Текст книги "Пепел Бессмертия. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Один Слав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Пепел Бессмертия. Том 1

Глава 1

Холодная вода обжигала каждую царапину на теле Хан Ло. Он попытался пошевелиться – мышцы свело судорогой, а в голове вспыхнула боль. В мутной яме, где он лежал, плавали обрывки трав, их горький запах смешивался с сыростью камня.

«Сколько времени я здесь?» – мелькнула мысль. Он попытался вспомнить прошлое, но воспоминания ускользали, оставляя после себя только боль и пустоту.

Его нынешнее, слабое тело не могло вместить всю тяжесть знаний и опыта, что некогда принадлежали одному из сильнейших культиваторов его мира. Только загадочная духовная энергия, перенёсшая его сознание сюда, удерживала воспоминания от полного исчезновения, но именно она же причиняла ему страдания.

Сквозь узкую трещину в потолке пробивался тусклый лунный свет, выхватывая из темноты очертания пещеры. Когда-то это был туннель, но затем потолок обвалился, превратив проход в замкнутое сырое убежище. Вода в яме была ледяной, но именно она не позволяла ему окончательно потерять сознание.

Пещера была невелика, но в ней ощущалась рукотворность: стены были грубо обработаны, кое-где виднелись следы от инструментов, а в дальнем углу возвышался низкий каменный стол, покрытый царапинами и пятнами от травяных настоев. На нём лежали связки сушёных растений – среди них Хан Ло различал горькую цинь-траву, листья с серебристым налётом, корни с резким запахом. Рядом стояли две плетёные корзины: в одной – аккуратно сложенные корешки и семена, в другой – куски ткани, пропитанные лекарственными отварами.

Вдоль одной из стен тянулись полки, вырезанные прямо в камне. На них покоились книги и свитки – все они были плодом его собственных трудов. Книги были скреплены бамбуковыми дощечками с вырезанными иероглифами, между ними лежали пожелтевшие страницы, исписанные мелким почерком. Свитки, перевязанные бечёвкой, хранили схемы, формулы, воспоминания о техниках. Между книгами стояли чернильницы, кисти, кусочки угля.

На столе, среди трав, лежал старый дневник. Его страницы были исписаны тем же мелким почерком, а между строками виднелись пометки на древнем языке. В этом дневнике Хан Ло записывал не только техники, но и свои мысли, страхи, надежды. Иногда он перечитывал старые записи, чтобы не забыть, кем был и ради чего должен выжить. Но внутри него уже что-то умерло – и это было страшнее самой смерти.

В одном из углов пещеры стоял небольшой глиняный сосуд с водой, рядом – плоский камень, на котором лежали несколько острых осколков кремня. Здесь Хан Ло готовил отвары, резал травы и иногда использовал камень как точильный для своих инструментов.

В воздухе стоял тяжёлый запах сырости, трав и старой бумаги. Где-то в глубине пещеры капала вода, создавая ритмичный, почти убаюкивающий звук. Иногда по полу проскальзывали мелкие ящерицы, прячась в трещинах между камнями.

Хан Ло вновь погрузился в полудрёму. Сознание, уставшее от боли и холода, ускользало, унося его в зыбкие, мучительные видения.

Перед ним возник просторный зал, наполненный холодным светом. Высокие колонны, выстроенные полукругом, уходили ввысь, их поверхность была испещрена древними символами, в которых таились сила и история многих поколений. Каменный пол отражал отблески факелов, но свет казался тусклым, будто сам воздух был пропитан предательством.

Хан Ло был пригвождён к центральной колонне. Копьё, тяжёлое и украшенное замысловатыми узорами, пронзило его грудь, а рука, которой он в последний миг попытался защититься, была пробита насквозь. Кровь медленно стекала по древнему камню, оставляя алые следы на серой поверхности. Боль была острой, но куда сильнее жгло ощущение безысходности и предательства.

Сердце Хан Ло сжалось, когда он увидел перед собой Фан Ли. В памяти вспыхнули образы: как они делили между собой скудные пайки в дни, когда казалось, что даже небо отвернулось от них; как в минуты опасности не раз, не задумываясь, вставали плечом к плечу, обещая не предавать друг друга ни при каких обстоятельствах. Он помнил, как Фан Ли однажды, истекая кровью, всё равно встал между ним и врагом, не раздумывая ни мгновения.

– Почему… – прошептал Хан Ло, не узнавая собственного голоса. В этом слове звучали не только боль, но и отчаяние, и горечь, и надежда на то, что всё это – ошибка, что друг вот-вот очнётся.

Но в глазах Фан Ли не было ни сожаления, ни боли – только пугающая пустота. Хан Ло опустил голову, здоровой рукой сжал край каменной колонны так сильно, что побелели костяшки пальцев. Всё, что ещё недавно казалось незыблемым, рассыпалось в прах. Предательство друга оставило в душе зияющую рану, которую не залечит ни время, ни сила.

В груди разливалась ледяная пустота. Хан Ло с трудом сдерживал слёзы, не позволяя себе показать слабость перед врагами. Но внутри него что-то оборвалось – и это было страшнее самой смерти.

Внезапно мышцы свело, дыхание перехватило, а в висках зазвенело – боль возвращалась, но теперь она казалась почти привычной. Ледяной ком в груди, тяжесть, давящая на сердце, ощущение, будто его выбросили в бездну, – всё это слилось в одно, когда он осознал: пути назад нет.

Неподалёку стоял Ян Чжоу – сухощавый старик с длинными седыми волосами, собранными в пучок, и лицом, испещрённым морщинами. Его глаза были живыми, цепкими, в них горел голод к жизни, который не могли затмить ни годы, ни разочарования. Сейчас он стоял чуть в стороне, опираясь на резную трость, и нервно поглаживал длинную седую бороду, словно пытаясь скрыть волнение.

– Ян Чжоу, неужели ты тоже… – голос Хан Ло дрогнул, когда он встретился взглядом со стариком.

Ян Чжоу отвёл глаза, и его голос прозвучал устало:

– Я прожил слишком долго, чтобы верить в дружбу, Хан Ло. Мне осталось мало времени, и я не могу позволить себе упустить шанс…

Чуть поодаль стояла девушка с тонкими чертами лица, в объятиях молодого мужчины. Линь Сюэ сжала кулаки, ногти впились в ладони, но лицо оставалось непроницаемым. Она держалась чуть в стороне, будто не желая быть частью происходящего.

Ду Вэй был невысоким, жилистым, с резкими чертами лица и внимательными, настороженными глазами. Его волосы были коротко острижены, на подбородке темнела едва заметная щетина. Он держался чуть позади Линь Сюэ, но его рука постоянно лежала на рукояти меча.

В центре зала, прямо напротив Хан Ло, стоял другой мужчина. Его глаза горели безумием, губы растянулись в широкой, маниакальной улыбке. Он не мог сдержать радости – смех вырывался из его груди, эхом разносился под сводами зала, отражаясь от каменных стен и колонн. В его руках поблёскивал артефакт – возможно, именно он стал причиной падения Хан Ло.

В воздухе витал запах крови, смешанный с ароматом горящих масел. Где-то вдалеке слышался глухой гул – будто само пространство содрогалось от произошедшего. Символы на колоннах мерцали, словно впитывая в себя страдания и боль.

Собрав остатки сил, Хан Ло поднял голову. Перед ним, напротив колонны, стоял Фан Ли – его лучший друг, с которым он прошёл сквозь огонь и воду, пережил не одно смертельное испытание. Сердце Хан Ло сжалось от боли – не только физической, но и душевной. Взгляд Фан Ли был пустым, в нём не было ни сожаления, ни сострадания, ни даже узнавания.

В этот миг Хан Ло понял: перед ним уже не Фан Ли. Его душа, скорее всего, давно исчезла, а тело стало всего лишь марионеткой, аватаром для чужой воли. Но самое страшное было не в этом – важно было то, кто сейчас управлял этим телом.

С трудом, сквозь кровь, Хан Ло прохрипел:

– Ши Фэн…

Имя прозвучало в зале как удар грома. Мужчина, управляющий телом Фан Ли, медленно улыбнулся – слишком широко, слишком спокойно. Его глаза сверкнули торжеством, и он сделал шаг вперёд, будто смакуя каждый миг.

– Наконец-то, – его голос прозвучал ровно, почти буднично, но в этой ровности чувствовалась сдерживаемая дрожь. – Сколько же лет я шёл к этому дню, сколько раз представлял себе этот момент, Хан Ло.

Мне даже пришлось пожертвовать собственным телом, – он с лёгкой брезгливостью оглядел себя, разглядывая чужие руки, – но для того, кто лишил меня всего, это допустимая цена.

Сегодня – я свершил свою месть.

Ши Фэн тихо рассмеялся, и его смех эхом разнёсся по залу. В этом смехе Хан Ло уловил не только злобу, но и горечь – словно ради этой минуты Ши Фэн выживал все эти годы, подчиняя ей каждое своё решение. Всё вокруг будто потускнело, уступая место только этому голосу, наполненному злобой и торжеством.

– Ты и правда думал, что сможешь уйти от расплаты? – продолжал Ши Фэн, наклоняясь ближе. – Ты верил, что твоя сила, твои друзья, твоя слава – что всё это выше последствий одной «ошибки»?

Всё это – прах. Всё это – иллюзия статуса, который ты так любил презирать во мне.

Теперь ты – ничто. Теперь ты – трофей, которого я ждал всю свою жизнь.

Слово «трофей» царапнуло слух сильнее, чем боль от копья: Ши Фэн говорил о нём так, словно о вещи, уже лишённой воли.

Хан Ло смотрел на искажённое знакомое лицо, и в груди у него поднималась не только боль, но и ледяная решимость. Даже сейчас, на грани смерти, он не позволял себе сломаться.

Он уже собрался, сжав остатки злости и презрения, едко оскорбить Ши Фэна, но вдруг в его разуме раздался чужой, безэмоциональный голос. Он звучал глухо, словно из глубины веков, с едва заметной прерывистостью, будто говорящий давно не пользовался речью:

– Пожалуй, стоит оставить заметки о проекте номер восемьдесят семь на будущее. Хоть он и не увенчался успехом, но и совсем провальным его назвать нельзя…

Голос не имел ни возраста, ни пола и был абсолютно спокоен, как будто речь шла не о жизни и смерти, а о каком-то эксперименте. Хан Ло замер, не в силах понять, откуда исходит этот голос, но быстро осознал: никто из присутствующих не отреагировал, ни один взгляд не дрогнул, ни один мускул не напрягся. Значит, голос звучал только в его голове, точнее – только в его разуме. Похоже, где-то в глубинах зала сработал скрытый механизм, оставленный создателем этого места.

Ши Фэн, не подозревая о происходящем, продолжал свою речь, наслаждаясь каждым словом:

– Всё же я должен поблагодарить тебя, Хан Ло. Перед смертью ты привёл меня сюда. Это должно быть жилище высокоуровневого культиватора. И, несмотря на то что пространство, в котором оно находится, довольно скоро рухнет, само жилище отлично сохранилось. Уверен, я много полезного вынесу отсюда.

– Мы вместе, – вдруг резко, с явным акцентом на первом слове, перебила его девушка, всё ещё находящаяся в объятиях мужчины. В её голосе прозвучала колкость, а взгляд стал ещё холоднее. – Не ты в одиночку. Не забывай о своём обещании.

Мужчина, что держал её, кивнул, не отпуская девушку, и как бы невзначай, но с явным намёком положил руку на рукоять меча, висящего у него на поясе. В зале на мгновение повисла напряжённая тишина, в которой каждый чувствовал: союз здесь – лишь временная необходимость, и предательство может случиться в любой момент.

Тем временем в разуме Хан Ло вновь отозвался тот же безэмоциональный голос, словно продолжая свою мысль, не обращая внимания на происходящее вокруг:

– Хоть данный метод с высокой вероятностью способен обмануть небесное Дао, но у него слишком много минусов… В первую очередь – необходимость в слишком большом количестве редких и уникальных материалов. Проблема не в их стоимости, а в самой возможности их добыть. Как следствие – мало возможных попыток экспериментов. А ведь ради необходимых материалов пришлось нарушить несколько табу… Меня даже объявили предателем организации «Предел Бессмертия» и открыли на меня охоту…

В голосе прозвучало нечто похожее на вздох – короткий, почти неуловимый, как эхо сожаления, затерявшееся в веках.

Между тем Ши Фэн, окинув взглядом своих спутников, быстро заверил их; в его голосе прозвучал показной оптимизм:

– Не стоит волноваться, я помню о своей клятве, – он сделал акцент на последнем слове.

Спутники обменялись взглядами и, казалось, немного успокоились. Мужчина, державший девушку, убрал руку с рукояти меча, но его пальцы всё ещё нервно подрагивали.

Ши Фэн вновь перевёл взгляд на Хан Ло, и на его лице расцвела довольная, почти ликующая улыбка.

– Хан Ло, мой дорогой друг… – он едва сдерживал смех, наслаждаясь каждым словом. – Это «Копьё, Разрушающее Душу» обошлось мне очень дорого. Но для лучшего друга – ничего не жалко, верно? – он почти ласково произнёс последние слова, смакуя их иронию. – Жаль, что ты не сможешь в полной мере оценить мой подарок. От твоей души уцелела лишь ничтожная часть – не больше сотой доли, и даже она уже начинает рассеиваться. Ты умрёшь через пару мгновений, к сожалению…

В его голосе скользила тень настоящего сожаления – не о смерти врага, а о том, что страдания Хан Ло закончатся слишком быстро.

Хан Ло и сам чувствовал, как уходит жизнь. В глазах темнело, звуки становились размытыми, ускользающими, словно он погружался в вязкую, холодную тьму. Но среди этого хаоса голос в разуме звучал всё так же чётко, словно был единственной нитью, связывающей его с реальностью. Сообщение, оставленное в далёком прошлом, продолжало звучать, не обращая внимания на агонию настоящего:

– Созданная искусственная форма духовной энергии способна вместить сознание испытуемого полностью. Но чтобы гарантировать высокий шанс обмана небесного Дао, целевым местом назначения должен быть нижний мир. К сожалению, выбрать конкретный мир не представляется возможным, иначе слишком высока вероятность вмешательства небесного Дао… – в голосе прозвучало короткое, сдержанное ругательство, будто человек, оставивший сообщение, не мог смириться с этим ограничением.

– И, пожалуй, два самых главных минуса, что стали приговором для данного эксперимента… – голос стал чуть тише, будто говорящий задумался. – Сосуд, что станет носителем данной искусственной формы духовной энергии, не сможет использовать её для культивации никаким образом. Более того, ввиду того что она отторгает небесное Дао… – последовала небольшая пауза, и Хан Ло вдруг услышал скрипучий звук, словно кто-то делал пометку на дощечке. – Заметка: отторжение возможно только в нижнем мире при определённых факторах…

– Ввиду того что она отторгает небесное Дао, культивация невозможна, пока носитель полностью не избавится от данной духовной энергии.

Для обычного культиватора такие слова были бы приговором. Для Хан Ло – лишь ещё одним препятствием, которое нужно разорвать зубами.

– И, пожалуй, самый главный минус – сосудом может стать любое существо, что ещё не сформировало свой разум либо уже утратило его, но само тело ещё функционирует. Сосудом может стать человек, собака, хомяк и так далее…

«Неужели я могу возродиться в теле зверя?» – ужас и ирония одновременно пронеслись в сознании Хан Ло. Он чувствовал, как граница между жизнью и смертью становится всё тоньше, как его сознание ускользает в пустоту. Но вместе с этим приходило и смутное, почти инстинктивное понимание: что бы ни происходило, у него есть шанс. Шанс вернуться. Пусть даже в самом жалком, униженном виде – но шанс вновь обрести жизнь.

– Хоть вероятность того, что сосудом станет человек, высока, она едва дотягивает до пятидесяти процентов…

«Пятьдесят на пятьдесят… Даже здесь судьба играет со мной. Но если есть хотя бы малейшая возможность – я не отпущу её».

Последовала пауза, и голос, словно разъясняя, добавил:

– Более того, есть вероятность, что сосудом станет не новорождённое существо, а умирающее. Будет довольно неловко возродиться в теле умирающей крысы… – в голосе прозвучало что-то похожее на короткий смешок, сухой и ироничный.

Пауза затянулась, и голос, словно подытоживая, произнёс:

– Пожалуй, оставлю формацию готовой к запуску. Возможно, мне удастся раздобыть «призму сотни воплощений» или «осколок ядра пустотного зверя»… Может быть, после эксперимента номер сто пять получится использовать данные последнего…

Голос становился всё тусклее, словно растворяясь в пустоте, а сознание Хан Ло окончательно проваливалось в бездну.

Он хотел закричать, но не мог – не было ни тела, ни голоса. Только желание жить, только жгучая боль утраты и надежда.

Тьма сомкнулась окончательно.

Где-то далеко, в глубине этой тьмы, раздался едва уловимый детский плач.

Глава 2

Резко вдохнув, Хан Ло рывком приподнялся, словно вынырнул из глубины ледяной воды. Воздух рванулся в лёгкие, грудь пронзила тупая боль, но тело на этот раз не ответило ни слабостью, ни судорогами.

Он замер, вслушиваясь в себя. Пальцы не дрожат. Челюсть не сводит. Сердце бьётся ровно.

Жив.

Он жадно втянул воздух ещё раз, ощущая свежесть и лёгкую горечь трав, прелую сырость камня и тонкий запах золы – от ночного костерка у входа.

Сквозь трещину в потолке пещеры пробивались солнечные лучи. В их золотом свете на тёплом камне неподалёку грелась ящерица. Её чешуя отливала зелёным и бронзовым, а глаза лениво следили за каждым его движением.

Хан Ло огляделся, отмечая детали, которые ночь скрыла от взгляда: тонкие нити паутины в углу, крошечные ростки между камнями, пыль, ровным слоем осевшую на полках.

Всё казалось удивительно чётким, настоящим, будто он смотрел на этот мир впервые.

– Ну что, друг, снова встретились, – негромко произнёс он, обращаясь к ящерице, хотя на самом деле говорил это для себя. – Я уже сотни раз проживал эти воспоминания… а каждый раз всё будто в первый.

Слова застряли в горле.

Мир культиваторов жесток. Эту истину он усвоил давно – слишком дорогой ценой.

Он ясно помнил взгляд Ши Фэна в тот момент, когда всё рухнуло. Понимал его мотивы. Но причины, по которым остальные выбрали предательство, оставались тёмным провалом в памяти.

Что подтолкнуло их перейти на сторону врага? Как Ши Фэн сумел переманить их?

Когда нибудь он получит ответы на эти вопросы. И тогда каждому воздастся.

Но это – потом. Сейчас пора возвращаться к настоящему.

Ему повезло: он возродился в теле человека, а не зверя. Только вот удача оказалась с ядовитым жалом.

Путь к бессмертию – бесконечная череда ступеней. С каждой новой ступенью человек усиливает тело и дух, продлевает жизнь, меняет сам способ, которым чувствует мир.

Слух обостряется до шёпота ветра в листве в миле от него. Взгляд различает пылинки в солнечном луче и крохотные трещины в клинке. Душа учится ощущать течения духовной энергии, запах угрозы и предвкушения битвы.

Но чем выше ты взбираешься, тем больше мир обрушивает на тебя ощущений и знаний. То, что обычный смертный не осилил бы за всю жизнь, высокоранговый культиватор прожигает за пару вдохов.

Что же произойдёт с разумом смертного, если в одно мгновение на него рухнут все эти знания и опыт?

Именно это и случилось с Хан Ло.

Первые три–четыре года новой жизни прошли для него словно в тумане. Сознание всплывало на краткие секунды – и снова тону́ло в потоке чужих, своих, спутанных воспоминаний.

Иногда ему удавалось вырваться из пучины чуть дольше, но в итоге его всё равно утягивало обратно.

Единственное, что удержалось в памяти за эти годы, – размытые лица, склоняющиеся над ним, запах лекарственных трав и одно слово, звучащее снова и снова:

– Больной.

Приобрёл ли он этот статус при рождении или позже, значения не имело. Сейчас он был рабом клана Железной Клятвы.

Когда тело окрепло настолько, что он мог хотя бы сидеть и ходить, его отправили на остров клана – небольшой клочок земли недалеко от материковых владений.

Сюда свозили тех, кому не находилось места на настоящих рудниках: старых и немощных, больных, калек. Всех, кто уже не мог полноценно работать, но ещё был способен дышать и таскать корзины.

Клан не собирался отпускать их на волю. Зато здесь жизнь отличалась от материка.

Рабов почти не ограничивали в передвижении, надзиратели появлялись редко. Главное – выполнять дневную норму.

Сдаёшь руду – получаешь относительную свободу и видимость спокойствия.

Со временем Хан Ло научился обуздывать боль и приступы судорог, которые накатывали при каждом слишком глубоком погружении в воспоминания прошлой жизни.

Он понял: главное – не уходить в прошлое надолго. Стоит задержаться там чуть больше обычного – тело бунтует, разум тонет в мучительных видениях.

А потом он заметил кое что ещё.

Загадочная духовная энергия, что перенесла его сознание в это тело, не была неподвижным монолитом. Её можно было рассеивать – не сразу, не целиком, а по крохотным кускам.

Каждый раз, когда он делал это, вместе с частью энергии исчезали и связанные с ней воспоминания.

Не мгновенно.

Какое то время его смертный мозг ещё цеплялся за обрывки того, что был способен осознать и сохранить. Но дни шли, недели тянулись, и обрывки бледнели, расплывались, превращаясь в смутные тени.

Он знал: пока эта чуждая энергия жива внутри, путь к культивации для него закрыт.

Чтобы снова ступить на дорогу бессмертия, нужно избавиться от неё до последней капли.

Но развеять энергию – означало забыть, кем он был. Отказаться от своих воспоминаний, своей личности, от того, что делало его им самим.

Умереть, не умирая.

С этим Хан Ло не мог смириться.

Он нашёл единственный компромисс: записывать всё, что ещё помнил, в книги и свитки.

Пусть потом он не вспомнит всего до последней черты, хотя бы часть знаний и опыта останется на бумаге.

Когда нибудь он вернётся к этим записям и заполнит хотя бы часть зияющих пустот.

Это был его единственный способ сохранить себя – и не потерять надежду.

Резкий крик птицы, гнездившейся где то возле трещины в своде, вырвал Хан Ло из раздумий.

Он встряхнулся, отгоняя остатки прошлого, и подошёл к глиняному кувшину с водой. Осторожно подняв его, понёс к более освещённой части пещеры – к большому плоскому камню.

В центре камня была выдолблена неглубокая полусфера, похожая на блюдце.

По цвету отполированного дна и разбросанным рядом раковинам моллюсков можно было догадаться: когда то им шлифовали камень, пока тот не стал глянцевым, почти серебристым.

Хан Ло налил воду в углубление. Зеркальная поверхность дрогнула, на миг исказив его черты, а потом успокоилась.

С поверхности воды на него смотрел юноша.

Тёмно рыжие, с красноватым отливом волосы торчали в разные стороны, словно их неделями не расчёсывали. Большую часть округлого лица покрывали веснушки, уши заметно торчали в стороны, придавая облику простоватую наивность.

Но внимательный взгляд легко увидел бы подвох: часть веснушек была словно стёрта и нанесена вновь, одно ухо казалось чуть менее симметричным, у виска сквозь краску пробивались тёмные корни – настоящий цвет волос был иным.

Округлость лица тоже обманывала: это была игра света и тщательно наложенных теней у скул и нижней челюсти.

Хан Ло не отрывал взгляда от отражения.

– Пора привести поддельную внешность в порядок, – тихо сказал он, как бы продолжая разговор с ящерицей. – Не хватало, чтобы кто нибудь заметил лишнее.

Он осторожно провёл пальцами по щекам и вискам, проверяя, не смылась ли краска, не поползли ли тени. Мысль о том, что кто то может разглядеть настоящего Хан Ло под маской рыжего простака, неприятно кольнула.

Сегодня придётся обновить маскировку.

С помощью воска, чернил каракатицы и самодельных красителей он довольно быстро вернул лицо к привычной чужой внешности.

Руки двигались уверенно – за десять лет он довёл это искусство до автоматизма. Несколько точных мазков, лёгкое касание к уху, пара нарочито неаккуратных веснушек – и из воды вновь смотрел рыжий раб с простоватым лицом.

– Всё же я не собираюсь всю жизнь оставаться рабом, – негромко бросил он, словно делясь тайной с самой пещерой.

Мельком скользнув взглядом по полкам с книгами и свитками, Хан Ло добавил:

– Скоро я закончу приготовления, приведу план в исполнение… и покину этот чёртов остров. И земли клана Железной Клятвы тоже.

Вот уже почти десять лет он жил здесь.

Постепенная смена внешности была лишь одной из первых мер при подготовке к побегу – и далеко не самой сложной.

Он подошёл к полкам и вынул один из свитков. Затем сел за грубый каменный стол, отложив в сторону потрёпанный дневник – туда он кратко заносил мысли, ощущения и обрывки памяти после каждого рассеивания чуждой энергии.

На развёрнутых страницах старого свитка его почерк казался ему чужим.

Слова были знакомы, но смысл ускользал, будто кто то вытащил из них душу.

Он перечитал несколько строк. Ещё раз. Третий.

Некоторые выражения отзывались смутным эхом, но не вызывали никаких чувств.

Он пытался вспомнить, что переживал, когда выводил эти слова, – но в памяти зияла лишь аккуратная, чистая пустота.

«Я помню, что это было важно… но почему?» – мелькнула мысль.

Он провёл ладонью по выцветшим строкам – пальцы дрогнули, будто он и впрямь надеялся нащупать там себя прежнего.

«Чтобы обрести свободу, я должен стереть самого себя. Победа ли это… или ещё одна форма смерти?»

Мысль ударила так остро, что ему на миг захотелось смять свиток, бросить в огонь, развеять энергию и закончить всё разом. Перестать дёргаться между прошлым и настоящим, между тем, кем он был, и тем, кем его считают здесь.

Но вместо этого он лишь крепче сжал бумагу.

Руки побелели на костяшках.

У него не было роскоши выбора.

Либо он рассеет энергию и забудет, кем был, – либо так и умрёт рабом, цепляясь за мёртвое прошлое.

Хан Ло медленно свернул свиток и вернул его на место.

Потом поднял стоявшую в углу корзину, до краёв наполненную рудой с багровыми прожилками, и направился к дальнему концу пещеры – туда, где много лет назад обвалился туннель.

В стене оставался узкий лаз, через который можно было выбраться наружу. Хан Ло привычно проверил, не цепляется ли корзина за выступы, пригнулся и, медленно протискиваясь, пополз к выходу.

На самом краю утёса росло высокое дерево с мощными корнями, спрятанными в густых кустах. Именно в этих зарослях и скрывался вход в его убежище – надёжно укрытый от посторонних глаз проход в пещеру.

Убедившись, что поблизости никого нет, Хан Ло осторожно выбрался наружу с корзиной в руках.

Перед ним раскинулся знакомый вид: леса, опутанные лианами, волны холмов и отвесных утёсов, а вдали – серебристая кромка воды, где океан омывал остров. В самом центре высилась чёрная вулканическая гора.

Единственный вход в пещеру был спрятан под корнями дерева, а крупная трещина в своде, через которую пробивался свет, выходила на крутой склон утёса.

Её не было видно ни с самого утёса, ни снизу, ни издалека. Идеальное убежище для того, кто не хочет быть найден.

Водрузив корзину на спину, Хан Ло уверенным шагом направился в сторону поселения рабов.

Весь остров был изрешечён туннелями, как трухлявый ствол червоточинами. В этих подземных ходах и добывали руду, которую он нёс.

Корзина выглядела тяжёлой – но руда оказалась удивительно лёгкой. Такую ношу осилил бы и дряхлый старик.

Из за этого свойства руда стала проклятием острова.

С материка сюда свозили всех, кто уже не годился для настоящих рудников: старых, больных, увечных. Клану не нужно было их лечить – достаточно, чтобы они дышали и могли таскать корзины.

Примерно через час пути Хан Ло начал различать первые признаки поселения.

Среди деревьев всё чаще попадались самодельные шалаши и гамаки, натянутые между стволами, кострища, где ещё тлели угли после утренней варёной похлёбки.

Навстречу попадались рабы – кто то кивал ему, кто то лишь проводил усталым взглядом.

На тропе, ведущей к центру поселения, Хан Ло встретил старика Ли – сутулого, с седой щетиной и цепким, по молодому живым взглядом.

– Опять ты с этой корзиной, рыжий, – буркнул Ли, окинув его взглядом. – Смотри, не тяни со сдачей суточной нормы. А то ещё на материк отправят.

– Лучше здесь, чем там, – тихо ответил Хан Ло, не замедляя шага.

Старик понимающе усмехнулся и махнул рукой:

– Это уж точно. Береги себя, парень.

По дороге попадались в основном старики, но иногда встречались и вполне крепкие мужчины.

Одни оказались здесь после переломов рук и ног, других сгубили болезни или раны, полученные на материковых рудниках.

Там работа была куда тяжелее и опаснее. Сломать пару костей – не самое страшное, что могло случиться в тех шахтах.

Хан Ло слышал немало историй от новоприбывших.

Кто то погибал под завалами, кого то калечили падающие валуны, кто то просто исчезал без следа.

На материковых рудниках каждый новый день считался подарком судьбы. Многие считали, что попасть на остров – даже калекой, даже больным – значило получить второй шанс на жизнь. Пусть и в цепях.

Недалеко от тропинки, у костра с тлеющими углями, двое стариков вполголоса обсуждали новости.

– Говорят, ночью кто то пытался сбежать, – шепнул один, почесав щёку.

– Надзиратели ищут виновного, – ответил второй, настороженно оглядываясь. – Слышал, на этот раз накажут жёстче.

Хан Ло на миг задержался рядом, делая вид, что поправляет корзину, и прислушался.

Такие разговоры были не редкостью, но каждый раз напоминали: опасность здесь всегда рядом.

Многие из тех, кто попадал на остров, всё равно рано или поздно возвращались на материк – во время цикла прилива, после очередного осмотра.

Кости срастались, раны затягивались, болезни отступали. Клан не любил упускать рабочую силу.

Циклом прилива называли время, когда вулканическая магма затапливала большую часть туннелей острова. Добыча руды тогда прекращалась. Но спустя месяц магма отступала, обнажая свежие жилы.

Цикл повторялся примерно раз в три года, и клан получал почти бесконечный источник руды.

До следующего прилива оставался год.

И, скорее всего, именно тогда Хан Ло отправят на материковые шахты. В прошлый раз проверяющий уже протянул к нему руку, но потом лишь отмахнулся: «Пусть подрастёт. Больше толку будет».

С тех пор времени у Хан Ло становилось всё меньше.

Сбежать с материковых рудников было почти невозможно.

Там надзор куда строже, шаг в сторону – кнут или клеймо, работа изматывала до полуобморока, и сон казался единственной наградой.

Если он не успеет осуществить свой план до следующего цикла прилива, второго шанса может не быть.

К счастью, подходящее время для побега приближалось. Если повезёт, его шанс придёт через десять дней. В худшем случае придётся ждать ещё месяц.

Хан Ло ждал. Наблюдал. Готовился.

Он знал: промедление может стоить ему свободы, поспешность – жизни.

Он уже почти дошёл до места сдачи руды, когда заметил у одного из костров маленькую сцену.

Двое рабов – молодой, с воспалённым глазом, и старик, сухой, как коряга, – тянули каждый к себе кусок черствого хлеба.

– Это моё! Я сегодня работал за двоих!

– А я – вчера! – огрызнулся старик.

Мимо проходил надзиратель. Он бросил на них тяжёлый взгляд – и оба тут же замолкли, пряча хлеб за спину, будто провинившиеся дети.

Иногда рабы сбивались в небольшие группы, чтобы выжить. Вместе добывали руду, делили еду, распределяли работу. В таких общинах было легче переносить усталость и болезни.