Текст книги "Пепел Бессмертия. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Один Слав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Он задержался у соседней лавки, делая вид, что рассматривает связки лука. Из приоткрытой двери доносился запах земли, сушёной зелени и лёгкой горечи. Внутри говорили спокойными голосами.

Оттуда вышел старик с небольшим мешочком.

– Ну что? – спросил его кто то, подойдя.

– Сказали, что заготовка у меня не худшая, – ответил старик. – Цена… не как в сказке, но и не в грязь. Спорить не стал. Раз уж сами сказали – пусть будет так.

Они разговорились дальше о совсем простых вещах: о дожде, о том, что на нижнем рынке подорожала соль. Для них это был обычный визит. Для него же – напоминание: важны не только верхние дворы, где выращивают редкие травы, но и тихие места внизу, где решают, что именно дойдёт до сект и в чьи руки попадёт.

Если ему удастся закрепиться рядом с таким местом, не придётся сразу искать себе место в секте.

Он запомнил дверь, знак над ней и лица тех, кто входил и выходил, и, не задерживаясь лишнего, вернулся в общий поток ремесленного ряда. Чрезмерная любознательность в первый день была ни к чему.

Остаток дня он провёл так, как провёл бы любой чужак, решивший задержаться в городе: осмотрел лавки с простым железом, глиняной посудой, грубой тканью; заглянул на маленький рыбный рынок, где рыбаки продавали часть улова сами, не отдавая всё перекупщикам; нашёл место у колодца, где женщины обсуждали новости быстрее, чем чиновники успевали их записывать.

Фразы про дворы и Логово Девяти Троп всплывали и там, но уже как фон: «эти забрали парня с нашей улицы», «те купили у брата особую шкуру», «у третьих вроде бы кто то из знакомых теперь в помощниках».

Вечером, вернувшись в трактир, он заказал ужин.

– Смотрел? – спросил хозяин, ставя перед ним миску.

– Достаточно, – ответил он.

– Вот и хорошо, – хмыкнул хозяин. – Молодые думают, что мир начинается под теми воротами. А на самом деле, если подумать, начинается он с того, что ты вот сейчас ешь, а не лежишь голодный под мостом.

– Но и ворота совсем забывать не стоит, – заметил Хан Ло.

– Не стоит, – согласился хозяин. – Главное – не забывать, кто за тебя платит: ты сам или только чьи то мечты.

Когда он снова развернул карту вечером, он уже не смотрел на неё как на чужой рисунок. Теперь некоторые линии на ней были связаны с лицами и голосами.

Дом Травяного двора у ручья. Площадь у башни с барабаном. Места, где он слышал имена верхних дворов не как легенду, а как часть чужой повседневности.

Травы оставались для него самым понятным языком силы – способом менять состояние тела и выносливость без наставников, сект и клятв.

Они не требовали обетов, не обещали чудес. Они просто делали каждый шаг по пути чуть легче – если знать, как с ними обращаться.

Он аккуратно сложил свитки, погасил свет и лёг. Ночь в Сияющей Гавани была не тихой, но ровной. Где то за стенами трактир шумел, но не буйствовал. Город жил своей жизнью, пока не обращая на него никакого внимания.

И это было именно то, что ему сейчас было нужно.

Глава 21

Утро в Сияющей Гавани начиналось не с тишины.

Снизу уже звенела посуда, кто то коротко ругался, кому то отвечали вполголоса. За стеной, в коридоре, скрипнула доска под чьей то тяжёлой ступнёй, затем хлопнула чужая дверь. Через щель в стене тянуло прохладой и сыростью, в которой смешались запах камня, моря и далёкого дыма.

Хан Ло какое то время лежал, глядя в тёмные доски потолка, прислушиваясь не к трактиру, а к себе. Сердце билось ровно. Дыхание было глубже, чем ещё пару недель назад, когда каждый резкий шаг отзывался болью. Тело по прежнему было далеко от того, к чему он привык в прошлой жизни, но в нём уже чувствовалась опора.

Он медленно сел, опустил ноги на холодный пол и вытянул руку вперёд. Лёгкий вес в кисти, привычная проверка: пальцы дрожат? Нет. Слабость есть, но она стала обычной, не пожирающей.

Он выпил тёплый, едва горьковатый настой из смеси, купленной у местного аптекаря, и ещё немного посидел, чувствуя, как по телу разливается мягкое, едва заметное тепло. Не вспышка – скорее напоминание организму, что у него есть с чем работать.

Мысль о том, насколько сильно правильный отвар меняет шансы на выживание в начале пути, цепко зацепилась за память. И потянула за собой не обрывки чужих лиц и голосов, а один, очень конкретный день.

Он закрыл глаза, собираясь сосредоточиться на местной карте в уме, но вместо линий улиц перед внутренним взглядом встали другие стены и другие горы.

Он возвращался домой.

Тогда это слово казалось ему естественным. Каменные уступы, по которым нужно было подниматься к сектовым лестницам, тонкий ручей, бегущий по краю узкой тропы, запах хвои и холодного ветра. Всё это было частью привычной картины: задание – дорога – возвращение к воротам.

Он был уставшим, но довольным. Задание затянулось дольше, чем ожидалось; пришлось идти дальше в дикие земли, чем планировали старшие. Одежда на нём была не та, в которой он уходил: нижние слои прорвались ещё в первые дни, и, чтобы не остаться голым в горах, пришлось снять шкуру с поверженного зверя, грубо обработать и накинуть на плечи. От его прежней формы мало что осталось – только под холщовой рубахой кожа всё ещё помнила линии старых форм.

Опознавательные знаки секты – маленький металлический жетон, обычно висящий у пояса, и вышитый знак на накидке – он убрал глубже, в мешок. В диких землях слишком часто чужой знак привлекал ненужный интерес. На обратном пути доставать их не было причин: он спешил вверх, туда, где каменная арка над входом в ущелье всегда казалась незыблемой.

Чем ближе он подходил, тем сильнее что то внутри начинало шевелиться. Не предчувствие беды – скорее ощущение, что в знакомой картине что то не так.

Первым это показал запах. Обычный воздух на подступах к секте был холодным, терпким, пахнущим камнем, хвоей и резкой свежестью воды. Сейчас к этому примешивался едкий дым.

Он ускорил шаг. Тропа свернула, вынырнула на открытое место, откуда обычно виден был внешний защитный барьер – лёгкое мерцание над уступами, если смотреть под правильным углом. Сейчас вместо мерцания было только клубящееся серое марево.

Он не выскочил на гребень бегом. Остановился в тени склона, сбросил с плеч тяжёлую шкуру, осторожно выбрал более высокий выступ. В таких делах спешка всегда была худшим советчиком.

Сверху было видно всё.

Здания секты горели. Не все разом – из за камня огонь не распространялся мгновенно, – но очагов пламени было достаточно, чтобы чёрный дым рвался вверх из нескольких мест. Внешняя защитная формация уже была сломана: защитный свет больше не застилал входы, а по краю бывшего барьера виднелись почерневшие, треснувшие опоры.

Перед основным входом, на широкой каменной площадке, стояли чужие.

Их было не так много, как могло бы показаться из рассказов о «карательных отрядах». Но каждый был не тем, с кем стоило шутить. По одежде и знакам он видел: это не случайные разбойники и не соседняя малая секта. Таких людей обычно называют покровителями. Или их руками.

Он узнал символ на плаще того, кто стоял в центре чужой группы. Узнал линию клана, к которому их секта была формально приписана. До этого дня он почти не задумывался, что означает это слово.

У входа, чуть ниже чужих, на площадке собирались его сородичи по секте. Младшие и средние ученики, несколько старших. Лица многих он знал – из тренировочных залов, с медитационных площадок, с дежурств на стенах. Они уже были измотаны: это было видно по рваному дыханию, по порванной одежде, по тому, как некоторые из них держались за раненые места. Но они выстраивались, принимая боевые позиции.

– Они же не… – мысль оборвалась. В груди что то сжалось.

С его высоты было слышно не каждое слово, но интонации и жесты выдавали больше, чем хотелось бы.

Чужой, очевидно старший в отряде покровителей, говорил спокойно, почти устало. Руки у него были опущены, плечи расслаблены. Такое спокойствие бывает только у тех, кто давно уверен в результате.

Глава секты, стоявший несколькими ступенями ниже, молчал. Лицо издалека различить было сложно, но он знал эту осанку, эту манеру сжимать пальцы на рукояти меча. Когда то эта фигура символизировала для него опору. Сейчас в ней чувствовалось что то другое. Слишком резкое напряжение, слишком явная злость – не на врагов, а будто на сам факт того, что его загнали в угол.

Наконец чужой сделал короткий, рубящий жест рукой. Это был не удар техникой, а знак: «говорить больше не о чем».

Глава секты поднял меч.

В тот момент, когда меч взлетел, пространство словно отозвалось. Не от силы техники – от чего то другого. Хан Ло почувствовал это не глазами, а внутренним чутьём: как если бы невидимая сеть, в которой когда то оказался и он, дёрнулась, натянулась и потянула всех, кто к ней был привязан, в одну сторону.

Приказ прозвучал тихо. Но даже отсюда он видел, как по рядам учеников прошла тугая волна. Те, кто секунду назад еле держался на ногах, сейчас выпрямились, как по команде. В глазах у многих мелькнул страх. Кто то сжал губы, кто то, наоборот, приоткрыл рот, словно хотел что то сказать – и не смог.

И они пошли вперёд.

В лоб, на укреплённые позиции чужих, на людей, которые по уровню и опыту превосходили их так же, как взрослый воин превосходит мальчишку с палкой. Без манёвров, без попытки обойти, без шанса.

«Почему?» – отозвалось в нём тогда.

Он видел, как знакомые ему ребята, с которыми он делил тренировки и скудные пайки, бросаются вперёд и почти сразу попадают под удары. Как один из старших, которого он уважал за терпение, поднимает щит, но техника противника разбивает его вместе с рукой. Как девчонка, всегда улыбавшаяся в саду, сейчас, не мигая, бежит на копьё, и лишь в последний миг в её взгляде проступает ужас.

Никто из них не отступил ни на шаг. Никто не попробовал спрятаться, бросить оружие, уйти в сторону. Они шли туда, на смерть, как по узкой дорожке, по которой их вели.

Он стоял выше, в тени склона, в звериной шкуре, без знака секты на плечах. Его не отозвал никакой внутренний дёрганый зов. То, во что он уже успел вложить часть себя, не потянуло его за собой.

Тогда он ещё не понимал, почему. Только чувствовал, что если спустится сейчас к ним, то просто станет ещё одним телом на этих камнях. Не опорой, не изменением, а лишней кровавой полосой.

Он наблюдал, как обороняющиеся здания секты одно за другим замолкают. Как падают люди, которых он когда то считал недосягаемо сильными. Как защитная формация, сиявшая раньше над уступами, гаснет, словно лампа. И как чужие действуют без спешки, методично, уверенные в своём праве.

Позже, когда всё закончилось, он ещё долго сидел в расщелине, пока дым не стал менее густым, а чужие не ушли, унося с собой уцелевшее. До сих пор он помнил, как, спускаясь потом по выжженным ступеням, шагал мимо знакомых лиц, ставших уже только масками.

Правда дошла до него не сразу. Сначала были обрывки разговоров, донесшиеся до уцелевших, которые разбежались как могли. Потом – обрывок письма, перехваченный случайно. Потом – слова того, кто знал, как устроены отношения между малыми сектами и их покровителями. Со всех сторон складывалась одна и та же картина.

Земля, на которой стояла их секта, не принадлежала ей. Чаще всего так и бывает: малые секты занимают место не по праву завоевания, а по праву аренды или договора. Техники, которыми их учили, тоже частью были заимствованы – временно переданы покровителями, чтобы эти «нижние» могли хоть как то приносить пользу.

Глава их секты слишком давно решил, что этого мало. Где то по пути он перестал видеть разницу между «дано в пользование» и «моё по праву». Дань, которую полагалось отдавать наверх, он сперва урезал, потом начал утаивать. В какой то момент, по слухам, и вовсе решил отказаться платить, надеясь, что накопленной силой и учениками сможет удержать всё сам.

Ученики об этом не знали. Им говорили о чести, о независимости, о том, что «настоящая секта не сгибается перед чужими». То, что эта «честь» оплачивалась их жизнями, многим стало ясно только, когда уже было поздно.

Хуже всего было не в том, что глава принял неверное решение. В этом мире многие стремились вырваться из под чужой руки, и не все эти попытки были заранее обречены. Хуже всего было то, как он использовал тех, кто ему доверял.

Когда он впервые услышал слово «клятва» на церемонии вступления в секту, оно казалось просто красивой формой. Стоять на коленях перед старшими, повторять за ними слова о верности пути, о преданности секте, о готовности идти до конца – это воспринималось как часть ритуала, не более.

Позже, уже после падения, он понял, что в их случае это было не только словами.

При посвящении им дали в руки небольшие камни, заставили уколоть палец, провести по вырезанным на поверхности линиям. Тогда это показалось ему символом. Теперь он знал: это был посредник. Особый артефакт, впитывающий их намерение в момент клятвы и связывающий его с конкретными формулировками.

Когда глава секты отдавал приказ на атаку, он опирался не только на власть старшего, но и на силу той самой клятвы. Для большинства учеников внутреннее «не хочу» просто не успевало подняться: их собственная же клятва связывала желание с действием, заставляя подчиниться приказу так, словно они сами его дали.

Он тогда оказался в стороне только потому, что формально не завершил цикл: в своё время, в силу обстоятельств, его первая клятва была прервана и позже оформлена иначе. У него не было того самого конкретного связующего артефакта. Это спасло ему жизнь. Но оставило после себя горькое понимание.

С тех пор он стал иначе смотреть на клятвы.

Он видел, что в этом мире их было три главных рода.

Клятвы перед небесами и Дао. О них говорили мало и чаще – шёпотом. Такими связывали себя те, кто уже коснулся законов этого мира настолько, что их слова переставали быть делом только человеческой воли. Для слабых культиваторов такие клятвы были пустым звуком. Небеса не вглядываются в муравьёв, пока те не поднимаются достаточно высоко, чтобы начать влиять на порядок вокруг.

Личные клятвы. Чаще всего звучали просто: «клянусь собой», «клянусь своей культивацией», «клянусь именем». Их сила зависела не от красивых слов, а от того, насколько серьёзно относился к ним сам поклявшийся. Один, нарушив собственную клятву, мог сломаться морально, потерять ясность духа, а вместе с этим – и часть силы. Другой, относившийся к словам как к пустой оболочке, проживёт до старости, не заметив ни малейшей отдачи за нарушение.

И, наконец, клятвы с посредником. Артефакты, печати, особые контракты и свитки – то, что связывало слово с конкретным механизмом. Их сила зависела уже не только от внутреннего отношения, но и от того, насколько мощным был сам посредник. Секты любили именно этот вид. Он позволял верхушке почти не зависеть от характера учеников, перекладывая часть контроля на форму.

Над всеми этими видами висели две закономерности, которые он понял не сразу.

Первая: по мере роста силы и понимания мира старые связи слабеют. Человек, чья душа и тело выходят на новый уровень, становится ближе к самим законам, чем к тем инструментам, которыми когда то его связывали. То, что держало ученика на ранних ступенях, часто переставало работать на более высоких, вплоть до полного исчезновения.

Вторая: любую клятву можно обновить. Тем же методом, с той же формулировкой, опираясь на прежний след. Сильные этим пользовались. Особенно секты. Как только ученик поднимался на новую ступень, его снова ставили перед тем же артефактом, свитком или печатью и повторяли слова. Так первую закономерность обходили – цепь становилась толще вместе с ростом того, кого к ней приковывали.

Он тогда, сидя в углу разрушенной секты, уже не был тем наивным учеником, что верил словам о «семье». Для него пирамида, частью которой он стал, перестала быть абстракцией.

Наверху были те, кто принимал решения, пользовался чужими техниками, землёй и покровительством, выторговывал себе условия получше в чужих глазах. Внизу – те, кто платил за эти решения своим телом, временем и кровью. Вступить в такую структуру было легче всего: она давала крышу, наставников, первые шаги на пути. Покинуть её было почти невозможно, если не было собственной силы и понимания, как распутать клятвы.

Эти мысли не пришли к нему в один день. Они складывались из обломков слов, чужих ошибок и собственного выживания.

Но сейчас, сидя в тёмной комнате над трактиром в Сияющей Гавани, он чувствовал, как старые выводы встают рядом с новыми декорациями.

Он открыл глаза. Потолок был деревянным, со щелями между досками. За стеной кто то спускался по лестнице, ступени отзывались скрипом. В дальнем конце коридора хлопнула чужая дверь, донёсся чей то смех, приглушённый расстоянием.

На мгновение в груди остался привкус дыма из той горящей секты. Потом его сменил запах мокрого камня и хлеба снизу.

Он поднялся, подошёл к щели в стене, отодвинул доску. С узкого угла обозрения было видно только кусок улицы: люди с вёдрами, собака, тянущая за собой верёвку, двое мальчишек, играющих у стены, подпинывая камешек.

Никаких пылающих залов, никаких отрядов покровителей. Только город, живущий по своим правилам.

Он понимал теперь лучше, чем вчера, почему тянет к травам и почему не тянет ни к чьим воротам вслепую. Секты давали возможность, но вместе с ней – и цепи. Ему было нужно первое и как можно меньше второго.

Травяной двор со своими полями и дворовыми домами всё так же оставался самым логичным направлением. Не потому, что кто то сверху обещал там честность или благородство. А потому, что через людей этого двора проходило то, что могло реально ускорить и смягчить ранний путь вперёд: сырьё, отвары, приёмы работы с травами.

Как именно подойти к ним, он пока не знал. В прошлой жизни он видел слишком много попыток «пользоваться чужой пирамидой со стороны», которые заканчивались тем, что человека втягивало внутрь. Здесь, внизу, оставалась только надежда, что прежде чем от тебя потребуют клятву и право решать за тебя, можно будет хотя бы немного постоять рядом и посмотреть, что именно там происходит.

Он глубоко вдохнул, ощущая вкус сырого воздуха, и отпустил доску, закрывая щель. Впереди был новый день, и в нём он собирался не бросаться к чужим воротам первым, а смотреть и считать. Если уж ему придётся платить за чью то силу, он хотел хотя бы понимать, сколько и чем придётся отдать. Остальное покажет время.

Глава 22

Утро встретило его влажным, тяжёлым воздухом. Через щель в стене тянуло сыростью камня и моря, но в этом запахе не было вражды – только привычная для Сияющей Гавани смесь дыма, соли и чужих жизней.

Некоторое время Хан Ло просто лежал, прислушиваясь не к трактиру, а к себе. Сердце билось ровно. Дыхание стало глубоким и устойчивым, не сбивалось на каждом втором вдохе, как ещё недавно. В руках и ногах осталась привычная тяжесть, но она уже не напоминала о судорогах – скорее о человеке, который долго шёл и наконец позволил себе остановиться.

Он сел, опустив ступни на холодный пол, и вытянул правую руку вперёд. Пальцы послушно разжались и сжались в кулак. Никакой дрожи, только лёгкая, почти комфортная усталость.

«Живое тело. Рабочее, – спокойно отметил он. – Для начала достаточно».

На низком столике у стены стояла глиняная кружка. Он поднёс её к лицу, вдохнул знакомый терпко горький запах и сделал несколько неторопливых глотков. Настой из трав, купленных у местного аптекаря, не был шедевром алхимии, но свою задачу выполнял: сглаживал остаточную нервную истёртость, не отнимая сил.

Горло приятно обожгло, по груди разлилось мягкое тепло.

«Яд позади, – констатировал он, не давая себе углубляться в воспоминания. – Последствия – тоже почти».

Теперь проблемы были другие.

Он достал из мешка аккуратно сложенную городскую карту и развернул её, прижимая к столу ладонями. На пергаменте проступали уже знакомые линии улиц, площадь у рыночной башни, дороги к холмам. Чуть в стороне от торговых рядов, ближе к воде, чёткими иероглифами было выжжено: «Двор трав Мглистого Лотоса». Выше, у подножия склонов, значилось другое название – уже не городское представительство, а сама «Секта Мглистого Лотоса», одно из четырёх имён, охватывающих Сияющую Гавань.

Для горожан всё это называлось проще. На улицах и в трактирах говорили только: «Травяной двор».

Низовой фронт. Лицо секты, протянутое в город. И заслон, через который не пройти, если ты для них никто.

Он провёл пальцем по карте – от трактира до условного квадрата Травяного двора.

«Задачи те же, – отметил он. – Добраться до настоящих ресурсов. И вытащить хотя бы одну местную технику, чтобы видеть структуру пути, а не идти в темноте по памяти».

Он аккуратно сложил карту, убрал её в мешок вместе со свёртком трав, поправил одежду и спустился вниз.

Улица уже жила.

Торговцы разворачивали ряды, тянулись к верёвкам навесов, ругались на помощников, которые всё забывали вовремя. Из пекарни тянуло свежим хлебом, от рыбного ряда – привычной сырой тяжестью. Где то на перекрёстке наверху ударил барабан – размеренно, без вчерашней тревожной дроби. Обычный городской ритм.

К Травяному двору дорога шла в обход главного рынка, по более тихой улочке. Дом, который он искал, вырастал из камня уверенно и без показной роскоши: двухэтажное здание с широкими окнами, над дверью – дощечка с выжженным стеблем и широкими листьями. У входа не толпились, но поток людей был постоянным: кто то заходил с небольшими мешками, кто то выходил с расписками, кто то – с пустыми руками и недовольными лицами.

Возле крыльца, под навесом, были две широкие каменные ступени. На одной сидел мальчишка посыльный, лениво жующий сухую лепёшку. На другой, чуть в стороне, – двое пожилых сборщиков с вязанками подсушенной зелени у ног. Они о чём то вполголоса спорили, размахивая руками.

Хан Ло остановился у соседней лавки, будто разглядывая подвешенные связки лука, и прислушался.

– Я тебе говорю, у них всё по новой записи пошло, – ворчал один. – Раньше за такой мешок давали два листа, теперь – один с половиной.

– Так то за духовное сырьё, – вздыхал второй. – А это у тебя что? Обычная трава. Лекарям на настои, ремесленникам на мази. За неё и платят по простому.

– А кто мне даст то самое, духовное? – хмыкнул первый. – Ты видел, чтобы кто то не из их людей сюда с горы спускался и мешки тащил?

Второй только покачал головой.

«По цепочке поток идёт сверху вниз, – отметил Хан Ло. – От склонов секты – сюда. И обратно – только их руками».

Он оторвался от лука и направился к двери.

Внутри было просторно и прохладно. Слева от входа тянулся длинный стол, за которым двое писарей в серых куртках быстро сосчитывали принесённые связки, записывали что то на дощечках, время от времени ставили печати. Справа – низкие столы, на которых лежали разложенные по кучкам корни, листья, семена. Над ними склонились три женщины в простых одеждах, быстро осматривая, ощупывая, отбрасывая всё, что не соответствовало требованиям.

Глубже, за перегородкой, слышался другой шум – глухие голоса, стук ступок, шуршание пергамента. Там, по запаху и звону, уже работали люди, имеющие доступ к более серьёзным делам.

У стойки, отделяющей «приёмный» зал от остальной части двора, стоял мужчина лет сорока с чисто выбритой головой и тонкой аккуратной бородкой. Куртка на нём была того же серого цвета, что и у писарей, но на вороте виднелись вышитые тёмно зелёные листья. Управляющий или его помощник.

Он перевёл взгляд на вошедшего, задержался на миг на его руках, одежде, мешке, и вопрос прозвучал без резкости, но и без особого интереса:

– По какому делу?

– Работа нужна, – спокойно сказал Хан Ло. – Руки есть. С травами обращаться умею.

Бровь управляющего едва заметно приподнялась.

– Умеешь? – переспросил он, без насмешки – скорее по привычке. – Все так говорят.

– Могу сортировать по частям, по зрелости, по влажности, – перечислил Хан Ло. – Отличу свежий корень от пересушенного, траву, собранную в нужное время, от сорванной ради веса. Настои ставить тоже приходилось.

Он специально говорил простыми словами, без терминов, которые выдали бы в нём человека с иной школой. Для низовой работы слишком умная речь была бы скорее минусом.

Управляющий на секунду задумался, потом кивнул на низкие столы справа:

– Видишь? Это работа по приёму обычного сырья. Селяне и сборщики приносят, женщины сортируют. Сколько успеешь за день – столько и будет. Платим честно, но немного. Если руки у тебя и правда толковые, за пару дней это станет ясно.

Он чуть наклонил голову в сторону перегородки:

– Там дальше – уже другое. Духовные склоны, настоящие растения Мглистого Лотоса, заказы сверху… – он пожал плечами. – Чужих туда не пускают. Только люди секты и те, кто уже получил внутренний знак.

– А если не чужой? – ровно спросил Хан Ло. – Если согласен сначала пару месяцев поработать здесь, а потом…

Управляющий перебил его, но не грубо:

– Здесь ты можешь хоть год просидеть, хоть три. Работа нужна. Но пока на тебе нет хотя бы внешнего знака Мглистого Лотоса – к настоящим партиям не приблизишься. И не потому, что я жадный, – он слегка усмехнулся, – а потому, что так стоит печать секты. Любая партия с гор, любой мешок с духовных склонов, любая квитанция наверх идут под нашей общей ответственностью. Если внизу начнём пускать в это дело простых людей, сверху нам головы отвернут.

Он говорил без угрозы, как человек, который сам живёт внутри этих правил и устал объяснять их по десять раз в день.

– Так что, если тебя устраивает обычная трава для города – место найдётся, – заключил он. – Если нужен иной воздух – дорога наверх, к воротам секты. Через смотр.

Никаких намёков на компромисс. Никакой лазейки «отработай, а потом посмотрим». Либо низовая, пусть и честная работа с обычным сырьём – либо ступень к той пирамиде, в которую он не хотел входить вслепую.

– Подумаю, – сказал Хан Ло, вернув голосу ту же простоту.

– Думай, – равнодушно кивнул управляющий. – Работа от тебя не убежит.

Он вышел на улицу, щурясь от света. Внутри двора было прохладнее, чем снаружи; здесь же на него сразу навалились шум рынка и влажное тепло.

«Вариант с низовым заходом есть, – спокойно перебирал он в уме. – Но он даёт мне только обычные травы. Никакой духовной основы. Никаких партий со склонов. Только то, что и так доступно каждому, кто не ленится ногами ходить по полям».

Оставаться просто сортировщиком значило повернуть назад, в сторону ремесла ради выживания, а не ради пути. Не для этого он вырвался с острова и протащил через пролив все свои знания.

Он повернул в сторону аптечной улочки.

Внутри было тесно и прохладно. Вдоль стен тянулись ряды выдвижных ящичков, над прилавком висели связки сушёных трав. В воздухе стоял тяжёлый запах зелени и старых настоев.

За прилавком стоял невысокий, плотный мужчина средних лет с тяжёлыми веками и уставшим, внимательным взглядом.

У стойки пожилой мужчина с тёмными кругами под глазами настойчиво упрашивал:

– Я же говорил, что у меня в пояснице ломит. Дай что подешевле, но чтобы помогло…

Аптекарь терпеливо, но жёстко объяснял:

– Подешевле – значит слабее. Хочешь сильнее – плати за корень. У нас не сказки, у нас счёт.

Когда очередь поредела и Хан Ло подошёл к прилавку, аптекарь лениво поднял взгляд:

– Чего ищешь? Лечение, сбор или совет? – голос звучал устало, но без враждебности.

– Если человек хочет не только пить травы, а… – Хан Ло сделал паузу, подбирая слова попроще, – научиться дышать, двигаться так, чтобы силы в теле правильно ходили. Я слышал, что у сект есть свои методы. А для простых… есть хоть какие то книги? Чтобы хотя бы понять, что есть за пределами того, что лечится настоем?

Аптекарь усмехнулся, но без злобы.

– Книжек сейчас – как грязи, – сказал он. – На каждом углу найдёшь «Наставление для быстрых», «Десять шагов к силе» и прочий мусор. Если повезёт – потеряешь только деньги. Если нет – надорвёшься раньше, чем поймёшь, что тебя развели.

Он взял с полки тонкую брошюру, где витиеватым почерком было выведено что то вроде «Путь истинного воина за семь дней», и ткнул в неё пальцем:

– Вот такими писаниями я бы с удовольствием торговал с врагами, – хмыкнул он. – Чистое зло под красивой обложкой. Настоящие техники – только через секту. Через тех же, кто держит Травяной двор. Даже городским лекарям всё, что выше простой гимнастики, дают только по знаку.

– А если найти кого то, кто был учеником, но ушёл? – не отступал Хан Ло. – Или… кто видел?

Аптекарь вдруг стал серьёзнее.

– Тогда этот кто то либо очень осторожен и молчит, либо уже лежит где то без языка, – сухо ответил он. – Сектам не нравится, когда их хлеб пытаются печь на чужой печи. Они и так терпят много: город же не стянется в одну ладонь. Но тех, кто лезет продавать техники на сторону, не любят нигде.

Он понизил голос:

– Я тебе так скажу. Если у тебя есть голова на плечах – ты сначала найдёшь себе место, где проживёшь хотя бы пару лет, а потом уже будешь думать о том, под чьими воротами стоять. А не наоборот. – Он посмотрел на него чуть пристальнее. – Ты не похож на того, кто собирается только травы считать до старости.

– Спасибо, – тихо сказал Хан Ло.

Он вышел.

«Значит, книги – мусор, – резюмировал он. – Те, кто знает, либо молчат, либо лежат в земле. Травяной двор честно отсекает всё, что выше уровня обычных настоев. Выбор не такой уж и широкий».

Город вокруг жил, как ни в чём не бывало. Лавочники выкрикивали цены, дети перебегали через улицу, избегая повозок, кто то тащил на коромысле вёдра с водой. В этом шуме его мысли звучали особенно ясно.

Он свернул в более тихий переулок, где камень под ногами был сухим, а стены домов – почти без вывесок. Тут люди ходили реже, разговаривали тише. У одной стены группа мужчин обсуждала что то, опираясь спинами о тёплый камень.

– Говорю тебе, сегодня последний раз бьют, – говорил один. – Потом полмесяца тишина.

– А что, уже добрали всех? – усмехнулся другой. – Или сверху решили, что им не нужны такие, как ты?

– Смейся, смейся, – буркнул первый. – Я в прошлый раз не успел. Дядя у меня деньги занимал, пока собрали. Теперь, если ещё полмесяца ждать, – либо он горло перережет, либо цены поднимут. Лучше уж сегодня.

– В Мглистый Лотос? – спросил третий.

– А куда ж ещё, – отозвался первый. – В Травяной двор ближе всего. Остальные либо уже набрали, либо с нас плату вдвое дерут. Мглистому Лотосу отдали сегодня последний день, чтобы с городом не ругаться. Потом – ждут, пока те, кого взяли, хотя бы до ворот доползут.

Смех, ругань, отголоски споров. Но главное он уже услышал.

Последний день донабора.

Если он сейчас отойдёт в сторону, можно будет ждать – полмесяца? Больше? Всё это время тратить деньги на трактир, на еду, на настои, которые всего лишь поддерживают его в рабочем состоянии, но не двигают вперёд. И всё это – ради того, чтобы в следующий смотр встать в тот же ряд, только с ещё более изношенным телом и худшим кошельком.