно, будто не спешит, хотя по глазам видно: внутри у него тоже всё горит.

Лёха выходит из машины, кивает мне. На нём та же кожаная куртка, чуть поношенная, но чистая – всё как всегда. Он держится спокойно, но в голосе есть едва заметное напряжение.

– Я уже звонил директору, – говорит он, подходя ближе. – Селезнёв здесь. Не будем терять времени.

Я киваю, у меня внутри все переворачивается. Иду позади Лехи, мне кажется он идет очень медленно, сердце колотиться как сумасшедшее, словно в этом театре вся моя жизнь.

Мы поднимаемся по скрипучим ступеням. Дверь открывается почти сразу, будто нас уже ждали. На пороге – сам директор. Мужчина лет шестидесяти, в аккуратном пиджаке, с усталым, но вежливым выражением лица.

– Доброе утро, господа, – произносит он, пожимая Лёхе руку. – Проходите. Рад, что вы приехали. Мы тут как раз готовим новым спектакль. Зрителей у нас хоть и не много, мы их почти каждого знаем по именам. Атмосфера домашняя. Мы все тут как большая семья.

Я машинально тяну руку в ответ, но внутри что-то сжимается. Этот человек встречает нас как старых знакомых, не задаёт ни одного вопроса, даже не интересуется, кто я. В голове вспыхивает мысль: а кто ты, Лёха, на самом деле? Для простого директора мелкой айтишной компании ему уж слишком легко открывают двери, уж слишком быстро он находит нужных людей.

Мы идём по тёмному коридору, пахнет пылью, сыростью и старым деревом. Директор ведёт нас в зал. Там тускло, на сцене кто-то двигает декорации, слышен тихий стук.

– Вот здесь он и работает, – говорит директор, остановившись посреди прохода. – Игорь Селезнёв. Настоящий талант, знаете ли. Когда пришёл к нам, я даже удивился, я ведь узнал его, – с чего вдруг такой актер к нам решил прийти? А потом уж он мне рассказал, что вначале дела шли неплохо: публика его любила, критики отмечали. Но потом… – он качает головой, вздыхает. – Пять лет назад всё пошло под откос. Резко. Все словно отвернулись, ни одну роль не давали, пить начал, сам стал раздражительным, закрытым. А жаль. Мог бы добиться многого. У него талант. – Он поворачивается к сцене и говорит куда-то в темноту: – Игорь! Игорь, подойди, пожалуйста! Тут к тебе пришли! Интервью хотят взять!

Я наклоняюсь к Лехе.

– Мы журналисты? – шёпотом спрашиваю я.

– А что я должен был сказать? – тихонько усмехаюсь я. – Что мы ищем мужика который пять лет назад обедал с девушкой?

Я опускаю голову и улыбаюсь. Теперь хотя бы понятно почему Леху так тепло принимают. Иногда власть и деньги ни чем не могут помочь, а вот кусочек находчивости…

Шорох за кулисами, звук шагов. Через мгновение из-за занавеса выходит мужчина.

Я сразу узнаю его. Лицо – мятое, уставшее, глаза мутные, в них еле-еле тлеет остаток жизни. Щетина, небрежная рубашка, запах дешёвого одеколона и перегара. Он выглядит лет на пятьдесят.

Он останавливается, щурится, глядя на нас.

И в этот момент я чувствую, как внутри всё сжимается в тугой комок. Вот он. Человек, из-за которого рухнула вся моя жизнь.

Я подхожу ближе. Слышу, как кровь стучит в висках, как шум в голове заглушает всё вокруг. Селезнёв скромно стоит опустив голову – сутулый, мятый, с серым лицом, которое когда-то, возможно, было привлекательным. Сейчас он просто тень человека. Но мне всё равно. Я вижу только его и то что он со мной сделал.

Не успеваю даже осознать – рука сама хватает его за грудки, рывок, и он почти отрывается от пола.

– Кто тебе заплатил?! – кричу, чувствуя, как горло рвёт изнутри.

Он таращит глаза, губы дрожат, на лице страх и растерянность. – Я… я не понимаю… отпустите…

– Ты врешь! – я трясу его сильнее. – Пять лет назад! Ресторан! Фотографии! Кто тебе заплатил, тварь?!

Директор театра бросается к нам, голос дрожит, но звучит уверенно:

– Немедленно отпустите его! Это наш актёр! Вы не имеете права!

Я даже не поворачиваюсь. Вижу перед собой только одно – это лицо, из-за которого я потерял всё.

– Из-за тебя я потерял четыре года! – кричу, и слова вырываются как нож. – Четыре года моей жизни, жизни с моей дочери!

Селезнёв задыхается, руки слабо хватают воздух.

– Я… ничего… не делал… клянусь…

– Артём! – орёт он. – Отпусти его, слышишь?! Подожди!

Он подходит ближе, вытаскивает из внутреннего кармана сложенный конверт. Я узнаю его – те самые фотографии, что я отдал ему пару дней назад.

– Посмотри, – говорит он уже спокойно, сдержанно, но голос у него твёрдый, как лезвие. – Посмотри, Селезнёв. Узнаёшь это?

Я отпускаю мужчину, тот тут же оседает на пол, кашляет, трясущимися руками хватается за край сцены. Пальцы у него дрожат, глаза бегают. Лёха наклоняется и подаёт ему фото. Селезнёв моргает, потом тянет руку, берёт снимок и долго смотрит.

Молчание. В зале только наш тяжёлый, сбивчивый вдох и скрип старого паркета.

И вдруг он хрипло смеётся. Горько, будто над собой.

– Это… это же та сука! – выплёвывает он, глядя на фото. – Она мне всю жизнь испортила! Она мне заплатила, а потом разрушила все!

Я стою над ним. Я не понимаю, что он говорит. Селезнев словно в своем мире.

– Кто тебе заплатил?! – я пытаюсь сдержаться чтобы вновь не мотануть его, поэтому голос сиплый, злой, будто рвёт горло. – Кто?!!

– Мария Захарова. Именно она всё это устроила. Дала мне указания.

Я спрашиваю еле слышно:

– Что? Что ты сказал?

– Она, – повторяет он, бросая фото на пол. – Она пришла ко мне сама. Сказала, что знает, как всё провернуть, пообещала золотые горы, связи, большие роли. Просила только одно – чтобы я сделал всё, как она скажет.

Он нервно смеётся, без радости.

– Я тогда был наивный идиот. Думал – шанс. А потом… потом она дала мне сто тысяч – жалкие крохи – и закрыла передо мной все двери. Во всех театрах, в кино, даже на телевидение путь перекрыла. Угрожала, если я открою рот. Постоянно свою фамилию повторяла, будто гордилась: Захарова, Мария Захарова, – говорит, – запомни, с кем имеешь дело.

В горле у меня всё сжимается. Я отступаю на шаг, будто мне в живот ударили. Имя звенит в голове, как выстрел. Мать. Моя мать. Мир будто проваливается под ноги – и я понимаю, что всё это время гонялся не за чужими призраками. Я всё это время шёл по следу собственной крови. Все это сделала моя собственная мать.

Лёха подходит ближе, смотрит на Селезнёва внимательно, почти холодно.

– У тебя есть хоть какие-то доказательства? Бумаги, чеки, квитанции, что угодно. Что это была именно она – Мария Захарова.

Лехе нужны доказательства, вот только мне достаточно его слов.

Селезнёв качает головой, нервно потирая ладони. – Да какие, к чёрту, доказательства? – хрипло отвечает он. – Она сунула мне наличку – пачку, просто в конверте. Без расписок, без бумаг. Потом исчезла. Но я уж точно не забуду ту женщину. Такая… ухоженная, уверенная, холодная. Говорила, будто весь мир ей должен. – Он сплёвывает на пол. – Я запомнил её лицо навсегда. Она мне жизнь сломала.

У меня начинают дрожать руки – мелкая дрожь, переходящая в судорогу. Воздух вокруг будто густеет, не хватает кислорода. Моя собственная мать! Мария Захарова. Она… действительно могла?

В груди пульсирует злость, страх, отвращение, и всё это сливается в один ком, который не даёт дышать.

Я выхожу из зала, почти бегу. Коридор узкий, старые стены облупились, краска пахнет сыростью.

На улице воздух режет лёгкие. Я хватаю себя за голову, сжимаю виски – мысли скачут, обрывками: мать всегда вмешивалась, звонила, решала за меня, отцу указывала, кого брать на работу, кого увольнять… тогда, пять лет назад, она первая сказала, что Аня – грязь, что она нас опозорила… тогда же – те странные звонки, её нервозность. А то что она примчалась следом за мной в Москву, словно ставит точку в этом всем. Она боялась что я узнаю правду, что Аня расскажет мне, она ведь не догадывалась что я вноь как дурак буду выгораживать предателя.

– Артём! – Лёха догоняет, хватает за плечо, заставляет остановиться. – Эй, послушай. Не руби с плеча. Надо проверить всё. Возможно, этот Селезнёв просто выгораживается, на неё всё свалил.

– Нет, – выдыхаю я. Голос дрожит. – Нет, Лёха. Он не врёт. Я знаю. Я это вижу.

– Даже если так, – Лёха понижает голос, – давай действовать с умом. Я поищу связи, может, найду хоть какие-то упоминания, переводы, звонки, встречи. Если она действительно участвовала – мы это докажем. Но сейчас тебе нужно остыть, понял?

Я молчу. Гляжу мимо него – на серый фасад театра, на окна, где только что стоял человек, которому мать сломала жизнь, а заодно и мою. И вдруг понимаю – впереди самое трудное. Не найти виновного, а просить прощение перед тем кому не поверил.

Телефон на панели вибрирует, по экрану – «Отец». Сжимаю кулак, сажусь в машину, плюхаюсь на водительское сиденье и тянусь к ключу. Мотор ещё не завёл – и звонок отца вновь рвёт тишину.

Я не хочу отвечать. Но звонок звучит навязчиво. Нажимаю «принять».

– Да? – отвечаю, зажимая телефон так, что пальцы белеют.

– Ты вообще собираешься появляться на работе? – отец даже не пытается скрыть раздражение. – Люди уже языками чешут, что тебе тут особый режим. Как я могу тебе доверить бизнес, если ты относишься так к нему! Ты что хочешь все прохерить, то во что я столько вложил сил? Пора бы уже остепениться! Я в твоем возрасте уже женился, а ты все бегаешь! Ни какой стабильности! Захотел, пришел на работу, не захотел – забил – Я молчу, сейчас семейный бизнес как-то не особо меня интересует, хотя и раньше я был не в восторге, просто принимал свою судьбу. Отец повышает голос: – Артём! Ты меня слышишь? Или ты решил, что тебе можно всё?

– Где мать? – произношу я, сдерживая гнев внутри.

– Что? Я тебе про работу говорю, а ты все под мамину юбку прячешься? Пора бы уже отлипнуть!

– Послушай меня, – я говорю строго, с нажимом. Меня достало что все мне указывают как жить. Говорят, что мне повезло родится с золотой ложкой во рту, вот только у этого всегда была цена… Я никогда не имел права голоса, не имел права выбирать, мне с детства внушали что я должен хотеть. – Я только что узнал, что мать пять лет назад заплатила Селезневу, чтобы он встретился с Аней. Ты знал об этом?

– Что? – отец как-то нервно усмехается. – Ты… Ты серьезно сейчас? Ты… Ты…

Я выдыхаю. Слышу, что отец растерян и на ходу пытается что-то придумать, поэтому решаю додавить на него.

– Ты знал, что мама подставила Аню?

– Хватит нести глупости, – резко выпаливает он. – Какие ещё подставы? Ты, видимо, слишком наслушался каких-то неудачников!

– Это не слухи, – отвечаю уже жёстче. – Это правда. Она заплатила Селезнёву, чтобы он тогда…

– Стоп. – Он обрывает резко. – Ты поверил какому-то алкоголичному актеришке? Ты хоть понимаешь, кому веришь? Он тебе лапши навешал, а ты ведёшься!

Я сжимаю руль, чтобы не сорваться.

– У меня есть доказательства… – но тут приходит другое осознание, такое что руки начинают трястись. Я бы мог поверить, что мама устроила все это. Но чтобы отец был в этом замешан... – Откуда ты знаешь кто такой Селезнев?

Я слышу как отец тяжело дышит, скрывая нервозность.

– Я… я просто слышал эту фамилию раньше… – голос тихий невнятный, но тут он словно вздрагивает, возвращает себе самообладание. – Какие ещё доказательства? Что ты там себе напридумывал?

– Те самые письма, видеозаписи, а он еще и записывал их разговор, – мне приходиться врать, но честно с родителями не победить. – Вы разрушили не только мою жизнь. У вас есть хоть капля совести? Вы ради своих целей готовы растоптать любого!

Повисает тишина. Густая, удушающая. Отец выдыхает долго.

– Артём… – голос становится ниже. – Приезжай домой. Давай все спокойно обсудим. Это наверняка недопонимание.

– Недопонимание, – тихо усмехаюсь я. – Ты хоть думал, что где-то там растёт твоя внучка?

– Артем, – отец выдыхает, сдерживает что-то в себе. – Давай дома поговорим обо всем. Это не телефонный разговор.

– Хорошо. Ты сейчас дома?

– Да, как раз подъехал, – с облегчением отвечает он.

– Хорошо. – Я говорю ровно. – Приеду через полчаса. Но не для того, чтобы выслушивать оправдания. А чтобы услышать правду и посмотреть тебе в глаза, – я сбрасываю звонок, и кидаю мобильник на пассажирские сиденье.

Пальцы сжимаются вокруг руля так сильно, что кажется, ладони вот-вот сводит судорогой. Солнце попадает в салон через приоткрытое окно, отражается точками на приборной панели – красивый бред для людей, у которых всё в порядке. У меня – не в порядке. У меня – разорвано на части.

Пять лет. Пять лет я жил во лжи и еще бог знает сколько до этого. Я думал, что знаю правду. Я ошибался. Я поверил матери и оттолкнул ту, что говорила правду, и ей пришлось выживать одной с ребёнком, пока я кусал себе губы от гордости и обиды.

Горечь поднимается в горле, будто комок железа. Меня тошнит от мысли, что люди, которым я доверял, могли так легко подстроить мою боль. Аня – та, кого я предал своим недоверием. Она, которая молча тянула этот груз. А я? Я бежал от ответственности, предпочитал удобную версию: фото, обвинения, готовые выводы.

Дорога передо мной заполнена движением: такси, маршрутки – весь город живёт своей суетой.

Ключ впивается в ладонь, когда я завожу мотор. Машина чуть дёргается, мотор ровно набирает обороты. Выжимаю сцепление, выезжаю в поток. Каждый поворот руля приближает к разговору, который, возможно, сломает ещё многое. Сердце стучит, но теперь удары не пустые от злости.

Я еду домой, ради того чтобы поставить точку.

32

Я сижу в машине ещё минуту – пальцы дрожат на руле, горло будто стянули проволокой. Собираю себя из обломков. Никак не могу заставить себя выйти.

Всё внутри дергается. В голове – туман, мысли бегают, сталкиваются. Мать всегда знала, как меня останавливать: голосом, взглядом, этим своим холодным спокойствием.

Дом передо мной – огромный, ухоженный, безупречный. Я рос здесь и всегда думал, что это – безопасность. Ошибался. Здесь я лишь объект для оформления: сын, наследник, лицо семьи.

На заднем сиденье – те самые фотографии. Скомканные, замятые, как моя жизнь. Если бы я не поверил им тогда… если бы просто спросил Аню. Один разговор мог бы всё изменить. А я выбрал мать. Потому что так проще. Потому что она всегда права. Потому что я привык верить, что её мир – единственно правильный.

Сжимаю руль, потом отпускаю. Ещё минуту. Ещё вдох.

– Хватит.

Я открываю дверь, выхожу из машины, поднимаюсь по ступеням и останавливаюсь перед дверью. Вроде бы все и так ясно и понятно, но мне не хочется верить, что я жил столько лет во лжи, это страшно понять что все что тебя окружает это обман.

Вхожу в дом, на душе огромный камень, он давит, мне сложно дышать.

– Мы в гостиной, – слышу голос отца.

Выдыхаю, я должен узнать все, у меня ни чего нет, кроме слов Селезнева, но я верю ему, больше чем собственной матери. Собираю себя, выпрямляюсь и уверенно иду в гостиную.

Мать стоит возле камина, руки скрещены под грудью, плечи напряжены. Она пытается выглядеть уверенной, но пальцы подрагивают, выдают страх. Отец – сидит на диване, с прямой спиной, смотрит прямо перед собой, даже не взглянул на меня, когда я вошел.

– Артём, – отец медленно выдыхает, и делает пригласительный жесть указывая на кресло перед ним, – садись.

– Я не надолго, могу и постоять.

Отец резко поворачивается, раздраженный моим ответом. У них был заготовлен сценарий, а я отошел от него. Мы смотрим друг на друга прямо. Холодно.

– Ну? – спрашивает он, будто мы говорим о пустяке. Даже откидывается на спинку дивана, расслабляется и улыбается, закидывает одну ногу на другую. – Раз уж ты устроил спектакль, объясни, что происходит. Зачем ты ворошишь прошлое?

– Пять лет назад, – говорю я, – вы показали мне фотографии, из-за которых я потерял всё.

– Ты уже начал с ерунды, – мать тут же срывается, делает шаг вперёд. – Хватит ковырять прошлое. Ты веришь кому попало. Нам все время приходится за это получать, то Аня, то этот… Селезнев! Может уже хватит верить всем?

– Раньше я верил только тебе, – с горечью усмехаюсь я. – Как же я ошибался. Знаешь я думал, что вы разыграли передо мной спектакль, но теперь смотрю на вас и понимаю что вся моя жизнь один сплошной спектакль.

Отец поджимает губы.

– Перестань говорить загадками. Ты думаешь о ерунде! У тебя на работе горит контракт! А ты гоняешь за прошлым! Это не нормально! Работа, вот что при выше всего! Ты наследник! Так соответствуй этому!

– Сынок, не начинай снова эти подростковые бунты. Ты взрослый мужчина. Ты должен нести ответственность – встревает мать.

Но я лишь усмехаюсь и качаю головой. Они решают за меня, что я должен делать, чувствовать, как себя вести, словно мне пять лет.

– Ну? Объясни. Зачем ты ворошишь прошлое? У тебя работа, планы, а ты бегаешь за грязными слухами.

– Прошлое? – с раздражением переспрашиваю я. – Это моя жизнь. То, что вы разрушили пять лет назад.

– Опять начинаешь нести чушь… – мать закатывает глаза, но голос дрожит. – Ты избалован. Мы защищали тебя!

– От чего? – я делаю шаг вперёд. – От счастья?

Отец раздражённо хлопает ладонью по колену и встает.

– Аня не твоего уровня! Ты обязан думать о репутации. О будущем. О семейном бизнесе!

– Бизнес… – я усмехаюсь криво. – Да мне плевать на вашу игру в корпорацию. Я устал быть проектом, который вы «правильно» развиваете.

– Ты вечно против нас! – вспыхивает мама. – Мы всю жизнь вкладывали в тебя силы, деньги, связи! Благодаря нам ты…

– Благодаря вам я стал человеком, который бросил свою беременную девушку из-за пары липовых фото! – кричу я и чувствую, как голос срывается.

Мама поджимает губы, отводит взгляд, но быстро берет себя в руки и через секунду опять с уверенностью смотрит на меня.

– Та девица сама виновата. Она просто ухватилась за богатенького мальчика! Мы спасли тебя от позора!

– От позора? – я не верю собственным ушам. – Позор – это вы. То, что вы сделали.

– Ты веришь грязному, пропившемуся актёришке? Ты сошёл с ума! – отец начинает злится.

– Нет. – смотрю прямо в глаза отцу. – Я наконец прозрел, – пауза. Та самая – перед ударом. Ведь отец сам выдал себе. – Ты знал? – спрашиваю тихо. – Что мама заплатила Селезнёву, чтобы подставить Аню?

Отец дёргается. Мать – замирает. Воздух будто трескается. Мне казалось, что отец держится особняком от всех интриг, даже иногда казалось, что он в какой-то мере счастлив что я нашел Аню.

– Какие обвинения! – мам не дает ответить отцу, но это уже и не нужно. – Ты совсем…

– Ответь. – я не обращаю внимания на мать. – Ты знал?

Отец отворачивается. Этого достаточно.

– Да! – голос рвётся в истерике. – Я заплатила! Потому что эта Аня тебе не пара! Потому что она бы испортила тебе жизнь! Я готова на все ради твоего будущего! Ради твоего счастья! Это все ради тебя!

– Ради меня? – я почти смеюсь. – Или ради фамилии? Ради идеального фасада?

– Ради семьи! – ч вызовом произносит мать, она действительно уверенна, что сломать столько жизней ради придуманного ей счастья для меня – это нормально.

– Ради семьи вы уничтожили мою. – тихо.

Мама делает шаг ко мне.

– Ты обязан это принять. Ты обязан быть частью нас. Это твой долг!

– Долг? – я произношу медленно. – Мой единственный долг – перед моей дочерью.

Мать осекается. Отец смотрит так, будто впервые слышит это слово из моих уст.

– Ты бросишь всё ради… той? – отец плюёт слово, будто оно заражено.

– Ради Ани и Милы.

– Ты совершаешь ошибку… – шепчет мать. – Ты не понимаешь…

– Ошибка была – поверить вам.

Я беру ключи со стола. Отец следит за каждым моим движением.

– Куда собрался? – хрипит он.

– Туда, где меня не предают.

Смотрю на мать и вижу ее слезы. Слёзы текут крупные, беспорядочные.

– Артём… пожалуйста… Мы ведь… всё тебе дали…

– Кроме права выбирать. – я смотрю прямо ей в глаза. – Право быть человеком, а не инвестпроектом.

Отец поднимает подбородок, маска строгости возвращается.

– Если уйдёшь – забудь о поддержке. Всё, что у тебя есть – это все принадлежит семье. Если ты выйдешь за порог этого дама, то оставишь все! – Он кивает на ключи у меня в руке. – И это тоже.

Я невесело улыбаюсь, мне как-то смешно что они пытаются удержать меня, наказав, показав свою власть надо мной. Вместо того, чтобы признать и покаяться.

– Заберите свои цепи, – я кидаю ключи отцу, он с трудом их ловит.

Мать дергается вперед.

– Не уходи!

Но отец ее останавливает.

– Ты вернёшься! Все возвращаются! Ты не исключение. Я тоже бунтовал, но как видишь.

Я оборачиваюсь к нем – и голос уже совсем другой, спокойный, почти добрый.

– Я не ты! Мне есть куда идти.

Я наконец знаю, где моё место.

Отец бросает последнюю фразу, почти шипит:

– Ты – не такой сильный, как думаешь.

Я уже на пороге, оборачиваюсь, мать плачет, отец держит руку на ее плече.

– Я сильнее, чем вы когда-то позволили себе представить. Потому что я – не вы и никогда не стану такими как вы! Мне есть ради кого быть сильным.

Я выхожу, и дверь закрывается за мной, будто ставит жирную точку под прошлой жизнью.