Текст книги "Письма. Том I (1896-1932)"

Автор книги: Николай Рерих

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Итак, начнем и этот год сердечными устремлениями к оживотворению и охране лучших творческих духовных достижений. Пусть эти маяки Света высятся не как забытые номера Музеев, но как живые руководители жизни. Все эти когда-то освященные предметы высоких и прекрасных культов сейчас служат лишь предметом квазинаучной вивисекции. Но духовная красота, творческая мощь духа, создавшего их, не только забыта, но даже избегаема омраченным сознанием. Вот во имя Света, неугасимого и не стесненного предрассудками познавания, мы начнем и этот год. И мадам Рерих, и я, и Юрий, и Святослав шлем Вам и всем друзьям нашим лучшие наши мысли. Вновь выпавший белый снег на вершинах напоминает о метеорной пыли дальних миров и тем самым о беспредельной возможности познавания и устремления.

282

Н. К. Рерих – М. Лихтману*

5 января [1932 г.] Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия

Мой дорогой Морис,

Ваше последнее письмо принесло мне искреннюю радость. Я очень рад, что Вы вступили в Общество Амоса^[917], и, честно говоря, давно этого ожидал. Благодарю Вас также за присланную литературу об этом обществе, из которой следует, как энергично идеи единства и мира входят в жизнь.

Пословица «Слова не должны оставаться только словами»^[918] очень близка нам. В нашем мирном строительстве мы тоже избегаем слов, которые не подкреплены делами. Мы все ценим дела и факты, и тем более ценно видеть, что объединяющие принципы Общества Амоса не только произносятся, но и претворяются в жизнь.

Вы знаете, с каким особым чувством я всегда произношу имя Амоса. Его суровые, но действенные заповеди были исполнены воли и мужества, то есть того, что наиболее необходимо сейчас, когда мир стонет от разрушения и разложения.

Пожалуйста, передайте г-ну Зингеру, что я поддерживаю его пламенные призывы к объединению. Поистине, все силы Культуры должны быть воедино. Было бы нестерпимым позором, если бы после всех прекрасных достижений прошлого сегодняшние образованные люди оказались столь слабы, что погрязли бы в мелких каждодневных ссорах, клевете и подозрениях. Тем более приятно видеть очаги культуры, такие как Общество Амоса, которое во имя своего Духовного Учителя держится в стороне от ставших привычными в наши дни клеветнических и невежественных злодеяний. Любая клевета порождается прежде всего невежеством, и если взглянуть на список членов Общества Амоса, начиная с его президента, то становится ясно, что никакая низкая клевета, ложь или лицемерие не могут прийти в голову этим благородным людям.

Воистину, нам необходимы такие очаги просвещения и благих утверждений. Пожалуйста, держите меня в курсе всех достижений этого культурного общества и будьте уверены, что я глубоко ценю каждое подобное послание.

Мы встретили Новый год в неустанной, сердечно устремленной деятельности. Картина «Матерь Знамени Мира»^[919] окончена. Шибаев сделал хорошую фотографию предварительного эскиза, которую мы Вам посылаем. Если кто-либо захочет иметь ее, то Вы, конечно, можете использовать ее так же, как и всё, что мы посылали Вам о Мире и Культуре. Я посылаю свою статью «Майтрейя»^[920], которая может пригодиться для «Мыслителя» или «Мирового единства»^[921].

Юрий только что завершил подготовку всех материалов для журнала «Урусвати»^[922]. Вчера он зачитал нам годовой отчет. Радостно видеть, как растет этот полезный институт. Какие замечательные исследования и эксперименты могут быть проведены, какие открытия могут быть сделаны как в биохимической лаборатории, так и в археологическом и филологическом отделениях! Мы только что вернулись с места строительства новой биохимической лаборатории. Какое просторное здание и какое тихое место для исследовательской работы!

Ваши телеграммы о праздновании дня Знамени Мира 27 декабря доставили нам глубочайшую радость. И в новогодний праздник мы рады также сообщить Вам, что здоровье Е. И. не ухудшилось и, к счастью, приступы рвоты стали случаться с нею значительно реже.

План имения Рерихов «Hall Estate» в Наггаре. Долина Кулу. 1930–1940-е гг.

ОР МЦР. Ф. 1. Оп. 2. Д. 827.

E5 – Главный усадебный дом с прилегающими хозяйственными постройками: кузней, складскими помещениями, домиком управляющего. Выше по склону конюшня и др. хозяйственные помещения (не сохранились).

C2–D3 – Здания Гималайского института научных исследований «Урусвати»: административный и лабораторный корпуса

Обложка одного из выпусков журнала Гималайского института научных исследований «Урусвати»

Шибаев преподнес нам чрезвычайно приятный сюрприз на Новый год – граммофонные записи «Эйли, Эйли»^[923] и «Каддиш»^[924] в исполнении Нины Кошиц. Какая глубоко библейская атмосфера! Возможно ли достать «Кол Нидрей»^[925] и псалмы для хора на старые библейские темы?

Мы посылаем Вам и всем дорогим друзьям и сотрудникам самые лучшие мысли!

283

Н. К. Рерих – Р. Янковичу

10 января 1932 г.^[926] Гималаи

Глубокоуважаемый и незримый Друг,

С великою радостью получил я из Америки как содержание Вашей речи, произнесенной в наших Учреждениях, так и другие Ваши отзывы о моей деятельности. При этом я был извещен о том, что Вы имели благое предположение о передаче Ордена^[927] Мэру Города [Нью-Йорка] в стенах нашего Музея, а также о возможности посещения Музея нашего Его Королевским Величеством Королем Югославии.

Как сердечно счастлив я этими Вашими предположениями. Братски приветствую славянское единение в стенах Музея нашего. Уже предлагал я однажды, что в стенах нашего Музея мог бы образоваться всеславянский Институт для изучения и ознакомления мира с сокровищами славянской культуры.

Югославии выпало большое счастье иметь такого просвещенного, героического духом Монарха. В короле Александре так счастливо сочетались и руководитель Государства, и Покровитель Культуры. Издревле это есть священный прерогатив Монарха.

Все славяне и все те, кто изучал и приближался к их великим культурным наследиям, должны культурно объединяться именно сейчас, когда мир находится в таком потрясении и злобные силы разложения действуют беспощадно. Не зовет ли это повелительно к тому, что все силы благие, все силы Света Единого должны мужественно сойтись и сплотиться в доверии, поддерживая те сокровища, которые облагораживают и подымают дух человеческий.

Знаю, что говорю эти столь драгоценные нам слова Вам, истинному другу. Кто же, как не Югославия, так недавно вписала в Историю свою страницу истинно героическую. И во имя доблестной Югославии, во имя прекрасного Монарха Вашего, во имя ценностей духовных, которые нам взаимно так близки, позвольте от белоснежных вершин Гималаев пожать Вашу дружескую руку с сердечным лучшим приветом.

[Искренно Ваш]^[928],

[Н. Рерих]

284

Н. К. Рерих – М. де Во Фалипо

14 января 1932 г. Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия

[Конфиденциально

Мой дорогой друг,]^[929]

Письмо Ваше от 31 дек[абря], заключающее 1931 год, было для нас грустной вестью. Конечно, хорошо, что Вы со свойственной Вам откровенностью сообщаете Ваши соображения. Мы глубоко ценим каждую откровенность и ставим откровенность условием каждого сотрудничества.

Вместе с письмом Вашим пришло и письмо от г-жи Дедлей с четырьмя пунктами, якобы предложенными ей сообщить мне. Вследствие этих пожеланий мы немедленно телеграфно приостановили высылку Бюллетеня в Париж. Также для абсолютной точности мы предложили помещать в Бюллетень лишь вербатим^[930] те сведения из Парижа, которые будут подписаны Вами, бароном Таубе и Шклявером. Таким образом мы охраним совершенную точность осведомлений без единой буквы толкований, вербатим. Третий пункт г-жи Дедлей говорит о помещении в Бюллетене статей европейских деятелей^[931] с симпатическими^[932] биографическими данными. Это как раз то, что было предложено мною несколько месяцев назад, причем я предлагал это начать с помещения Вашего портрета, так любезно пожертвованного Вами нашему Центру. Помещение сведений из Парижа, заверенных Вашими тремя подписями, исключает необходимость соредактора, что сейчас было бы невозможно по тяжелому мировому финансовому положению.

Ваша весть была тем грустнее для нас, что мы были под впечатлением, что после свиданий Ваших с мисс Лихтман установлен точный модус вивенди^[933] и устранены какие-либо несоответствия сотрудничества. Мы так радовались, читая Ваши сердечные характеристики мисс Лихтман и Ваших бесед с нею. Также мы радовались, получая от мисс Лихтман восторженные оценки Вашей деятельности и Вашей личности, в чем ее характеристики так сходились с нашим мнением.

И вот, не прошло и двух месяцев со времени таких дружеских постановлений, как обрушиваются всякие затруднения и даже угрозы, выраженные в письме г-жи Дедлей, о нарушении плодотворного сотрудничества и взаимного понимания между Парижем и Америкой. Вы понимаете, как мне тяжко и грустно это слышать от лица, совершенно нам постороннего и никогда не допускавшегося к административным делам ввиду ее неуравновешенности. Можно сердечно пожалеть ее, ибо при несомненной симпатичности она не может владеть собою, что приводило ее к очень печальным положениям в жизни. Очень сожалею о таком вмешательстве г-жи Дедлей в наши внутренние дела, на что никогда никем она не была уполномочена. Между прочим, не ввела ли она Вас в заблуждение, что она будто бы имеет касание к администрации Учреждений в Америке? Надеюсь, что непонятые ею сведения не сделаются достоянием зловредных индивидуумов.

В одном мы с Вами совершенно сходимся, именно в необходимости полной точности фактов, о чем я постоянно говорю во всех моих писаниях. Для меня остается совершенной тайной происхождение несоответствующей степени ордена, о чем Вы поминаете. Остаются два предположения: или все происходящее из Франции велико, или же кто-то самовольно провел параллель степеней прежних награждений. Ясно лишь одно, что в основе было какое-то очень хорошее желание или суждение по старым статутам. Что касается до упоминания несуществующего титула графа Флёри, это тоже остается совершенно непонятным. Последнее вообще о нем упоминание исходило из чрезвычайно сердечной лично о нем его оценки в письме мисс Лихтман. Не будем упоминать, как высоко я всегда выражался о деятелях Франции и самой Франции, памятником чего служат мои статьи во «Французском Вестнике»^[934]. И мне, работающему на такое сердечное единение Америки с Францией, особенно больно слышать обвинения.

Письмо Ваше и письмо г-жи Дедлей опередили письмо от барона Таубе, и потому я еще не могу сказать о тех моих соображениях, которые были бы вызваны его письмом. Но г-жа Дедлей затронула в очень неуместной форме вопрос о создании будущих фондов для расширения нашей культурной деятельности. Каждое просветительное учреждение живет пожертвованиями^[935], ибо оно не банк, не коммерческое учреждение и не биржа. Культурные работники, профессора, преподаватели, секретари и весь прочий стафф^[936] должны быть хотя бы и скромно, но оплаченными. Неизвестно, почему пожертвования в течение первого десятилетия не вызывали ничьих нареканий и странно, что совершенно точные указания деятельности второго десятилетия кому-то вдруг могли показаться чем-то коммерческим. Неужели найдется такое черствое сердце, которое назовет коммерческим предприятием создание биохимической лаборатории для борьбы против рака и [для] пр[очих] полезных медицинских исследований? Неужели Институт Объединенных искусств, почтённый Хартией от Университета и имеющий большое число даровых учащихся, может быть названным коммерческим? Неужели Международные Выставки, приносящие учреждению лишь расход, не являются доказательством просветительной работы?

В прошлом письме наш сотрудник, доктор Шклявер, сообщал мне о необходимости «урезывать себя в пище и одежде», очевидно, из-за недостаточности средств, а ведь даже по американским масштабам его содержание является вполне достаточным. Грустно слышать, что секретарша с университетским образованием, владеющая несколькими языками, знающая стенографию, просит место хотя бы на десять долларов в неделю – таково мировое положение! Именно такое неслыханное мировое положение заставляет еще раз обращаться к общественному сотрудничеству, при этом, чтобы Вы знали, в моем проекте был предусмотрен самый точный общественный контроль, так что даже казначеи отдельных Комитетов должны быть назначаемы из общественных деятелей, не входящих в состав Совета Музея. Как известно, все Образовательные Учреждения и Музеи в Америке содержатся на общественные средства, и совершенно неудивительно слышать, что даже такие старейшие Музеи, как Музей Естественной истории и Музей Метрополитен, кончают год дефицитом в сотни тысяч долларов, который может быть покрыт лишь общественными пожертвованиями. Впрочем, и в Европе, и по всему миру Музеи и Образовательные Учреждения не отказываются от пожертвований, в том числе и Государственные Учреждения. И ничего в этом меркантильного и дурного нет, ибо нации таким образом действенно сотрудничают в подъеме Мировой Культуры. Остается думать, что чья-то очередная злоба, или сатанинская зависть, или глубокое невежество опять пытаются затруднить благое дело. Но Вы знаете наши духовные устремления и твердую веру в то, что Свет непобедим! За 43 года широкой общественной деятельности (настаиваю на этом выражении)^[937] мне пришлось принять участие и провести много битв во имя Просвещения, и та же нерушимая уверенность в победе Света доводила эти дела до победного пути^[938]. Ничто не может поколебать убеждение мое в том, что в мире имеются и хорошие, вдохновенные люди, с которыми всегда можно сговориться по вопросам Просвещения и Прогресса^[939]. И если даже кто-то назовет эти стремления сверхчеловеческими, то будем очень скромными и скажем, что это просто обычно-человеческие строения, в отличие от животного разложения и хаоса.

Обложка одного из выпусков брошюры Мастер-Института Объединенных Искусств

Нью-Йорк, 1931–1932

Знамя Мира принадлежит к тем же неоспоримым Утверждениям, которые, как и Красный Крест, не могут быть отринуты в человеческих построениях. Конечно, Знамя будет входить в жизнь жизненно, ибо даже и нет такого Всемирного Органа, который мог бы сразу заставить все народы по приказу применять Мир всего Мира. Знамя с символом Святой Троицы, уже освященное в соборе Святой Крови (именно, настаиваю, Святой Крови), уже тем самым вошло в жизнь, ибо мы с Вами знаем значение освященных предметов. Пусть это духовное соображение покажется смешным всем невеждам, но мы знаем, о какой высокой действительности мы говорим. На этом понятии драгоценной Святой крови, крови Божественного Подвига, я и кончаю сегодня и знаю, что частица этой драгоценной капли объединит и нас, и всех ищущих Блага.

Грустно сказать мне, что эта неделя была очень трудной для здоровья мадам Рерих. Необычайная напряженность в атмосфере сказывается на ее сердце. Какое это великое понятие – Сердце, и что сделали из него люди!

Шлем Вам наши лучшие мысли и крепость духа в борьбе со злобными невеждами.

[Духом с Вами]^[940].

[Н. Рерих]

285

Н. К. Рерих – М. де Во Фалипо

14 января 1932 г. Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия

[Мой дорогой друг,]^[941]

К письму моему от 14 января прилагаю следующую декларацию.

В письме Вашем от 31 дек[абря] заключаются два выражения, которые во имя нашей Культурной работы я считаю совершенно необходимым выяснить. Конечно, эти выяснения я делаю не для Вас лично, ибо в оговорках письма Вашего Вы даете понять, что Вы лично не согласны с «ошибочным мнением Европы». Но, если где бы то ни было такое несправедливое мнение существует, я хочу, чтобы в делах наших осталась совершенно ясна моя декларация.

Два понятия, против которых в каждой Культурной работе приходится бороться, являются понятие блефа и понятие меркантильности. Если кто-нибудь употребляет это выражение – блеф (я не спрашиваю об имени этого человека), – он должен сказать совершенно точные факты из нашей деятельности, которые, по его мнению, подходят под это постыдное понятие. Еще в России в течение 17 лет, лично представляя Государю Императору^[942] отчеты о деятельности вверенных мне Учреждений, я привык к необычайной точности фактов и цифр. Поэтому хотя бы косвенное заподозривание Учреждений, во главе которых я стою сейчас, в неточности фактов, с моей точки зрения, требует коренного выяснения.

Я не возвращаюсь к досадной опечатке о степени ордена, ибо пусть лучше все идущее из Франции будет большим, нежели малым. Теперь обращаюсь к заподозриванию Учреждений наших в меркантильности, выраженной в чьей-то фразе, приведенной в письме Вашем: «Итак, в итоге Музей Рериха является обширной коммерческой антрепризой^[943]». В этой формуле заключается наибольшее обвинение для Культурного Учреждения. Из дальнейшего текста видно, что это обвинение является следствием объявления кампэнь^[944] для создания нескольких фондов для специального поддержания и развития неоспоримых культурных задач. Кто-то, очевидно, заподозривает, что сумма означенных кампэнь слишком велика. Без всякой расплывчатости обратимся к точным фактам. Хозяйство наших Учреждений, при которых уже выросло 52 культурных Общества, как в Америке, так и на других континентах, требует больших расходов даже при сравнительно скромных оплатах труда. Вы знаете, что для обеспечения содержания нашего Центра в Париже требуется капитализация 100 тысяч долларов или 250 тысяч фр[анков] только для того, чтобы в самых скромных и несомненно требующих увеличения размерах покрыть жизненные нужды. Каждое из остальных 50 Обществ рассчитывает на подобную же поддержку, о чем мы имеем неоднократные разнообразные заявления, которые, к сожалению, мы совершенно не в состоянии удовлетворить. К довершению сего, как Вы знаете, неслыханный общемировой кризис сократил все ценности и доходы на две трети. Оставшаяся третья часть, а очень часто и четвертая, конечно, прежде всего отражается на положении культурных работников, число которых очень велико. Прискорбно видеть, как страдают из-за положения стран преподаватели, секретари, писатели и все прочие прямые и косвенные сотрудники.

Вы справедливо упоминаете в Вашем письме о безработных. Большему количеству таковых наши Учреждения дают работу и стараются по возможности увеличить эту, так нужную населению статью^[945]. Конечно, Вы знаете, что безденежье отразилось тяжко и на количестве учащихся в школах. Чтобы посильно помочь этой беде, мы даем где можно бесплатное обучение, бесплатные лекции, бесплатные концерты и бесплатные выставки; неужели же в этой бесплатности кто-то может усмотреть меркантильность? Если кого-то по незнанию тревожит сумма желательных кампэнь, то пусть он возьмет американскую субсидию^[946] и помножит ее на 50 Обществ, и простая арифметика покажет огромную сумму потребную.

Теперь, прибавьте все потребное для развития основных Учреждений, для покрытия расходов по устройству международных выставок, которые справедливо признаются даже далекими от Искусства правительствами самым желательным фактором культурного сближения^[947]. Может быть, кому-то покажется, что существующие Общества наши не заслуживают поддержки? Но вспомним, что в одном Обществе «Движение молодежи» 500 членов, в «Центре Спинозы» 150 членов, в «Академии творческих искусств» 135 членов и так далее. Все эти организации, чрезвычайно полезные по своему культурному значению, нуждаются во всевозможной помощи. Всем им нужно дать или даровые, или за ничтожную плату помещения, всех их нужно ободрить какими-либо облегчениями и возможностями. Кому-то может показаться, не следует ли сократить что-либо в бюджетах, но, просмотрев бюджеты, каждый увидит, насколько они сведены до минимума и сколько постоянного бескорыстного пожертвования в виде бескорыстного труда и всевозможных трогательных и благостных приношений постоянно вносится в общую культурную работу. Не будучи американцем и не получая жалования от Учреждений, я могу незаинтересованно судить, насколько организация далека от постыдного обвинения в меркантильности. Еще урезать самую деятельность – это значило бы не только закрыть так полезные Общества, но и, буквально выражаясь, увеличить армию безработных. Было бы бесчеловечно выбрасывать на улицу людей, когда им действительно нечего есть. Только что сотрудники Америки добровольно провели урезывание на 20 процентов, кроме всего предыдущего. И о большем никакой человеческий язык не повернется говорить. Где же искать сотрудничества? Конечно, наиболее культурная форма сотрудничества будет обращение к массам, где каждый совершенно незаметно для себя, платя только то, что он и без того бы истратил, вольет в фонд, так полезный Культурному просвещению. Говорю это по долголетнему опыту в России. Мне довелось быть и в числе ближайших инициаторов организации фонда Евгеньевской Общины – Госпиталя, состоящего под Покровительством Ее Имп[ераторского] высочества Принцессы Евг[ении] Максимилиановны Ольденбургской. Для составления этого фонда было начато Художественное Издательство Евгеньевской Общины, о котором каждый русский человек вспоминает с признательностью. В течение нескольких лет мы достигли ежегодного дохода, достигшего десятков тысяч долларов. Эти крупные суммы, всецело пошедшие на лечение неимущих и на медицинские цели, составились, главным образом, от продажи художественных открытых писем. Я счастлив вспомнить, что в числе этих пожертвований была целая многочисленная серия и с моих картин^[948].

Также и теперь, обращаясь к добровольному широкому сотрудничеству масс, мы можем самым лучшим путем решить финансовую проблему. Даже странно подумать, что может существовать у кого-то такое нежелание ознакомиться с действительностью, с фактами и посылать в пространство братоубийственные стрелы взаимных подозрений и оскорблений. А разве пропаганда Знамени Мира, которому и Вы так сочувствуете, разве она не потребует крупных средств? Разве Тюльпинк в свое время не начнет изумляться, почему Америка не присылает доллары? Разве организация полезнейших Конференций не будет вести за собою неизбежные расходы? Какая же меркантильность будет в том, если добрые люди принесут свои пожертвования на такое неотложно нужное всемирное дело охранения сокровищ человеческого духа и гения? Г-жа Дедлей в безответственном письме своем очень критикует мышление Америки, явно считая его чем-то низшим^[949]. Во мне всегда живет прежде всего справедливость и чувство благодарности, и во имя этих чувств я должен сказать, что мне приходилось наблюдать в Америке столько самопожертвования, столько веры в светлые идеалы, столько лучших чувств по отношению к другим нациям, что в данном случае я не только не могу согласиться с соображениями г-жи Дедлей, но считаю их прискорбными в истории Культурных Учреждений. Каждый понимает, что всюду могут быть ошибки, и Христос сказал: «Кто без греха, брось первый камень»^[950]. Но и фарисеи не смогли бросить этот первый камень. «По делам Моим видите Меня» – так неоднократно повторяет Священное Писание, и пусть судят нас по делам, а не по своему недомыслию или по чьей-то клевете. Вы знаете, как я люблю и всякую откровенность, и всякое сердечное обсуждение во имя полезных дел. Нет такого положения, которое не могло бы быть улучшено, и я вспоминаю, как мы с Вами в Париже дружественно, сердечно обсуждали и находили решения даже в очень деликатных вопросах, потому что всякое соображение, исходящее от Вас, мы принимаем как истинно дружеский знак, и Вашу подпись «очень верная Вам» мы понимаем не как светскую условность, а действительно как выражение преданного сердца. И можем ответить и Вам тою же самою подписью, а Вы могли убедиться, что я не допускаю пустых безответственных выражений и верю только в великие светлые реальности. Вы понимаете, что именно побуждает меня оставить в делах наших эту декларацию, чтобы никто никогда не мог сказать, что мои намерения были необоснованны и неясны^[951].

В последний раз возвращаясь к фондам предполагаемым, могу сказать, что они сознательно разбиты на совершенно отдельные потребности для лучшего общественного учета, чтобы даже каждый малый деятель^[952] знал совершенно точно, на что именно пойдет его пожертвование. Если бы у Вас или у ближайших наших сотрудников, которые, конечно, могут знать эту мою декларацию, явились бы какие-либо соображения к улучшению и расширению нашего общего дела, скажите это мне совершенно откровенно, зная, что этим лишь доставите мне радость, ибо сердечно радуемся каждому сотрудничеству.

Еще раз обращаюсь к письму мадам Дедлей, где она говорит о торжествующем чувстве собственника. Такое выражение от члена общества совершенно недопустимо, ибо оно глубоко несправедливо. Вы знаете, как сердечно ценю всякую инициативу и радуюсь каждому сотрудничеству, ведущему к процветанию и расширению дел. Всякий закрывающий двери шовинизм и чувство собственника или узкость взглядов совершенно не существуют в моем обиходе. По справедливости должен сказать то же и о ближайших сотрудниках в Америке. Кому же они препятствовали блестяще выразиться? Кому же они помешали сделать полезное развитие дела? Если г-жа Дедлей может предложить прекрасное расширение дела и может показать свою продуктивную неустанную деятельность, я первый отзовусь об этом с искренним энтузиазмом. Но опять-таки будем судить ее по итогу дел, а не по безответственным словам, которые могут вести в результате лишь к разложению, а не к укреплению, ведь я еще не знаю, в состоянии ли вообще г-жа Дедлей создать что-либо, а если в состоянии, то я первый буду этому радоваться. При случае скажите ей, не посвящая ее в эту декларацию, ибо ее могут знать лишь члены Администрации, к каковой она не принадлежит, мудрую французскую пословицу: «Критика легка, а искусство трудно». Критика желательна, но она должна обходиться без оскорбительных понятий^[953]. Также скажите тому легкомысленному человеку, который, не зная сущности дела, мог употреблять такие выражения о меркантильной антрепризе: «Раньше узнайте факты и не бросайте в пространство безответственных и вредных формул». Мне очень жаль, что приходится передавать эту декларацию именно через Вас, которая знает существо дела и имеет сердце, всегда открытое к справедливости. Но Вы понимаете, что я, как глава Учреждений, не могу оставить в пространстве неотвеченными приведенные пагубные формулы^[954].

Мне хочется кончить соображениями о Доме Центра в Париже, о котором прочла Вам в моем обращении мисс Лихтман. Пусть никто не подумает, что и это мое предложение имело бы какой-либо аспект блефа. Я твердо верю, если мы приложим наши искренние усилия мысли, то и это будет вовсе не мечта, но еще одно полезное дело^[955], и никакая г-жа Дедлей не будет в состоянии упрекнуть нас в блефе и меркантильности. Не подумайте, что, упоминая миссис Дедлей, я сержусь на нее. Нет, я глубоко скорблю, что вместо внутреннего улучшения дел она внесла смущение умов. Но Вы, как опытный предводитель, знаете эти человеческие препятствия, и также мы с Вами знаем, что поверх человеческих решений и суждений существует то Высшее, Божественное, которое во благих делах каждое препятствие обращает в возможность.

Всегда верный Вам,

Николай Рерих

286

Н. К. Рерих – М. А. Таубе

№ 2

14 января 1932 г.[ «Урусвати»]

Совершенно доверительно

Дорогой Михаил Александрович,

Мы получили пока Вашу карточку из Рима, но письмо из Парижа, о котором Вы пишете, еще не дошло. Между тем из письма мадам де Во и из письма г-жи Дедлей мы узнали о разных соображениях, сообщенных Вами и обсужденных в Центре в присутствии г-жи Дедлей. Чтобы не возвращаться к ней, совершенно доверительно скажу Вам ее характеристику, из которой Вы увидите, почему мы так огорчены, что именно она сделалась административной участницей внутренних и издательских дел. Впервые г-жа Дедлей пришла ко мне в Нью-Йорке, в 1930 году [и] вступила в число членов Общества, но никогда ни в какие административные должности не была избрана и никто ее советами не пользовался, тем более что о ней стало известно, что она была в психической лечебнице и иногда называла себя необычными именами. К ней так и отнеслись бережно, ничем не расстраивая ее. При первом же со мною знакомстве она сообщила мне свою тайну, что она Майтрейя, великая Матерь Мира, на что я мог только посоветовать ей никому не открывать столь важной «тайны». Но на другой же день она пришла ко мне с повинной, говоря, что что-то на нее нашло и она выдала эту же тайну совершенно постороннему для нее человеку. Из этого эпизода Вы можете заключить о положении административных дел в руках этой очень симпатичной, но совершенно безответственной особы. Привожу Вам этот эпизод, чтобы показать, насколько мы огорчены тем, что именно она сделалась конфиденткой^[956] мадам де Во и как бы призвана к административным делам.

Из ее письма мы узнали о чьем-то недовольстве объявлением наших кампэньс на будущее Десятилетие. Как Вы могли видеть, каждая кампэнь имеет свое определенное культурное назначение. В течение первого Десятилетия происходили такие же кампании, но, за отсутствием периодического Органа, они оставались в пределах Совета Учреждений, теперь же, раз имеется Орган, то вполне естественно объявление этих общественных фондов, управление которыми поставлено настолько точно, что в каждом Комитете имеется свой особый казначей, ничем не связанный с Администрацией Учреждений. Вы, как человек общественный, вполне оцените как Культурное задание этой программы, так и желание поставить ее наиболее общественным образом; такая постановка, именно, исключает всякое название коммерческого учреждения, ибо кто же назовет коммерческим предприятием изучение медицинских трав, исследований мер борьбы против рака, или археологические работы, или Международные выставки, или Школу Объединенных Искусств, где каждый участник, естественно, должен быть оплачен, ибо никто не может отдать свои специальные труды даром, не имея особых средств к жизни. И без того Вы знаете, что оплата Культурного Труда непомерно низка как в Европе, так и в Америке, где сейчас каждый профессиональный рабочий неизмеримо лучше обставлен, нежели культурные деятели. Но всякий знает, что деньги в готовом виде с неба не валятся. Решительно все Музеи и Университеты являются общественными Учреждениями, и составление фондов этих Учреждений совершенно естественно частными пожертвованиями, проистекающими от кампэньс. Впрочем, не только в Америке, но и в любой другой стране пожертвования принимаются очень охотно. Так, Вы, вероятно, знаете, что самой значительной статьей прихода Евгеньевской Общины в Петербурге был доход от открытых писем, пожертвованных художниками, но никто, как Вы знаете, не обвинял Евгеньевскую Общину в меркантильности. Могу говорить об этом как бывший член комитета Общины, знающий положение этого дела. Таким образом, чьи-то нападки в этом смысле являются или очередным злом, или завистью, или невежеством; которое из трех «украшений» лучше, предоставим судить Истории.