Текст книги "1794"

Автор книги: Никлас Натт-о-Даг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 32 страниц)

23

Анна Стина постояла немного на Русском подворье – внезапно нахлынули воспоминания. Посмотрела, как грузчики, согнувшись в три погибели, таскают железные болванки на огромные весы. Пошла не по набережной, а поднялась на Хорнгатан, мимо церкви Святой Марии… ревир, где когда-то свирепствовала Драконша. На погосте – похороны, господа в черных одеждах почтительно кланяются усопшему. Вот и холм Ансгара. Дальше пути нет – надо сворачивать к воде. Там ее ждет короткий мост через пролив, отделяющий Лонгхольмен от Сёдермальма – Мост Вздохов. Задержалась на секунду – посмотрела, как в вентерях ходят кругами силуэты пойманных рыб.

Глянула на собственную тень и вздрогнула – тень указывает на Лонгхольмен. Совсем уже низкое солнце специально пристроилось позади и, словно в насмешку, подталкивает в спину: иди-иди, никуда не денешься. Сколько можно тянуть?

Она, преодолев дрожь, ступила на остров. Слева – дом, когда-то принадлежавший инспектору Бьоркману, а впереди шпиль церкви, как колючий шип, вонзившийся в предвечернее небо.

Анна Стина дожидалась ночи. Замедляла шаг, но идти настолько медленно, насколько ей бы хотелось, не получалось. Каждый шажок, даже крошечный – туда, где ее ждет гибель. И остановилась – дальше идти некуда. Она остановилась и довольно долго стояла, пытаясь различить в тишине жужжание прядильных станков. Вот-вот закончится вечерняя смена. Жужжание станков, как тиканье часов, отмеряющих особое, прядильное время, в котором нет ни воспоминаний о прошлом, ни надежды на будущее.

Сейчас прозвучит колокол, возвещающий конец работы. И с первым же ударом она подняла руку, чтобы постучать в ворота.

Пора.

Но что это? Колокол продолжает бить. Глухие, хрипловатые стоны плывут над островом.

Анна Стина растерялась. Обернулась и вгляделась, пытаясь хоть что-то различить в ночном небе.

Это не здешний колокол. Это колокол Кунгсхольмской церкви. Три удара – короткое молчание. Еще три удара. Фонари в лантерне выставлены треугольником.

Анна Стина прекрасно знала, что это означает. И догадка ее тут же подтвердилась.

Над Кунгсхольменом вновь занималась багрово-алая заря, хотя солнце совсем недавно скрылось за горизонтом.

Она повернулась и побежала, ускоряя шаг.

24

В холле Тессинского дворца открыли наружную дверь – набилось столько людей, что духота стала невыносимой. Тихо Сетон повернулся на стуле и глянул в сад. Гам, в самшитовом лабиринте, уже прогуливались разгоряченные гости. Скользнул взглядом по мраморной Минерве, застывшей в вечно приглашающей позе, улыбнулся и поймал на себе полный отвращения взгляд соседа с ряда впереди. Гог покраснел и отвернулся.

Сетон улыбнулся еще шире. Всех их бешено раздражает его присутствие, они его терпеть не могут, но как не открыть дверь одному из самых приближенных людей гофмаршала? Самые богатые люди королевства… все, что они могут сделать, – отвести глаза.

Он достал шелковый платок и неторопливо вытер щеку и подбородок. Позже, когда все пойдут в сад покурить, он полюбуется их брезгливыми минами – трюк с выпусканием дыма через свищ в щеке не для слабонервных. Многих передергивает от отвращения.

Музыканты настроили инструменты, дождались, пока постепенно стихнет гомон.

Дирижер постучал палочкой, добился окончательной тишины.

– Канон ре мажор великого Пахельбеля, написан ровно сто лет назад.

Музыканты квартета переглянулись, и виолончель сыграла несколько нисходящих терций, а потом восемь нот, невыразительную и тоже нисходящую гамму. За виолончелью гамму повторила первая скрипка, потом вторая, потом третья. Виолончель бесконечно твердила упрямую гамму, зато скрипки постепенно пустились во все тяжкие. Скучная гамма с каждой репризой расцветала новыми, волшебными и волнующими гармониями.

У Сетона по рукам побежали мурашки, он закрыл глаза и начал непроизвольно раскачиваться в такт ни на секунду не смолкающему притворно-равнодушному пульсу виолончели.

Он уже не обращал внимания на сочащуюся рану на щеке. Гнойная сукровица стекала на шею, запачкала шелковый шарф, но ему было все равно. Музыка захватила его целиком. Тихо Сетон наслаждался совершенным, ни с чем не сравнимым покоем.

25

Кардель бежал в уже сгустившихся сумерках, неуклюже изогнувшись, чтобы поменьше кололо еще не зажившее сломанное ребро. Он задыхался, во рту появился привкус крови от непривычно быстрого бега. Но настичь бежавшего впереди Винге не мог никак – тот бежал еще быстрее. Кардель уже с трудом различал его хрупкую, как былинка, тень на фоне нависшей справа горы Тщеславия. Время от времени, ни на секунду не задерживаясь, Винге успевал обернуться, крикнуть: «Быстрее, быстрее!» – И продолжал бег.

У таможни Винге внезапно бросился наперерез конному экипажу, чуть не угодив под копыта. Удары пульса отдавались в голове Карделя, как в медном котле, но это не помешало ему с полувзгляда оценить происходящее. В коляске уже были пассажиры, крупный мужчина и молодая женщина. Винге, задыхаясь и путаясь, умолял уступить ему экипаж – даже для Карделя его доводы казались бредом сумасшедшего. Кучер уже поднял кнут и замахнулся на Винге.

– Только попробуй! – зарычал Кардель, еле переведя дыхание. – Только попробуй! Я тебе этот кнут в жопу засуну, в горле будет щекотать! Так и проживешь остаток жизни – минут пять, думаю.

Ошеломленный перспективой кучер опустил кнут. Кардель повернулся к пассажиру.

– Мы не бандиты и не бродяги, – тихо и хрипло произнес он, памятуя, что от крика угроза страшнее не становится. Скорее наоборот. – Тут вот что… Если уже заплатили деньги, получите назад. Но прошу освободить коляску И лучше добровольно.

Не столько слова, сколько внешность Карделя произвели нужное впечатление. А может, и голос – тихий, с прорывающимся рычанием. Через две минуты тронулись в путь. Кардель не обратил ни малейшего внимания на пущенные вслед ругательства оскорбленного пассажира – тот, впрочем, выждал, пока коляска не отъедет на безопасное расстояние.

Винге устроился на козлах рядом с кучером, Кардель сзади. Напарник лихорадочно показывал дорогу.

– Быстрее, быстрее, – повторял он почти без перерыва.

Кардель заразился его нетерпением – время от времени вырывал кнут у кучера и щелкал над головами лошадей. Хлопки, к его удивлению, получались оглушительными, хотя он нигде и никогда щелкать кнутом не учился. Кучер даже протестовать не успевал – только грязно ругался. Потребовался весь его опыт, чтобы коляску не снесло в придорожную канаву.

До них донесся ритмичный звон: три удара – пауза. Три удара – пауза. Кардель прикинул: и по расстоянию, и по характерному звуку давно треснувшего большого колокола – церковь Ульрики Элеоноры. Они уже переехали мост на Кунгсхольмен, когда вступил колокол Святой Клары. Три удара – пауза. И там, и там засветились лантерны.

Вскоре они выехали за город. Дорога в темноте почти не видна, единственные опознавательные знаки – еле различимые заборы и изгороди. Оставалось надеяться, что не попадется какой-нибудь крутой поворот – тогда кучер точно не сможет справиться с лошадьми.

Небо впереди изменилось: тьма над холмами вдоль Ульфсундского пролива медленно наливалась сначала темным, потом все более ярким багрянцем. Облака, раньше невидимые, тоже медленно багровели. Постепенно дорога стала вырисовываться яснее, и кучер с облегчением выругался. Ветер изменился и донес явственный запах гари. Видимо, первым его почувствовали лошади – они обладают недоступным людям чувством опасности. Животные начали фыркать и оглядываться. Замедлили шаг, затрясли гривами, словно хотели предупредить хозяина, и в конце концов остановились. В темноте белки лошадиных глаз вспыхивали, как маленькие фонарики.

Даже оглушительные хлопки кнута не могли заставить их сдвинуться с места.

Кардель попытался было насесть на кучера, но тот только пожал плечами.

– Сам черт их с места не сдвинет. Почему? Сами, что ли, не видите…

Кардель хотел было вступить с ним в спор, но Винге уже бежал далеко впереди. Его уже почти не было видно, зато слышно: он то и дело натужно кашлял, вдохнув едкий дым, бродивший по лугу похожими на гигантские привидения клочьями.

Кардель кинул извозчику деньги, выругался на прощанье, помчался догонять Винге и чуть не налетел на него: тот выбежал на гребень холма и остановился как вкопанный. Даже здесь ощущалось жаркое дыхание пожара.

Хорнсбергет горел.

Полыхала чуть не половина крыши, стекла полопались, и из обугленных оконных рам, как из пасти дракона, вырывались языки огня.

Кардель, словно издалека, услышал свое имя. Винте призывал его остановиться. Но поздно: он со всех нот мчался к дому, петляя между яблонь, на которых уже начали сворачиваться и дымиться листья.

На секунду замер – остановил засевший в спинном мозге тысячью поколений унаследованный страх. Пламя лизало фасад, входная дверь валялась на земле – петли вырвало из сгоревшей рамы. За дверьми – холл… странно, там темно. Хотя пламя словно притягивало, ловило все пролетающие поблизости ветра, как ловит воздух задыхающийся человек, в холле тяга была почему-то меньше.

Кардель зажмурился, накинул куртку на голову, закрыл лицо руками и бросился в дом. Его мгновенно оглушил грозный рев огня, за которым можно было различить жалобное потрескивания горящего дерева и звонкие выстрелы лопающихся бутылок. Пузырящийся потолок над головой, точно он смотрит из глубины на поверхность моря.

В городе пожар называют «красный самец». Кардель видел этого красного самца и раньше, когда служил во флоте. Соседний фрегат загорелся, не выдержав совместного жара раскаленных русских ядер. Огонь – живое, злобное существо. Он ждет своего часа, притворяясь прирученным в печах и каминах, ждет долго и терпеливо. Ждет, когда можно будет разом собрать все долги и отплатить за все обиды.

Спасает только одно – бегство.

Но бежать Кардель не имеет права.

26

Эрик Тре Русур стоит под деревом – на расстоянии от Хорнсбергета в воздухе разлита приятная теплота. Рядом – неглубокое, не больше локтя глубиной, полусгнившее корыто для овечьего водопоя. В нем еще есть вода. Время от времени Эрик едва-едва касается ее ладонью и любуется, как прогибается под рукой тонкая пленка. Во внезапно вернувшейся избирательной памяти возник показанный домашним учителем опыт. Тот клал в стакан кусочек бумаги, на него пристраивал иголку и писчим пером осторожно, начиная с краев, топил бумажку. Происходило чудо: тяжелая железная иголка не тонула. Оставалась, как ни в чем не бывало, лежать на поверхности. Закон Лапласа, важно произносил учитель, подняв указательный палец. Поверхностное натяжение.

Он смотрит, как одно за другим падают стропила, как прогибается и валится, разбрасывая каскады искр, крыша. Даже сюда долетают мотыльки остывших искр.

Его охватывает нетерпение, он переминается с ноги на ногу. Да, он сделал то, что должен был сделать… но что дальше? Разве не должна она появиться где-то здесь, рядом? Подойти, обнять, прикоснуться к его губам в давно обещанном поцелуе? То и дело поднимает он руку и ощупывает онемевшие губы. Сумеет ли он оценить этот поцелуй? Вернется ли волшебное чувство, когда-то навсегда переменившее его жизнь?

– Эрик?

Эрик сильно вздрогнул – на плечо легла чья-то рука. Он резко повернулся – знакомая фигура. Бледный и тощий, это же он… тот, кто открыл ему глаза, достучался до погасшего сознания. Провозвестник Истины. Губы Провозвестника шевелятся, он беспрерывно повторяет его имя, что-то торопливо говорит… но Эрик быстро теряет к нему интерес и вновь поворачивается к горящему дому.

Пришелец не оставляет его в покое, дергает за рубаху, обходит кругом и встает перед ним, мешает смотреть на пожар. Внезапно переходит на жесты: изображает кресало, вспышку огня… а это что? Вопросительно уставленный на него палец: это сделал ты?

Эрик согласно кивает – да, да. Это сделал я.

Наконец-то незваный гость оставляет его в покое. Теперь он не более чем колеблющееся в потоках раскаленного воздуха продолговатое пятно на фоне пылающего дома. Он выкрикивает чье-то имя – на этот раз не его. Кого-то другого.

27

Кардель накинул на голову куртку – грубая ткань все же немного остужает раскаленный воздух. Можно дышать. С трудом, но можно. Преодолевая боль от ожогов и страх неминуемой смерти, заставил себя припомнить внутреннее расположение дома. Помчался на второй этаж по чудом устоявшей лестнице и оказался на той стороне дома, которая пока еще не была охвачена пожаром. Краска уже начала пузыриться, обои свернулись и потемнели, под потолком шевелилось густое облако дыма, но открытого огня пока не было.

Теперь он точно вспомнил, куда ему надо. Пригнувшись, рванулся вперед.

Он жадно хватает воздух, но впустую – огонь, похоже, высосал из воздуха весь кислород. Задыхаясь, опустился на колени и пополз. У самого пола легче, хотя доски пола очень горячие – по-видимому, снизу они уже охвачены огнем.

Под ним всего два дюйма древесины. Ему даже показалось, что он слышит натужный скрип прогибающихся балок перекрытий. В любую секунду они могут не выдержать, и тогда он рухнет в полыхающую адским пламенем преисподнюю.

Толкнул дверь. Только бы не ошибиться.

Нет. Не ошибся. Та самая комната. Две колыбельки стоят так, как и стояли. Кардель на ощупь схватил подмышку два крошечных завернутых тельца и ринулся назад, моля Бога, чтобы обратный путь все еще оставался более или менее свободным.

В коридоре сквозь щели в разошедшихся от жара досках пола тянул раскаленный сквозняк. Он вдохнул, опустился на пол и сделал глубокий, как мог, вдох. В груди загорелось, но надежда есть: должно хватить.

Помчался к лестнице и внезапно почувствовал: что-то не так. Его ноша… чересчур легка. Он здоровой рукой ощупал головку… это, наверное, Карл. У него волосы короче, чем у сестренки. Чего-то не хватает, что-то он забыл, что-то важное… может, любимую тряпичную кошку мальчика, без которой он никак не хотел засыпать? Неужели выронил?

Кардель присел, ощупал пол и вскоре нашел – но никак не то, что ожидал. Что-то маленькое… ножка или ручка. Обугленная детская ножка. Нет, кажется, ручка.

Сознание путалось. Нет… конечно, не то и не другое… Жар сделался невыносимым, языки пламени совсем близко. Сил подняться уже не было. Он покрепче обнял сверток и мешком скатился с лестницы. Нет… опять что-то потерял. Жалобно воя, Кардель пополз назад. Вслепую что-то прилаживал, поворачивал, пытался придать детям утраченный облик. Но руки не слушались, деревянный протез никак не хотел подчиняться его воле, культя дергалась от боли. Что он ни делал, получалось только хуже.

И сообразил, что бредит, только когда заставил себя на долю секунды открыть глаза. Никакие не ручки, не ножки – на полу валялись уже истлевшие головешки.

Еще несколько секунд – и конец.

Надо уходить. Он приоткрыл одеяльце – и понял: уходить он никуда не хочет. Надо тут же покончить с этим кошмаром. Последнее усилие – и можно ни о чем и никогда больше не думать.

Попробовал заставить себя не двигаться с места. И удалось бы, если бы не загорелись волосы. Кардель начал здоровой рукой бить себя по голове, чувствуя, как лопаются на голове пузыри и по вискам течет сукровица, – и понял: желание выжить преодолеть невозможно.

Кому, как не ему, это знать.

28

Босые ноги в ранах и ушибах, но она боли не чувствует. Бежит – долго и отчаянно.

И только взлетев на вершину холма и увидев знакомую долину, Анна Стина остановилась и замерла от ужаса.

Красивый, ухоженный дом, дом, где она оставила своих детей, больше не существует.

На его месте… что-то непостижимое, бесформенный багровый скелет, иногда темный, иногда внезапно разгорающийся, когда ветру приходит в голову поработать кузнечными мехами и раздуть еще затаившееся в чреве пожарища пламя. Линдворм[50]50
  Вымышленное существо, дракон, лишенный крыльев и задней пары лап.


[Закрыть], впавший в дрему после сытной трапезы. Двуногий дракон начеку: время от времени вспыхивают зловещим пламенем его огненные глаза.

Тропа серебрится в свете луны. На яблони, те, что ближе к дому, наброшена алая паутина тлеющих веток.

Она очень устала, глаза застилают слезы… вся картина кажется призрачной, невозможной в реальном мире, и на секунду возникает надежда – уж не игра ли это искаженного бесконечными ударами судьбы воображения? Она вспомнила отправляющийся в плавание кораблик из древесной коры, вспомнила музыкальный, неотразимо заразительный детский смех.

– Майя?

Она повторяет их имена раз за разом.

– Майя? Карл?

Ночи нечего ей ответить.

29

Он ждет.

Воздух остывает. Пожар постепенно выдыхается, дом скорее тлеет, чем горит. Только иногда, как напоминание о былом величии, вырывается к небу длинный язык пламени, и тут же, обессилев, гаснет.

Через холм перевалила пожарная телега, запряженная старым жеребцом, приучившимся за годы службы не бояться огня. Несколько человек неторопливо развернули кожаные шланги, в ход пошли топоры и пилы – валят деревья, обрубают сучья, мочат в воде и неутомимо хлещут по земле, гася отлетевшие головешки, – дождя не было уже несколько дней, сухая трава может загореться как дважды два. Дом уже не спасешь, надо предотвратить лесной пожар. В воздухе по-прежнему летают невесомые бабочки пепла.

Внизу, в долине, на фоне тлеющих стен появилась странная, похожая на призрак, тень. Покачиваясь и, очевидно, без всякой цели, перемещается она вдоль сгоревшего дома. Постепенно движения становятся более осмысленными – и тень направляется к нему, к Эрику.

Наверняка не человек. Монстр, порождение огня. Снова почему-то вспомнил наставительную интонацию учителя Лундстрёма: продукт горения. Голова дымится, черное лицо, вместо одежды – обугленные тряпки. И самое страшное – левая рука. Она будто светится изнутри красным адским светом. Как это может быть?

В нескольких шагах призрак останавливается. Эрика охватывает необъяснимое волнение. Какое-то чувство, которому Эрик и сам не может подобрать название, подсказывает: вот она. Вот она, его награда. Неважно, что глашатай прибыл в таком странном обличье.

Посланник счастья подходит к нему вплотную и поднимает его на руки, как маленького ребенка. У Эрика кружится голова от счастья, ему теперь кажется, что и он сам – одна из искр, постепенно гаснущих в ночном небе, один из этих мучнистых мотыльков.

И вода… холодная вода. Как он туг оказался? Как он оказался в этом корыте? Непреодолимая сила толкает его вниз. Впрочем, ошеломившие поначалу ледяные объятья уже кажутся желанными – здесь царят мир и покой. И только когда ему не хватает воздуха, тело его изгибается без всякого с его стороны приказа, само по себе, но что он может сделать с чудовищной силой, удерживающей его под водой? Свет от пожара пока еще достаточно силен, он различает жуткую гримасу на склоненным над ним лице…

Наконец не выдерживает, делает вдох и, захлебнувшись, внезапно понимает: это она! Это ее лицо!

Его переполняет счастье. Наконец! Она прекрасна, как влажный луг под лучами весеннего солнца. Это не огненный монстр, это она с улыбкой склонилась над ним, и он отвечает ей улыбкой.

Ему нечего больше бояться, что лицо потеряло чувствительность. В любую секунду, вот сейчас, сейчас… Сейчас их губы сольются в поцелуе.

Наконец-то он заслужил его, этот поцелуй.

30

Темп ускоряется, пальцы музыкантов бегают по грифам скрипок все быстрее и быстрее. Тихо Сетону уже трудно уловить мелодию в этих мгновенно изменяющихся и переплетающихся секвенциях, да и не надо – настолько заразительна скромная, но изящная задушевность пьесы. Девушка за пультом первых скрипок, в расцвете трогательной подростковой прелести, откинула волосы назад и завязала лентой, чтоб не дай Бог не упали на струны. Целиком ушла в музыку. Музыка владеет ее душой и даже телом – кажется, она танцует какой-то загадочный танец, раскачиваясь, подаваясь то вперед, то назад. Прекрасные глаза полуприкрыты, ни на секунду не отрываются от испещренного жирными точками и черточками листа с нотами. Наверняка ей кажется, что никого, кроме нее, в зале нет, она наедине с любимым каноном. Хотя голоса квартета постепенно переплелись так, что уже невозможно отличить один инструмент от другого.

И Сетон тоже, сам того не замечая, начал покачиваться в такт великого канона.

Кто-то осторожно потряс его за плечо. Колдовство исчезло, как его и не было. Сетон гневно повернулся на стуле – Яррик. Стоит на коленях рядом со стулом. Так же неуместен в этом зале, как блохастая дворняга. Почерневшая, ассиметричная физиономия. Распорядитель в ливрее, очевидно, пытался его задержать, но понял, к кому направляется этот жуткий тип, и остался стоять в растерянности у выхода. Подручный Сетона… лучше не искать на свою голову приключений.

Виолончелист сбился с ритма, послышались возмущенные возгласы публики, но ничто не помешало Яррику сообщить на ухо хозяину новость.

У Сетона закружилась голова. Он встал так резко, что уронил стул на колени сидящей позади дамы и чуть не упал, – и упал бы, если б не поддержал Яррик.

Погиб. Врагов у него – не счесть, никаких пальцев не хватит. Дождались своего часа. Можно не сомневаться – учуют добычу, сразу соберутся в стаю. Если уже не учуяли. Его цитадель, неприступная крепость исчезла, как ее и не было, – неважно, случайно или по злому умыслу. В глазах потемнело.

Выход один – бежать.

Они пошли по проходу. Гости начали перешептываться – его состояние нельзя было не заметить. Многие злорадно ухмылялись.

Над Дворцовым взвозом спокойно сияли звезды. Они поспешили скрыться в ближайшем переулке – там никого нет, кроме теней. Тени не одобряют и не осуждают. Тени равнодушны.

А в Городе между мостами не стихает колокольный звон. Колокола точно перекликаются, напоминают друг другу о приближающейся опасности. Три болезненных возгласа – и короткая тревожная пауза. Три – и пауза.