Текст книги "Пепел Бессмертия. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Один Слав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 19

Утро было серым.

Не таким глухим и безнадёжным, как в лагере рабов, но и не светлым. Небо стянуло ровными, туго набухшими облаками; воздух пах сыростью моря и угольной пылью от складов. В порту стоял гул – тот редкий, концентрированный шум, который бывает только перед большим отходом: перекрикивались голоса, надрывались надсмотрщики, звенели и глухо бухали о доски тюки, ругались матросы, у сваи с плеском билось мутное, тяжёлое море.

Хан Ло стоял у края третьего причала, чуть в стороне от толпы, и смотрел на корабль.

Судно было средних размеров: не громоздкий торговый монстр, но и не прибрежная посудина. Две мачты. Крепкий, чуть потемневший от времени борт, выкрашенный в тёмно зеленоватый. Узкий нос, выползающий на волну, как голова длинного зверя. Вверху хлопали флаги порта, ниже висел вымпел с тем же символом, что был выжжен и на его дощечке билете.

Люди сновали туда сюда. На палубу поднимались купцы с аккуратными тюками, ремесленники с ящиками инструментов, две семьи с сундуками – кто то явно уезжал навсегда. Грузчики, сгибаясь, тащили мешки и связки ящиков. На краю причала кто то спорил со старшим матросом, размахивая руками так, будто хотел ударить, но не решался.

Хан Ло привычно скользил взглядом по лицам. Старый купец с прижатой к груди дощечкой – бережёт каждую черту и каждую монету. Молодой парень с горящими глазами, смотрящий на корабль так, будто вдыхает свободу. Женщина с двумя детьми, прячущимися в слишком тонкие для моря куртки. Несколько людей в простой, почти городской одежде без отличительных знаков. Ни одного явного ученика сект – ни характерных накидок, ни оружия, выставленного напоказ.

«Если кто то и есть, – подумал он, – то предпочитает не привлекать внимания. Тем лучше».

К трапу уже выстроилась очередь. У самого начала стоял помощник капитана – жилистый, с загорелой шеей, в простой, но добротной куртке, – и проверял дощечки билеты. Иногда задавал пару вопросов, чаще просто кивал и отводил взгляд дальше.

Когда очередь дошла до него, Хан Ло подал дощечку, не опуская глаз.

– Имя? – коротко спросил помощник.

– Хан, – без заминки ответил тот. – Ло.

Помощник сверился с пометками у себя, кивнул:

– Трюм, левый борт. На палубе под ногами не путайся, пока матросы работают.

– Понял, – сказал Хан Ло и поднялся по узким доскам трапа.

Шаг, второй, третий. Доски под ногами мягко пружинили, корабль отвечал на каждый шаг глухим, чуть натянутым скрипом, словно втягивая в себя людей и грузы. На мгновение он задержался у борта и оглянулся.

Порт Зелёных Гор отсюда казался другим. Каменные дома отступали полукругом, над ними торчали редкие зелёные кроны. Крыши портовых построек смотрели в сторону моря, словно настороженные глаза. Базарная площадь, зажатая стенами, уходила в глубину улиц тёмным провалом. Всё ещё оставалось близко – запах, шум, люди, – но уже начинало превращаться в картинку, которую однажды можно будет назвать: «место, где я был».

«Слишком много мест, откуда я уходил, – мелькнуло. – Главное – не делать этот список бесконечным».

Он опустился в люк.

Трюм встретил его тяжёлым, спёртым воздухом.

Не запахом гнили – щели под переборками всё таки тянули тонкими струйками свежий воздух, – а плотной смесью сырости, старого дерева, пота и ткани. Часть пространства между балками уже была занята: у стен стояли тюки и сундуки, сложенные штабелями, на свободных участках пола люди раскладывали свои скудные пожитки. Дальше, к носу, качались на верёвках подвесные сетки с мешками – корм, сухие грузы.

Ему досталось место ближе к средней части, у левого борта, как и сказал помощник. Узкая полоска пола между двумя тюками и железным кольцом в балке, к которому при желании можно было привязать мешок, чтобы его не разболтало.

Он положил мешок так, чтобы при необходимости можно было сесть, облокотившись на тюк. Вокруг люди делали то же самое: кто то сразу стелил под себя старую подстилку, кто то просто присаживался на узел или ящик и смотрел в доски, будто там было написано что то важное.

Постепенно трюм заполнялся голосами и шорохами.

– Первый раз по морю? – негромко спросил его сидевший неподалёку мужчина лет тридцати, с натруженными руками и лицом рыбака.

– Не совсем, – ответил Хан Ло. – Но так далеко – впервые.

– В Сияющую Гавань? – уточнил тот.

– Туда, – кивнул он.

– Правильно, – вздохнул рыбак. – Там, говорят, если кровь есть и руки прямые, можно чего то добиться. А здесь… – он махнул рукой в сторону, явно имея в виду юг целиком. – Здесь, если за тобой нет клана или ты не ученик секты – ты никто.

Сказано было без зависти – просто как факт.

«Интересно, – отметил Хан Ло, – как там говорит тот, кто живёт под четырьмя сектами сразу».

Сверху донёсся протяжный крик:

– Отшвартовываемся!

Трюм на миг словно глубже вдохнул. Над головой загремели блоки, по палубе заскрипели сапоги, канаты натянулись, из за борта гулко плеснуло – тянули якорь. Корабль дрогнул, медленно качнулся.

Кто то вцепился в ближайший тюк так, что побелели костяшки пальцев. Кто то нервно хохотнул. Хан Ло просто положил ладонь на мешок, почувствовал под пальцами знакомую шершавость грубой ткани и позволил себе на секунду закрыть глаза.

Сквозь щели между досками просочился более сырой, тяжёлый воздух. Трюм медленно наполнился новым запахом – солью и широкой водой.

«Назад дороги нет», – спокойно подумал он. И вдруг понял, что впервые за долгое время эта мысль его не пугает.

Первые часы прошли в суете.

Матросы спускались в трюм, что то проверяли, перетягивали верёвки, ругались сквозь зубы и опять уходили наверх. Несколько раз заставляли всех потесниться, освобождая проход, чтобы протащить бочку или тяжёлый ящик. Пассажиры мешались у них под ногами, но вскоре стихли, каждый занялся своим: кто то вполголоса переговаривался, кто то с закрытыми глазами прислонялся к тюку, кто то просто сидел, уткнувшись лбом в колени.

Качка была не сильной, но упрямой. Корабль мягко вздымался и опускался, иногда чуть переваливался с борта на борт. Для тех, кто не привык, даже это было испытанием: неподалёку один парень резко побледнел, схватился за живот, а вскоре его вытошнило в стоящее рядом ведро. Кто то тихо, зло выругался, кто то хмыкнул и отвернулся.

Хан Ло прислушивался к себе. Тело отзывалось на движение не особенно охотно, но и не бунтовало. Глаза не темнели, дыхание шло ровно. Небольшая слабость, как после долгого сидения без движения, но не больше.

«Травы сделали своё, – отметил он. – Самое худшее я уже пережил».

Постепенно трюм стал тише. Где то сбоку кто то рассказывал соседу истории о дальних портах, кто то делился слухами. Фразы долетали до него обрывками, как шум далёкого базара.

– …в Сияющей Гавани стража не такая, как у нас. Там за слово против ученика секты можно месяц в яме сгнить.

– Зато если ты под защитой секты, никто тебя пальцем не тронет, – возразил другой. – У меня двоюродный племянник туда ушёл, в ученичестве ходит. Пишет: трудно, но не жалуется. Говорит, лучше терпеть побои наставника, чем гнить под чужим кланом.

– Четыре секты, – мечтательно протянул третий. – Только представь. Если тебя не взяли в одну, есть ещё три шанса. А здесь…

За «здесь» повисло тяжёлое молчание.

– Четыре – это не только шанс, – отозвался более старый, осторожный голос. – Это ещё и в четыре раза больше способов попасть между жерновами. Если кланы между собой рубятся по своему, там между сектами наверняка то же самое.

– А ты что, видел? – с недоверием спросили его.

– Видеть не видел, – честно ответил тот. – Но я по речным дорогам хожу уже двадцать лет. Там, где по одну сторону сила, а по другую – только поле, – одно поведение. А там, где силы много, да разной, – совсем другое.

Хан Ло слушал не только слова. В голосах Сияющая Гавань звучала как обещание и как угроза. Для одних – мечта, где можно вырваться из жизни «никого». Для других – чёрная воронка, в которую страшно даже заглянуть.

Для него же это было, прежде всего, местом, где можно увидеть, как на самом деле устроен этот мир.

В верхнем мире он уже видел подобные места узлы – города, вокруг которых слоями нарастали силы, будто коросты на живой плоти. Там, где дороги и торговля стягивали в одно место слишком много интересов, рано или поздно вырастали секты, кланы, союзы. Одни гибли, другие меняли имена и цвета, третьи разрастались до размеров маленьких стран.

Сейчас, слушая обрывки разговоров простых людей, он пытался нащупать знакомые очертания: где здесь граница между страхом и уважением, в чью сторону перевешивают слова, когда говорят о Сияющей Гавани. От этого зависело, станет ли она для него лишь очередным временным пристанищем или местом, где придётся задержаться надолго.

Когда трюм окончательно притих, он позволил себе закрыть глаза – не чтобы уснуть, а чтобы заглянуть внутрь.

Он устроился так, чтобы спина упиралась в тюк, а голова не билась о балку при каждом раскачивании. Руки лежали на коленях, дыхание выровнялось.

Он уже знал: теперь в обычном сне его ждёт либо пустота, либо прямой выход к ментальному миру. Лезть туда сейчас, среди людей и скрипа досок, он не собирался. Но лёгкая, поверхностная медитация была допустимой роскошью.

Он сосредоточился на дыхании: вдох – выдох, как поднимается и опускается грудная клетка, как сердце отбивает ровный, привычный ритм. Не пытался проваливаться в глубину, как при ритуале, просто позволял себе ощутить, что внутри него теперь всё связано иначе.

Шум трюма и скрип корабля отступили, будто кто то приглушил их на полшага. Осталась едва уловимая внутренняя вибрация, словно где то в глубине сознания мерцал слабый источник света. Не яркий и не горячий, но устойчивый.

Его ментальный мир.

Он не входил туда полностью – только осторожно коснулся краем сознания границы, проверяя, не распался ли он после всех испытаний. В ответ ощутил тихое, ровное присутствие – как будто внутри него дышало что то отдельное, но родное.

«Жив, – спокойно отметил он. – Значит, к тренировкам можно будет вернуться, когда тело окончательно придёт в себя».

Он медленно вернулся к обычным ощущениям: к мягкой качке, шороху людей, едва слышному звону металла, когда кто то менял положение ножа или меча у пояса.

Где то сверху крикнула чайка. Судно чуть сильнее перевалилось, кто то выругался.

– Ты что, не боишься? – вдруг спросил тот же рыбак.

– Чего? – открыл глаза Хан Ло.

– Моря, – тот пожал плечами. – Ты сидишь, как будто дома на лавке.

Хан Ло чуть заметно усмехнулся.

– Я видел вещи похуже моря, – негромко сказал он. – Вода – честнее большинства людей.

Рыбак усмехнулся в ответ, хмыкнул с одобрением и повернулся к стенке, устраиваясь поудобнее.

Дни в море сливались в однообразную череду.

Днём сверху доносились крики, шаги, команды. Порой кого то из пассажиров поднимали наверх – помочь перетащить груз или просто «сменить воздух». Несколько раз и его отправляли на палубу: крутая, пахнущая смолой лестница, резкий свет, бесконечная серая вода вокруг. Линия горизонта, полоса неба, редкие клочья облаков. Корабль режет волну, оставляя за собой белёсый след, который быстро глотает море.

Порт Зелёных Гор довольно быстро обратился в размытый силуэт, затем исчез. Теперь вокруг была только вода.

Он не задерживался наверху – не хотел лишний раз маячить перед матросами. Воздухом успевал надышаться, разговоры – нахватать по краям.

– Говорят, в этот рейс кто то из людей Нефритовой Длани с нами идёт, – шёпотом сказал один матрос другому, кивая в сторону закрытого люка на верхнюю палубу. – Только я никого в нефритовых робах их секты не видел.

– Если и едут, так не в трюме, – отрезал второй. – Не твоего ума дело, кто плывёт. Нам бы шторм не поймать и в Гавань вовремя зайти.

Слово «едут» он выделил так, словно им всё уже сказано. Хан Ло отметил, но глазами никого особенного искать не стал. Если здесь есть тот, кто привык ходить по трапам, не стуча, – он выдаст себя позже. Не сейчас.

Ночью в трюме было темно и душно, но терпимо. Кто то всхлипывал во сне, кто то тихо бормотал, вспоминая дом. Он спал короткими отрезками, между ними позволяя себе лёгкую, почти поверхностную медитацию – ровно столько, чтобы не терять связь с реальностью.

Постепенно тело привыкло к качке. Внутренняя дрожь, терзавшая его ещё недавно, почти ушла. Иногда пальцы всё ещё подрагивали, но это было уже не бунтом, а эхом давних судорог.

Однажды ночью, проснувшись от удушливого храпа рядом, он поймал себя на том, что почти не помнит снов. Там, где раньше поднимались обрывки прошлого, голоса, вспышки боли, теперь была ровная, мягкая темнота.

«Пожалуй, и это лучше, чем было», – решил он.

На пятый день море переменилось.

Над ними нависли более тяжёлые, рваные облака, ветер стал резче и злым. Корабль перестал плавно покачиваться и стал вздрагивать, будто под днищем мелькали огромные, невидимые спины.

Сверху уже не раздавались спокойные команды – только резкие, с надрывом крики. К вечеру в трюм стал просачиваться ветер – через щели, через приоткрывающийся люк. С ним пришёл сырой, цепкий холод.

Кто то из пассажиров начал молиться шёпотом. Кто то, наоборот, смеялся нарочито громко, как будто хотел перекричать вой воздуха. Корабль пару раз так сильно накренило, что все в трюме инстинктивно вцепились во всё, до чего могли дотянуться.

– Бывает, – на мгновение высунулся в люк один из старших матросов. – Это ещё не шторм. Море просто напоминает, кто здесь хозяин.

Хан Ло молчал, но отмечал, как реагует тело. Сердце ускоряло ритм, но не срывалось. Мышцы напрягались, но не сводило судорогами. Организм работал осторожно, но без прежнего отчаяния.

«Жить буду, – спокойно отметил он. – Уже неплохо».

К утру качка сдала. Ветер ещё завывал в снастях, но уже не вырывал воздух из груди. Море, словно наигравшись, стало ровнее.

Утром их выпустили на палубу по очереди – дать людям размять ноги.

Он поднялся наверх с группой таких же, как он: рабочих, мелких торговцев, пары ремесленников. На палубе ветер хлестал в лицо, но после трюма дышалось легко. Волна ещё сердито ворчала, но не пугала.

Он подошёл к борту, вцепился пальцами в гладкую от времени рейку и посмотрел вперёд.

Горизонт не был пуст.

Там, где сливались небо и вода, темнела тонкая, неровная полоса, как бледная тень вдоль линии. Пока ещё далеко, но уже не игра воображения.

– Берег, – негромко сказал кто то рядом. – Скоро маяки увидим.

– Сияющая Гавань? – спросил другой.

– Ну а куда нам ещё, – отозвался проходящий мимо матрос. – Если капитан три дня подряд правильно шёл.

Люди вокруг задвигались, зашептались. Для кого то этот берег был домом. Для кого то – мечтой. Для кого то – концом одной дороги и началом другой.

Для него – новой ступенью.

Рядом с ним какая то женщина судорожно ухватила девочку за плечо и чуть чуть придвинула её ближе к себе, будто от этого берег стал ближе. Девочка, наоборот, тянулась вперёд, щурясь и пытаясь разглядеть хоть что то, кроме серой полоски.

– Видишь? – шепнула мать. – Вон там, почти напротив маяка, наш дом.

Дом, конечно, отсюда не было видно, но девочка послушно кивнула. Чуть дальше мужчина средних лет стоял, упершись кулаками в перила, и смотрел не на берег, а вверх, в сторону флагов. По лицу было видно: он считал в уме – дни, деньги, шансы.

Хан Ло задержал взгляд на далёком пятне, чувствуя, как внутри поднимается не страх и не восторг, а собранное, настороженное спокойствие. Там, впереди, его ждали чужие секты, чужие порядки, чужие игры. Но теперь у него было и время, и силы, чтобы не входить в них с голыми руками и мутной головой.

Он глубоко вдохнул солёный воздух, медленно выдохнул и тихо подумал:

«Посмотрим, чего вы стоите. И чего стою я – рядом с вами».

Корабль продолжал резать воду. Каждый его толчок приближал их к берегу, где Сияющая Гавань и четыре секты ждали тех, кто рискнёт войти в их тень.

Глава 20

Чем ближе корабль подходил к берегу, тем меньше он был похож на живое существо и больше – на тяжёлый, скрипящий инструмент.

Паруса уже были частично собраны, канаты натянуты, матросы бегали по палубе так, будто под ногами у них была не доска, а натянутый над пропастью парус. С берега тянулся гул гавани: крики, свистки, глухие удары, когда груз опускали на причал или поднимали на борт. В этом шуме не было ни одного особенного звука, но вместе они сливались в одно непрерывное движение, от которого казалось, что сама вода у причалов шевелится чаще.

Хан Ло поднялся наверх с мешком на плече и подошёл к борту. Сияющая Гавань раскрывалась перед ним слоями.

Ближе всего были причалы: узкие и широкие, с забрызганными солью сваями, потемневшими от воды балками, заваленные тюками, бочками, мешками. Между ними скользили лодки и плоскодонки, то подходя к бортам, то отталкиваясь в сторону, чтобы не попасть под чужой киль. На причалах сновали люди: грузчики, мальчишки подручные, торговцы, надсмотрщики. Их голоса сливались в непрерывный гул, в котором отдельные слова распадались.

За причалами, чуть выше, тянулись ряды складов. Каменные стены с простыми знаками над дверями – кораблик, мешок, связка колосьев, рыбья чешуя. У одних дверей стояли навесы, под ними – грубые столы, на которых переписывали числа с дощечек. У других на крюках сушились сети, у третьих в углу громоздилась гора пустых бочек.

Ещё выше начинались жилые дома: невысокие, двухэтажные, с лавками внизу и жильём наверху. Узкие улицы уходили от причалов в сторону, как корни дерева. Местами крыши почти соприкасались, превращая переулки в полутёмные коридоры. Там, где улицы расширялись, открывались небольшие площади, колодцы, ряды лотков.

Дальше, выше, всё сливалось в серо бурое пятно. Лишь отдельные светлые участки намекали на более просторные места, а более тёмные – на густые кварталы. Над этим пятном в молочной дымке тянулась линия холмов – мягкая, неровная, как спина огромного зверя. По склонам двигались пятна света и тени, но расстояние и дым от печей скрывали от глаз всё, что там происходило.

Корабль ощутимо дрогнул. Судно мягко ткнулось в причал. Канаты заскрипели, железо со звоном легло на старые петли.

– Готовиться к сходу! – крикнул помощник капитана. – Дощечки в руки, на трапе ноги поднимаем!

У выхода из трюма люди уже стояли в тесной толпе, прижимая к себе мешки и корзины. В проходе слышалось только сдержанное дыхание и короткие фразы: «Держи крепче», «Не отставай», «Всё со мной?».

У трапа помощник машинально проверял дощечки.

– Имя? – спросил он, не особенно вглядываясь в лица.

– Хан Ло, – ответил тот, когда очередь дошла до него, и протянул деревянную дощечку.

– Есть, – коротко кивнул помощник. – Проходи.

Судно отпустило его так же просто, как море отпускает лодку к берегу, а дальше судьба этой лодки уже никого не касается.

Сходни чуть пружинили под ногами. Причал встретил запахом сырого дерева, смолы, рыбы и жареной муки. Слева мужчина с закатанными рукавами махал половником над большим котлом и кричал о своём «самом сытном супе в гавани». Справа мальчишка с дощечкой в руках выкрикивал:

– Разгрузка! Работа на день! К вечеру получишь!

Чуть дальше, за краем складской площадки, начиналась каменная лестница. Она поднималась к городу, немного изгибаясь. Люди шли по ней плотной вереницей. Те, кто нёс груз на себе, двигались медленнее, иногда останавливались перевести дух.

Он подождал, пока первая волна людей схлынет, и только потом зашагал наверх. Камень под ступнями был стёрт и местами выглажен до тонких ямок. Ноги отзывались лёгкой болью, но сердце билось ровно. После лагеря рабов и ночного броска через хребет ощущать усталость как обычную, а не смертельную, было почти странно.

Лестница вывела на улицу, идущую вдоль причалов. С одной стороны тянулись фасады лавок, трактиров и постоялых дворов, с другой, в разрывах между ними, были видны вода и мачты. Ветер здесь гулял свободнее, принося с собой дым от очагов, запах соли, жареное мясо и сладковатый аромат свежей выпечки.

У одной двери на вертеле медленно вращался потемневший по краям кусок мяса. У другой, прямо на ступенях, сидела женщина и продавала горячие лепёшки, завернув их в тряпицу. Вдоль стены стояли бочки, кое где на перевёрнутых бочках сидели мужчины с кружками в руках. Из бокового переулка пахло рыбой и внутренностями – там чистили утренний улов; вода с кровью стекала в узкую канаву у стены.

Трактир он выбрал по запаху и голосам. От дверей, где изнутри несло только кислым вином и хохотом, он отвернулся. Дом с вывеской в виде кружки и глубокой миски пах хлебом, тушёной капустой и лёгкой винной кислинкой; изнутри доносился ровный гул разговоров.

Внутри зал был длинным и нешироким. Столы стояли вдоль стен, посередине оставалась полоса для прохода. У дальней стены – стойка, за ней хозяин в поношенном, но чистом фартуке, с короткой проседью в бороде. Он поднял глаза на вошедшего, задержал взгляд на мешке и руках, но любопытствовать дальше не стал.

– Комната нужна или только поесть? – спросил он.

– И то, и другое, – ответил Хан Ло. – Угол без окна, на пару ночей. И ужин.

– Без окна дешевле, – кивнул хозяин. – С ужином – медный лист и чейн за ночь. Завтрак – потом решишь.

Он достал из мешочка медный лист и чейн, положил на стойку. Металл негромко стукнулся о дерево.

– Садись туда, – хозяин поставил на край одного из столов маленькую дощечку с выжженным знаком. – Сейчас принесу.

Похлёбка была густой. В ней плавали зёрна крупы, кусочки корнеплодов и редкие, но мягкие волокна мяса. Хлеб ломался с хрустом, внутри оставался чуть тёплым. Напиток в кружке оказался слабым, с лёгкой кислинкой, но после корабельной воды приятно согревал горло.

Он ел не спеша, прислушиваясь к тому, как тело реагирует на еду, которая не пытается убить его изнутри. Лишь когда первый голод отступил, он позволил себе поднять глаза и слушать зал.

У стойки грузчик с широкой спиной и обветренным лицом ворчал собеседнику:

– Я больше не хочу ругаться с каждым, кто зелень берёт. Один говорит: «сухая», другой: «сырая». Теперь, как только спор начинается, зову кого нибудь из Травяного двора. Они по виду и запаху сразу скажут, толковая у меня трава или просто трава.

– А им какое дело? – усомнился собеседник. – У них же свои склоны, свои поля.

– Не до меня, – отмахнулся первый. – Им всё равно, кто из нас получит монету. Просто когда их человек скажет, что трава хорошая, язык у лавочника короче становится. А мне этого и надо.

Травяной двор в их словах звучал как часть повседневности. Не как удалённый храм, а как судья, к которому обращаются, когда спорят о том, что выросло на земле.

За окном, у стола ближе к свету, четверо мужчин в поношенной, но аккуратной одежде обсуждали другое.

– С утра у рыночной башни барабанили, – сказал один. – Сегодня опять смотр. Травяные и железные вместе.

– Опять? – удивился сосед. – Я думал, они только пару раз в год холмами шевелят.

– Две недели назад уже был, – вмешался третий. – Я тогда как раз мешки у башни таскал. Теперь у них так заведено: раз или два в месяц точно людей зовут.

– Молодых у нас много, – хмыкнул четвёртый. – Всем кажется, что оттуда до звёзд ближе, чем через сети да тачки.

– Племяш мой снова собрался, – вздохнул второй. – Три раза уже платил. Каждый раз домой возвращался. Говорит, ещё раз не попробует – потом всю жизнь себя грызть будет. А сестра моя считает, сколько кур и овец ушло на его «попробовать».

Плата за попытку никого не удивляла. Она была ещё одной частью мира, как налог на ворота или плата за место в порту. Только здесь расплачивались не за право войти, а за право встать в ряд.

– С жуками своими тоже людей зовут? – усмехнулся кто то ближе к двери. – Или им ящиков хватает?

– У Двора Живых Укусов всё по своему, – ответил другой. – Один парень оттуда пару раз ко мне заходил. Говорил, что за смотр тоже платил. Носом не ведёт ни от одной вони, глаза в темноте блестят. Что там с ним делали – молчит. А я и не спрашиваю.

– А лесовые? – тихо спросил кто то у стены. – У тех как?

– У Логова Девяти Троп свой отбор, – отозвался сосед. – У нас на перевале третий парень туда ушёл за эту луну. Деньги всем селом собирали. Один вернулся, сказал, что «не прошёл порог». Остальные… – он пожал плечами. – Говорит только, что дальше их повели. Куда – сам будто не понял. Только на лес теперь глядит, как на живое.

О Пылающих Клинках вспоминали иначе.

– Видел сынка Баяна кузнеца? – спросил один ремесленник. – Всё таки добился своего, к Пылающим пошёл.

– К тем, что на заднем склоне железо сутками бьют? – уточнил другой.

– К ним, – подтвердил первый. – Три раза платил за смотр, три раза его разворачивали. На четвёртый – взяли. Теперь ходит, будто на нём уже не та кожа.

Эти разговоры не были рассказом для чужих ушей. Люди просто делились тем, что касалось их жизни. Для кого то верхние дворы были мечтой, для кого то – дырой, через которую уходит последнее.

К ночи у Хан Ло сложилось первое, грубое понимание того, как в этом городе смотрят наверх.

Комната трактира оказалась небольшой, но чистой: кровать, тюфяк, узкий стол, кувшин воды, деревянный таз. В стене – щель, прикрытая доской, через которую в комнату просачивался сырой воздух.

Заперев дверь, он развернул на столике городскую карту.

Портовый ряд, ремесленные улицы, торговые площади. На краю торговых кварталов, ближе к подъёмам, были помечены несколько домов.

Травяной двор – у изгиба ручья. Дом без показной роскоши, зато там, где прохладно и сыро. Двор Живых Укусов – на солнечной стороне, чуть в стороне от потока людей. Лавка, через которую люди из Логова Девяти Троп решали свои дела с городом, стояла у дороги к лесу; рядом, по словам хозяина, всегда висели шкуры, лежали мешки с костным порошком. Знак Пылающих Клинков – выше, у задних склонов, где обычному горожанину делать почти нечего.

Он убрал городскую карту, достал другую – материковую. На ней Сияющая Гавань была всего лишь крупной точкой на побережье. За ней тянулись холмы и горы, обозначенные условными линиями. Там, за этой линией, жили те, чьи имена сегодня звучали в зале трактира.

Как бы ни делили ступени и уровни в этом мире, он хорошо знал: в самом начале всё упирается в то, насколько быстро человек может накапливать силы и насколько мягко тело переносит каждое продвижение. Сильная техника или хороший наставник мало что значат, если от каждого шага вперёд внутренности горят огнём, а кости трещат.

Травы были тем, что он понимал лучше других. И не только по названиям. Он видел, как в верхнем мире люди на первых ступенях либо задыхались под нагрузкой, либо шли легче и быстрее – только из за разницы в отварах и поддержке тела. Один и тот же метод, один и тот же наставник, но тот, кто пил правильно составленные настои, за год проходил то, на что у других уходили три, а иногда и не проходили вовсе.

Он посмотрел на свои руки. В этом теле они пока были слабыми, но память о работе с травами никуда не делась. Пальцы знали, как из одного и того же корня сделать просто горячий напиток, а как – настой, который действительно подпитывает кровь и нервы. Чем лучше он сможет использовать это знание здесь, тем меньше сил придётся тратить впустую, когда начнётся настоящая культивация.

Травяной двор был для него не мягким, а прагматичным выбором. С зверями он уже когда то работал – и слишком хорошо запомнил, чем оборачивается ошибка. С железом он обходился как с материалом, а не как с путём. Насекомые напоминали о старых опытах с ядами, которыми не хотелось дышать снова. А травы связывали прошлое и настоящее.

Он аккуратно сложил свитки и лёг, прислушиваясь к тихому гулу трактира внизу. Город дышал ровно. Где то дальше, за его стенами и дымкой холмов, шли свои игры. Здесь, на самом краю этих кругов, он впервые за долгое время мог выбирать направление сам.

Утром его разбудил не крик петуха, а звуки: стук посуды внизу, скрип половиц, далёкий барабанный бой со стороны рынка. Один глухой удар. Второй. Пауза. Три быстрых подряд.

– Опять людей зовут, – пробормотал кто то за стеной.

Он спустился в зал. Хозяин наливал похлёбку тем, кто собирался на пристань или в ремесленные ряды.

– Смотр у башни? – спросил Хан Ло, принимая миску.

– Сегодня, – кивнул хозяин. – К полудню будут смотреть. Если хочешь на это поглядеть, иди сейчас. Потом только спины увидишь.

– Плата в лавке при башне? – уточнил он.

– Там же, где всегда, – ответил хозяин. – Сначала монету на стол, потом табличку в руку, потом стой в ряду, пока наверху не надоешь.

Он вышел.

Рыночная башня стояла чуть выше торгового ряда, на перекрёстке улиц. Невысокая, но заметная. Внизу, у её подножия, уже собиралась толпа.

На утоптанной площадке перед башней строился ряд из юношей и девушек. Кто то был в грубой рабочей одежде, кто то – в своих лучших куртках. Лица у всех были разные: настороженные, упрямые, испуганные, равнодушные. Но в каждом взгляде читалась надежда, даже если её тщательно прятали.

Сбоку, у стены башни, сидели двое с дощечками. Перед ними – короткая очередь. Те, кто подходил, доставали монеты, передавали их, получали в обмен крошечные обожжённые таблички с выцарапанными знаками.

– Плата сюда, – повторял один из сидевших. – Без отметки в ряд не встаём.

Кто то клал монету не глядя. Кто то считал шёпотом, медля, словно отрывал от себя кусок. Взрослые, что стояли позади, смотрели молча, сдержанно. Лишь иногда кто то хватал молодого за локоть и шептал: «Думай», но потом отпускал.

Чуть в стороне от строящегося ряда стояли несколько человек в иной одежде. На одном – тёмно зелёная роба с узким узором по рукавам, напоминающим стебли. На другом – простая, но добротная серая одежда, на груди – стилизованный молот. Ещё двое выглядели совсем неприметно, но держались так, как держатся люди, привыкшие смотреть на других сверху вниз.

Они не вмешивались и не окликали никого. Просто смотрели. Иногда один из них что то тихо говорил другому, не меняя выражения лица.

Хан Ло стоял в тени навеса возле лавки с сушёными фруктами, глядя на всё это со стороны. Он слышал, как рядом кто то шепчет:

– Вон тот… опять пришёл. Видишь, в серой куртке? Уже третий раз.

– Упёртый, – ответил второй. – Или просто денег пока хватает.

Барабан бил размеренно, отмеряя время до начала настоящего отбора. В воздухе смешивались ожидание, лёгкий страх и шум рынка, который, несмотря ни на что, продолжал жить своей жизнью.

Он не стал ждать, пока начнут выкрикивать имена или давать команды. Ему было достаточно того, что он увидел: как люди платят за возможность встать в ряд, как те, кого прислали сверху, выбирают взглядом.

С площади он пошёл в ремесленный ряд, а оттуда – к дому Травяного двора.

Контора оказалась двухэтажным каменным домом с широкими окнами. Над дверью висела дощечка с выжженным стеблем и несколькими крупными листьями. Перед домом не толпились, но люди заходили и выходили регулярно.